Читаем Метель онлайн бесплатно

Недоросль – молодой дворянин, не достигший совершеннолетия и не поступивший еще на государственную службу.

«Толковый словарь русского языка»

под редакцией Д.Н. Ушакова

Ваша воля исполнена: я – император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных.

Император Николай I

Письмо Константину Павловичу

(14 – 16 декабря 1825)

Но все-таки они еще щенки, а щенок готов утопиться, лишь бы укусить луну в воде.

Редьярд КИПЛИНГ «Книга джунглей»

1

От угольного дыма першило в горле.

Пароход (русское слово уже прочно вошло в морской обиход, напрочь вытеснив модные иностранные «пироскафы» и «стимботы») «Елизавета» бодро шлёпал плицами через Маркизову лужу1, выгребая против ветра – сразу же по выходу из Кронштадта потянул ост-зюйд-ост, и матросы торопливо побежали по вантам, сворачивая парус, а потом из трубы густо повалил дым, проснулась, зачухала где-то в глубине бывшей тихвинской барки машина, колеса с натугой провернулись раз, другой и потом заработали с мерной настойчивостью, словно часовой механизм.

Влас покосился на подвязанной к рее парус – не оседает ли на нём угольная копоть. Труба на «Елизавете» была одновременно и мачтой, и идти сразу и машиной и парусом она никак не могла. Известно ведь, угольная копоть штука такая – въестся намертво и ничем её потом не выбьешь, не выведешь. Но рею из-под парусинового навеса над палубой (кажется, во Франции подобные навесы зовут маркизами – не на флоте, конечно), прикрывающего сиденья (язык не поворачивался назвать их морским словом – банки) с пассажирами от солнца или дождя, видно не было. А вытягивать шею или вставать не хотелось. Тем более, что справа ноги кадета Смолятина упирались в поставленные одна на другую две громоздких корзины, которые внёс при посадке на палубу дюжий слуга в ливрее – сейчас он сидел у самого борта за спиной у Власа, поодаль от чистой публики, а корзины стояли под присмотром его хозяйки – тучной дамы на пятом десятке в мантилье и широком капоре. Она то и дело косилась на окружающих пассажиров и укоризненно поджимала губы. Влас не знал, что находится в её корзинах (они были закрыты плетёными крышками) и знать, в общем-то, не хотел, но судя по тому, что дама не согласилась сдать их в трюм и не доверила даже собственному лакею, должно быть, везла она что-нибудь ценное. А может и наоборот – сущую чепуху, о которой думала сама, что это невероятная ценность.

Кают на «Елизавете» не было – большое неудобство, если подумать. Впрочем, даже на шести узлах хода, хоть машиной, хоть под парусом, пароход будет в Галерной гавани уже через три часа после выхода из Кронштадта. При таком близком расстоянии каюты на пароходе и вправду ни к чему.

Корзины можно было бы обойти, но спереди проход загораживал обшитый серой парусиной чемодан, достаточно большой, чтобы его хозяин, господин средних лет в статском (жемчужно-серый сюртук, такая же крылатка нараспашку и чуть сбитый на затылок боливар, обтянутый пепельным шёлком) не мог засунуть его под банку, как это сделал со своим рундуком Влас. Господин был по какой-то причине без слуги, хотя по его виду нельзя было сказать, что он терпит какие-то денежные затруднения либо не владеет ни одной крепостной душой, в отличие от Власа или хоть кого из его семейства, к примеру, хоть отца с матерью взять, хоть брата Аникея, хоть и его самого, кадета-второгодку. Старичка, – подумал Влас с усмешкой.

Впрочем, быть старичком ещё предстояло научиться. После того, как зимой сменился директор, и место Петра Кондратьевича заступил адмирал Рожнов, кадет и гардемаринов развели по разным ротам, собрав их по возрастам. И теперь цукнуть баклажку старшим стало труднее, чугунному пришлось бы заглянуть для этого в другую спальню. Цук, разумеется, от этого не прекратился, но значительно уменьшился, отчего вторая половина учебного года для Смолятина и его ровесников показалась гораздо легче первой. Что-то будет теперь?

