Читаем Место встречи онлайн бесплатно

…И опять ему снилось, что он хочет спать.

Поджав ноги к подбородку, Паленов свертывался калачиком, чтобы казаться незаметным, старался не шевелиться, не дышать и с тоской понимал, что все равно и дышит, и шевелится, и делает еще что-то такое, что обязательно обнаружит его. И таким он себе слабым и беззащитным представлялся во сне, что обидеть его, думалось, мог любой и каждый, хотя бы только потому, что слабее и беззащитнее его никого уже не было.

«Господи, — думал он, повторяя бабушкину молитву, сотворенную ею в подневольное время, когда они были под немцами, — не надо нас трогать, мы никакого зла никому не сделали. — А потом уже у него шли слова собственного сочинения: — Я и дальше ничего плохого не сделаю. Только вот тихонько полежу. — И тотчас звал: — Бабушка», — хотя даже во сне не забывал, что бабушка умерла еще по весне.

Ему становилось совсем тревожно и неуютно, как будто лепился он к краю ильменской теснины, под которой денно и нощно лизали обглоданные камни вечные воды. От страха и неприкаянности хотелось ему горько поплакать, но слез не было, и он даже в видениях не знал, как это сделать, чтобы заплакать, сжимался еще больше, боясь, что именно сейчас его потревожат. Надеясь, что пробуждаться все-таки не надо, Паленов медленно и осторожно открывал глаза, как бы силясь оглядеть себя со стороны в этой бесконечной тревоге. «Будь не ладна такая жизнь», — продолжал думать он уже въявь, опять-таки подражая бабушке и чувствуя, как начинает тяготиться жалостью к себе, которую растревожил в нем сон. Помнилось ему, что в раннем отрочестве снился он себе только сильным; теперь же, когда плечи раздвинули семнадцатую весну, стал он приходить к себе по ночам маленьким и беззащитным и мало-помалу начал стыдиться своих снов. «Небось и нынче погонят на болото, — подумал Паленов, окончательно освобождаясь от сна. — А ботинки небось еще не высохли. А бушлат еще не почищен». И он начинал обдумывать, как бы это простудиться и полежать с недельку в лазарете, где и койки в один ярус, и вставать не надо, и вообще рай небесный, потому что и кормят там лучше, и нет никаких построений и учений, и читать можно вволю.

«А что, если чихнуть на все, подать рапорт и совсем уйти на гражданку?» — украдкой вопрошал Паленов себя и тотчас же гнал прочь эту тревожную и, как ему думалось, злую мысль, потому что на гражданке ему и подавно некуда было приклонить голову. Он переставал терзать себя вопросами и начинал соображать, как бы это половчее натянуть под одеялом брюки и носки, чтобы до того, как погонят на улицу делать зарядку, успеть заправить койку.

Не шевелясь, Паленов скашивал глаза к двери, где на столе у дежурного по роте под колпаком из газеты горела лампа, и пытался рассмотреть, который же теперь час, но дверь, над которой висели часы, далеко, а лампа из-под колпака цедила что-то едва похожее на свет, и Паленов мысленно махал на все рукой — «а… была не была», — проворно стаскивал с тумбочки брюки и, стараясь не шуметь, натягивал их на себя.

Он замечал, что и левый сосед, Венька Багдерин, и сосед справа, Евгений Симаков, тоже ворочались под одеялами, просовывая ноги в штанины, и весь кубрик как-то странно шевелился и двигался, словно влезал в непросохшие за короткую ночь брюки. Зачем это делалось — они и сами не знали, но, может быть, в такие вот сырые и серые ночи в них прорастали службисты в хорошем понимании этого слова, чтобы потом составить костяк флота. Сколько там было времени на новеньких корабельных часах, подаренных матросами с линкора «Октябрьская революция», Паленов не знал, но, натянув еще и тельняшку, незаметно засыпал, и ему снова снилось, что он хочет спать. Этот сон преследовал его, как наваждение, и ему уже казалось, что он никогда не выспится, так и будет жить в состоянии этого странного предчувствия отдохновения от самого себя. «Мы же никакого зла никому не сделали», — снова начинал он молить какого-то своего бога и с этим неожиданно просыпался.

Над лампой у дежурного уже не было шутовского колпака, она светилась неярко, но ровно, и в кубриках оставались только темные углы, да в окнах стыли незрячие синие льдинки. Возле стола разговаривали, и среди этих негромких, словно бы стертых, голосов Паленов различил и устало-глухой рокот ротного старшины-мичмана Крутова Михаила Михайловича — дяди Миши, радостно-оживленный тенорок ротного командира капитан-лейтенанта Кожухова и еще чей-то притушенный бас, принадлежавший, видимо, какому-то большому чину, потому что когда слышался он, то остальные голоса словно бы почтительно расступались и стыдливо тушевались.

Голоса эти потоптались на месте и двинулись вдоль коек, которые двумя рядами, взгромоздившись одна на другую, как нары, выстроились вдоль осевой линии кубрика, оставив возле стены и окон проходы. Паленову бы следовало притвориться, что он спит, но черт дернул открыть глаза, чтобы получше разглядеть, кто же это осчастливил их своим посещением, и неожиданно он встретился взглядом с блестяще-черными, упрятанными в тень глазами командира учебного отряда капитана первого ранга Пастухова. Он внимательно так поглядел на Паленова и словно бы споткнулся, усмотрев что-то противное установленному порядку.

— Это что такое? — спросил он, ни к кому не обращаясь, глядя прямо перед собой, наперед зная, что его и услышат, и поймут так, как надо, а, услышав, тот, кому положено это сделать, даст точное разъяснение.

— Это юнги, товарищ командир, — почтительно ответил капитан-лейтенант Кожухов.

— Оставьте ваши остроты, Кожухов, для более уместного времени. Я сам вижу, что это юнги. Но я хотел бы знать, где их платье? Почему оно не на тумбочках?

Капитан-лейтенант Кожухов тоже как будто споткнулся и, отступив в сторону, ловко так пропустил вперед себя мичмана Крутова Михаила Михайловича. Тот косолапо ступил по проходу и шаг, и другой, и сам же словно бы удивился:

— С вечера на тумбочках было, а теперь поди знай, где оно, — приподнял край одеяла и даже обрадовался: — А вот оно где.

Паленов зажмурился и сделал вид, что спит непробудным сном и никакие силы не в состоянии оторвать его от подушки.

Командир отряда капитан первого ранга Пастухов с минуту немо смотрел на Паленова, аккуратно одетого под одеялом по полной форме, и неожиданно бас его сорвался и рассыпался свистящим шепотом, как гудок, которому не хватило пару.

— Та-ак. Значит, вот как. А ну, ротный, сыграйте-ка им боевую тревогу. И всех на плац. Живо!

Капитан-лейтенант Кожухов как будто только и ждал этого, встрепенулся и ликующим голосом ударил вдоль коек:

— Команде вставать! Боевая тревога!

Паленов толком даже не понял, что произошло, рывком скинул себя с койки, просунул ноги в ботинки и кинулся к вешалке, возле которой началось вавилонское столпотворение. Юнги уже привыкли к тому, что что-то одно должно неумолимо следовать за чем-то другим, — скажем, после гимнастики они умывались, заправляли койки и прибирались, а уж потом только строились на завтрак, на тактические занятия, и этот порядок казался им уже незыблемым и не мог быть никем нарушен, но его взяли и нарушили, и все пошло кувырком, пока старшина роты мичман Крутов Михаил Михайлович неожиданно светлым голосом, очистившимся от хрипатых зазубрин, не подхлестнул:

— Выходи строиться… По трапу только бегом.

Подхватив карабины с противогазами, застегиваясь на бегу и поправляя бескозырки, которые еще не были окантованы ленточками и поэтому носили презрительное прозвище — чумички, юнги горохом посыпались вниз.

Паленов беспричинно развеселился — правду говорят, что смех без причины признак дурачины — и загорлопанил, выбегая в сырую утреннюю синеву:

— Анархия — мать порядка.

И что-то еще должен был он прокричать, чтобы дать выход восторгу, неожиданно овладевшему им, но из подъезда вслед за юнгами косолапо и споро вышел мичман Крутов, он же дядя Миша, — очень уж хотелось им повеличать его по-родственному — и хорошо так гаркнул:

— Становись!.. Равняйсь! Смирно…

По тому, как он сердито и твердо подавал команды, и по тому, как глубоко была напялена его мичманка — по самые уши, и по тому, наконец, что шинель он застегнул глухо, на все пуговицы, Паленов понял, что ничего веселого в их положении нет.

— Что нахохлились, адмиралы, полные и неполные? С каких это пор на флотах стали спать в портах? Командир отряда выразил нам свое неудовольствие.

Дядя Миша сказал «нам», и это значило, что неудовольствие выражено и ротному капитан-лейтенанту Кожухову, и ему, мичману Крутову Михаилу Михайловичу тоже, а раз так, то дело принимало скверный оборот: ротный, капитан-лейтенант Кохужов, щеголь и прекрасный службист, промахов — юнги уже знали — не терпел. Дядя Миша, правда, был, кажется, человек другого порядка, при случае мог кое-чего и не заметить, но, проходив в главных боцманах на линкоре и крейсерах побольше четверти века, тоже знал толк в службе.

— Молите богу, полные и неполные, что ротный дежурит по школе. Он бы вам показал, где раки зимуют. Ишь они — в портах спать. Тут флот, а не ночлежка, ясно вам, полные и неполные? — Юнги благоразумно промолчали, как будто это их и не касалось, как будто были они примерными, а их взяли да и выгнали на плац ни свет ни заря неизвестно за что. — Старшины смен, встать в строй, — и дядя Миша уже было подал новую команду, как вдруг словно бы опять споткнулся и для порядку пожевал губами: — Кто кричал: «Анархия — мать порядка»?