Он прерывисто вздохнул и, чтобы отвлечься, вновь покосился на трубу, даже чуть наклонился, чтобы поднырнуть взглядом под край маркизы.

Дама рядом вновь поджала губы и окатила Власа таким подозрительным взглядом, что она миг ощутил себя бульвардье, уличником – вроде Яшки-с-трубкой.

– Что ты там пытаешься высмотреть, кадет? – насмешливый голос заставил его вздрогнуть и бросить взгляд влево.

Старший лейтенант смотрел пытливо и с интересом, чуть надвинув на лоб фуражку, глаза посмеивались.

– Верхний край трубы, Николай Иринархович, – вздохнул Влас, вновь садясь прямо и отвечая даме дерзким взглядом, таким, что она беспокойно завозилась и покосилась на свои корзины. И вправду, золото она там везёт, что ли? – неприязненно подумал кадет.

– Зачем? – смешинки в глаза Завалишина стали заметнее. Он чуть шевельнул правой ногой, смыкая каблуки башмаков, уложил поперёк колен красный сафьяновый портфель – что лежало внутри, Власу было невдомёк, знал только, что старшего лейтенанта командировал в адмиралтейство из Кронштадта его начальник. Зачем? Какое мне дело, в конце концов? – мысленно махнул рукой Влас.

– Парус жалко, – честно сознался кадет, отводя глаза. – Закоптит его напрочь. Он прямо над самой трубой…

– Да, ты прав, – за время совместного плавания старший лейтенант давно и прочно стал называть Власа на «ты», и кадет и не думал протестовать – невелика пока что он сошка, чтобы требовать от офицера обращения на «вы».

– А вот мой брат, мичман Аникей Смолятин, считает, что за пароходами будущее, – вспомнив зимний разговор с Аникеем на Стрелке, ляпнул вдруг Влас. – И что скоро по морям побегут пароходы с пушками. Как вы думаете, ваше благородие, он прав?

– Думаю, да, – не раздумывая, ответил Завалишин. – Умён твой брат…

– Будущее? – по-прежнему недоверчиво переспросил кадет. – За чем будущее? За этим… болдырем самовара с водяной мельницей, прошу прощения у господина лейтенанта за грубое слово?

– Именно так, – губы старшего лейтенанта тронула усмешка. – За этим болдырем самовара с водяной мельницей… метко ты сказал, язва ходячая.

Влас, не обращая внимания на насмешку в голосе Завалишина, вновь покосился на трубу парохода и недоверчиво покачал головой.

– Напрасно сомневаешься, кадет, – у губ Завалишина вдруг залегла странная морщинка, словно ему было не очень приятно говорить о чём-то важном. Неприятно, но нужно. – Читал я одну работу, Николаша Бестужев писал…

– А, знаю! – перебил его Влас, мгновенно вспомнив зимний разговор с братом, и тут же покраснел до слёз, осознав свою оплошность – кадету офицера перебивать не следовало.

– Ну-ка, ну-ка, – подбодрил старший лейтенант. – Что знаешь?

– «Нечто о пароходах»?!

– Да, она, – кивнул Завалишин. – Неужели читал?

– От брата слышал, – понурился кадет. – Только вот…

– Ну-ну, – снова весело подбодрил офицер.

– Нет, ну… – неуверенно протянул помор. – Одного, конечно, у парохода не отнимешь – этот самовар может и против ветра ходить, как вот сейчас, и в полный штиль. Но вот в бою… не ошибся ли господин Бестужев?

– А что – в бою? – Николай Иринархович вопросительно поднял брови, отчего его фуражка смешно приподнялась над высоким лбом. Влас замялся, не решаясь сказать, но офицер смотрел ободряюще, и кадет решился:

– Может быть, я и не прав, – осторожно сказал он – в конце концов, Завалишин старше и умнее его, мальчишки. – Но мне кажется, что эти вот колёса громадные – плавучая мишень. Несколько попаданий пексановыми бомбами2 – и пароход не сможет двигаться.

– Да, такая опасность действительно есть, – кивнул одобрительно старший лейтенант. – Зришь в корень, юнга. Но мы уже скоро сможем проверить это на практике…

– Мы?! – кадет удивлённо распахнул глаза и тут же спохватился. – Простите, что перебил, Николай Иринархович.

– Ну не мы, – с лёгкой извиняющей улыбкой поправился старший лейтенант. – Проверят англичане… ты же знаешь моего среднего брата Митю?

– Дмитрия Иринарховича? – подхватил Влас обрадованно. И тут же вспомнилось прошлогоднее – и водный разгул седьмого ноября, ледяной ливень с бешеным ветром, худая человеческая фигурка на Гром-камне, гальюн шхуны качается под ногами, и офицерская фигура на носу вельбота: «Дмитрий Иринархович!». – Конечно, знаю!

– Он во время кругосветного плавания «Крейсера»…

– «Крейсер» ещё не вернулся, – вставил Влас и покраснел. – Простите ещё раз, ваше благородие…

– Учись быть сдержанным, кадет, – мягко и назидательно сказал старший лейтенант. – Так вот, Митя… Дмитрий Иринархович в Англии был на лондонской верфи Ротерхайт, там строится боевой пароход.

– Ого, – кадет вытянул губы трубочкой, словно собираясь присвистнуть. – Для английского флота?

– Нет, для греков, – старший лейтенант помолчал мгновение. – Строят мастер Дэниэл Брент и капитан Фрэнк Хастингс на деньги лондонского филэллинского общества, скоро и закончат, пожалуй. Два гребных колеса, оснастка шлюпа, узлов шесть машиной давать будет. А вообще первыми успели ещё американцы, в Северо-Американских Штатах ещё десять лет назад первый военный пароход «Демологос» на воду спустили, у него даже и парусов не было. Но он на войну с англичанами не успел3, и сейчас в американском флоте служит. А вот пароход Брента и Хастингса – этот в бой точно пойдёт. Если война в Греции к тому времени не закончится.

– А как вы думаете, Николай Иринархович, Россия в эту войну вмешается? – жадно спросил вдруг Влас, понимая, что пока есть возможность спрашивать – надо спрашивать.

– Думаю, что это неизбежно, – после короткого молчания ответил старший лейтенант. Он хотел сказать что-то ещё, но тут его перебил сидящий напротив господин в сером, который уже давно прислушивался к разговору офицера и кадета и, наконец, видимо, улучил момент, чтобы вмешаться.

– Не самое умное будет решение, – хмуро сказал он, глядя поочерёдно то на кадета, то на старшего лейтенанта. – Обрушить всё здание Священного Союза ради каких-то филэллинских фантазий… вольно было матушке Екатерине Алексеевне мечтать о греческом престоле для нынешнего цесаревича… сейчас обстановка не та совершенно.

Завалишин нахмурился, окинул господина в сером неприветливым взглядом.

– А вы, сударь, собственно…

– Роман Сергеевич Воронцов, – представился визави. – Нет, я не родственник тех самых Воронцовых, всего лишь однофамилец. Простите, что вмешиваюсь, не удержался…

– Николай Иринархович Завалишин, – представился в свою очередь офицер и кивнул на мальчишку. – Кадет Морского корпуса Влас Смолятин. Так почему же вы считаете ошибкой возможное вступление России в войну?

– Я уже назвал вам причины, господин старший лейтенант, – чуть холодновато ответил Воронцов. – И не я один так считаю…

– Но ведь греки – наши единоверцы! – не стерпев, перебил Влас и опять смутился, на этот раз почти до слёз. Но извиняться на этот раз не стал. – Они нам помогали при Екатерине Алексеевне, дважды воевали на нашей стороне! Да и государь Павел Петрович…

– Как же, как же, Республика Семи островов, помню, – охотно подхватил Воронцов. – Но вы, я думаю, кадет, помните, чем закончилось дело?

Ещё бы не помнить – наслышан от отца, как он и его товарищи дрались в Адриатике с французами и турками. Влас насупился и смолчал.

– Вы сказали, что считаете так не вы один, – напомнил Завалишин, глядя на Воронцова неотрывно.

– Да, – спохватился тот. – Мой дальний родственник… Вяземский Пётр Андреевич, я думаю, вы слышали о нём… так вот, он рассказывал мне, что получил письмо от литератора Пушкина, ещё из Одессы…

– Пушкин, – чуть озадаченно сказал старший лейтенант. – А! «Руслан и Людмила»!

– Да, именно он, – подтвердил Воронцов, и в его серых глазах зажглись странные огоньки – словно он был чем-то невероятно доволен. Или горд. – Я сам это письмо не читал, но Пётр Андреевич мне его пересказал.

Он вытащил откуда-то из внутреннего кармана конверт, вынул из него лист бумаги, прищурился, стараясь разобрать слова и нараспев прочитал:

– С Греции мне тошно. Можно рассуждать о судьбе греков, как про мою братью негров, можно и тем, и другим желать освобождения от неволи. Но чтобы все просвещенные европейские народы бредили Грецией – непростительное ребячество. Иезуиты натолковали нам про Фемистокла да Перикла, а мы и вообразили, будто пакостный народ, сплошь разбойники да лавочники, и есть законнорожденный их потомок и наследник их славы.

Несколько мгновений молчали, потом Влас вдруг воскликнул:

– Пусть так! Но если государь прикажет идти воевать султана, пусть даже и за этих вот препустых разбойников – я готов!

Воронцов в ответ только сумрачно усмехнулся и смолк.

К Галерной гавани подходили под дождём – ост-зюйд-ост всё-таки притащил ненастье. Пароход, захлёбываясь в прибрежной зыби, два раза заходил на швартовку, и, наконец, добрался до пристани. Матросы волокли концы, наматывая их на битенги, пробковые кранцы гулко ударили о набережную, упал трап, и пассажиры один за другим наконец потянулись на выход.

Спустившись по трапу и впервые за месяц плавания ощутив под ногами твёрдую землю, Влас в первый миг даже пошатнулся, но тут же овладел собой. Выпрямился и поворотился к Завалишину.

– Куда ты сейчас, кадет? – под козырьком фуражки глаза офицера смеялись.

– В корпус, ваше благородие. Разрешите идти? – лихо откозырял кадет и дождавшись ответного козыряния старшего лейтенанта, крутанулся через левое плечо, подхватил рундук и зашагал по набережной.

Впрочем, отошёл он недалеко – до Большого проспекта от гавани было рукой подать, а там всегда можно поймать ваньку и тогда до Корпуса прямая дорога. Поэтому спешить было некуда – когда ещё выдастся время для прогулки. Он остановился у парапета набережной, поставил рундук на брусчатку и глянул по сторонам.

Направо во всю ширь за кроншпицами распахивалась синью Маркизова лужа – какой простор! И какая теснота после Северного моря, даже и после Балтики и Беломорья. Над заливом быстро таяли облака – короткий летний дождь уже прекратился. Налево – шпиль Троицы4 вздымался среди доходных домов Большого проспекта, прямой перспективой уходящего через весь Васильевский остров до самой Первой линии и Биржи. Если приглядеться, то можно и разглядеть в конце перспективы колонны Стрелки – едва видны над кровлями. В самом начале проспекта рядами стояли извозчики – ждали пассажиров, заранее зная время прихода «Елизаветы», съезжались со всего острова, спорили из-за очереди, кому первому брать пассажира. Пароходом из Кронштадта приезжал обычно народ денежный, и среди извозчиков Васьки было делом чести подхватить пассажира с «Елизаветы».

А прямо…