Строй легонько качнулся и замер, как будто став еще плотнее, и Паленов понял, что если промолчит, то его не выдадут и дядя Миша может потом гонять их по плацу хоть до второго пришествия — ребята останутся немы, но вечером в курилке, этой внеуставной кают-компании, они воздадут свое сами, и Паленов только на мгновение заколебался, сделал шажок вперед и другой и угасающим голосом сказал:

— Юнга Паленов…

Дядя Миша окинул его медленным взглядом, как будто прикидывая, на что он годен, тихо промолвил:

— Стать в строй, — и, сжав кулаки и приподнимаясь на носки, бросил в сырую синеву слова команды: — На-ле-у!.. На пле-чо!.. Шагом…

И они куда-то пошли, не очень понимая, кому и главное — зачем понадобилось, чтобы они куда-то шли в эту раннюю неприветливую пору, когда на улице так слякотно и мерзко, а в кубриках так тепло и сухо.

— Боже, — сказал идущий рядом с Паленовым Евгений Симаков, — покарай Англию.

— Вечером покараем, — ответил кто-то ему, и Паленов опять понял, что это касается прямо его, сумевшего дважды провиниться за одно утро, хотя первая провинность и не была собственно его, потому что едва ли не вся рота одевалась до побудки, но анархию-то провозгласил он, и, следовательно, что бы сегодня ни делалось, все падет на его голову, и так ему стало нехорошо, что он готов был выйти из строя и разреветься, но строй во все века уже тем был хорош, что из него просто так не выйдешь, и если подали команду «шагом марш», то и должно идти, а не стоять на месте, а если скомандовали «оправиться», то и оглядывай на себе амуницию, потому что потом-то это уже станет деянием наказуемым.

Возле проходной дежурный старшина, невольно жалеючи их, спросил:

— Куда вы, братцы?

И не успел дядя Миша ответить, как кто-то из юнг, спрятанный строем, ломая басок, серьезно так сказал:

— На защиту Петрограда.

— Разговорчики, полные и неполные…

Ворота распахнулись, и они оказались на тихой улице, в полном молчании прошагали ее, пересекли Ленинский проспект и через Западный форт вышли в чистое поле, местами покрытое грязноватым снежком, под которым лежала талая земля. Их развели по сменам, которые в учебной роте соответствовали отделениям, и началось:

— Танки слева!.. Отделение, к бою!..

Юнги плюхались на кочки, стараясь выбрать местечко посуше, но на острове Котлин в конце октября сухих кочек не бывало, любая напоминала губку, только что вытащенную из воды. Потом они куда-то бежали, кричали «ура-а», брали высотку за высоткой, и Паленов со всеми вместе и бежал, и кричал, и между тем думал: «За что? Кому это надо? Неужели никто не понимает, что это нелепо и жестоко?» А вместе с этим к нему пришла весьма простая мысль, которая ужаснула его своей простотой: чем больше будет этой нелепой жестокости, тем сильнее озлятся ребята, и вся эта озлобленность потом падет на его голову, и Паленов уже не знал, где его спасение: в том, чтобы поскорее все закончилось, или в том, чтобы это продолжалось бесконечно.

Только через час, когда они изрядно вымокли и вывалялись в грязи, дядя Миша опять построил смены в роту и повел в благословенный город Кронштадт, на благословенную улицу.

Утро понемногу расступилось, но в воздухе по-прежнему висел серый сумрак, и с неба сыпалась морось. Ботинки промокли и от налипшей грязи казались пудовыми, по спине вдоль хребта катился пот, в довершение всего до одурения хотелось есть, и уже думалось, что они никогда не придут к себе, а будут плестись и плестись по нескончаемой улице, мощенной скользким булыжником. И когда они уже подходили к школе Оружия, дядя Миша оглядел роту повеселевшими глазами и насмешливо спросил:

— Что носы повесили, полные и неполные? Выше голову, соколы. Запевай.

Юнги были обижены и некоторое время шли молча, тогда дядя Миша, тоже обидясь, негромко позвал, даже словно бы окликнул:

— Жигалин!

— Есть Жигалин, — ответили из строя.

— Давай нашу.

Жигалин шел где-то впереди, и Паленов не видел его, но ему показалось, что Левка Жигалин обязательно откажется запевать — он ходил в самодеятельность, и случалось, что ему иногда разрешали не петь в строю, — и тогда их снова завернут в поле. «Черт с ними со всеми, — ожесточаясь, подумал Паленов. — Вернемся в поле, зато покажем себя». А тем временем Левка Жигалин запел:

И рота дружно и облегченно подхватила:

Паленов подумал, подумал и решил не петь, только раскрывал рот, чтобы, как говорится, и неповиновение проявить, но в то же время и приказание не нарушить, и вдруг ощутил, что песня, как полая вода, увлекла за собою роту, а он остался один на бережку и никому до него не стало дела. «Эх вы, ленты-бантики, — подумал он не столько с сожалением, сколько с завистью, — эх, вы…» Незаметно за голосом он прочистил горло и тоже запел, сперва, правда, тихо, больше для себя, а потом забылся и распелся уже во все горло, как молодой петух, а Левка Жигалин, переждав мгновение, повел тем временем песню дальше: