Читаем Мешуга онлайн бесплатно

—    Пришел Мессия[1], и я воскрес из мертвых. Разве ты не читаешь новостей в своей газете, или, может быть, ты сам покойник? Тогда возвращайся в свою могилу.

—   Я живой, живой.

—   Ты называешь это жизнью? Торчать в прокуренном офисе, читая гранки? Это мог бы делать и труп. На улице весна, по крайней мере, по календарю. Ты заметил, что в Нью- Йорке не бывает весны — здесь либо мерз­нешь, либо подыхаешь от жары? Пойдем, пообедаем со мной, а то я разорву тебя на части, как селедку.

- Наверху ожидают гранки. Это займет всего пять минут.

Я не знал, как к нему обращаться, по-приятельски на «ты» или официально на «вы». Макс был почти на тридцать лет старше Его громкий голос был слышен в соседних помещениях, и мои сослуживцы-журналисты  заглядывали в открытую дверь. Они улыбались, а один из них подмигнул мне, вероятно, думая, что опять пришел какой-то псих. С тех пор, как я стал вести в газете колонку советов, у меня часто бывали странные типы — обезумевшие от горя жены исчезнувших мужей, молодые люди с планами спасения мира, читатели, убежденные, что они сделали какое-то потрясающее открытие. Один посетитель сообщил по секрету, что Сталин был перевоплощением Амана[2].

Я быстро дочитал гранки своей статьи «Уче­ный предсказывает, что люди будут жить до двухсот лет» и отдал их лифтеру, чтобы до­ставить на десятый этаж.

Когда мы вошли в спускающийся лифт, он был переполнен авторами и наборщиками, направлявшимися в кафетерий. Но Макс Абердам легко перекрикивал их голоса:

—   Ты что я в Америке? Где ты живешь — в загробном мире? неделями пы­тался добраться до тебя. Еврейские газеты везде одинаковы. Ты звонишь и просишь позвать кого-нибудь, они просят подождать у телефона, но ничего не происходит — про тебя забыли. Ты что, на луне живешь? Поче­му у тебя нет собственного телефона в твоем кабинете?

На улице я предложил пойти в кафетерий, но Макс возмутился:

—  Я еще не дошел до того, чтобы ходить туда, где мне придется носить поднос, как официанту. Эй, такси!

Мы забрались в машину, которая, миновав несколько кварталов, доставила нас к ресто­рану на Второй авеню. Водитель сказал нам, что он приехал из Варшавы и помнит Макса Абердама и его семью. Кроме того, он чита­ет мою колонку в газете. Макс вручил ему свою визитную карточку и дал большие чае­вые. У Раппопорта (в ресторане, который он выбрал) его хорошо знали. Нам показали столик, на котором стояли корзинка со све­жими булочками, салатница с отварным го­рохом и блюда с пикулями и кислой капустой. Официант улыбался нам, так как он то­же узнал Макса. Для себя Макс заказал апельсиновый сок и заливное из карпа, а для меня, вегетарианца, омлет с овощами. Пока мы ели, он закурил сигару. Он жевал, пыхал дымом и орал:

— Итак, ты стал в Америке колумнистом[3]! Я слышал, как ты болтал по радио в прошлое воскресенье о том, как подавлять эмоции и другую такую же чепуху. Друг мой, я, может быть, потерял все, но малость здравого смыс­ла у меня еще осталось. Хотя я сомневаюсь насчет моей головы, но я ничего не должен Всевышнему: с тех пор, как Он посылает нам Гитлеров и Сталиных, Он — Бог, не мой.

— Где ты был всю войну? — спросил я.

—Где я только не был. В Белостоке, в Вильно[4], Ковно[5], Шанхае, потом в Сан-Франциско. Я в полной мере испытал все еврейские несчастья. В Шанхае я сделался издателем.  Я издавал Мне известно все относитель­но гранок и набора. Мне приходилось самому стоять за наборной кассой, вручную доставая из нее литеры. То, что евреи спятили, я всегда знал, но что они додумаются основать  иешиву[9] в Китае, где станут разглагольствовать по поводу «яйца, которое было снесено в праздник», в то время, как их семьи запихивают в печи — этого я не мог себе представить. Я спасся благодаря тому, им мой бывший конкурент в Варшаве, соперник в бизнесе, добыл мне визу в Америку. Мои старые друзья оставили меня вариться там, где я был, а враг — спас. Ничто уже не удивляет меня.

Он стряхнул сигарный пепел в свое блюдце.

—   Если бы кто-нибудь предсказал мне, что я буду наборщиком в Шанхае, что евреи со­здадут свое государство, и что в Нью-Йорке стану спекулировать акциями, я бы над ним посмеялся. Однако все эти безумства произо­шли — если я не сплю. Ешь, Аарон, не трать время попусту. Во всей Америке не получишь чашку приличного кофе. Официант! зака­зывал кофе, а не помои!

Пока мы продолжали есть, он рассказал кое-что из того, что происходило с ним меж­ду 1939 и 1952 годами. Он оставил жену и де­тей в Варшаве в сентябре 1939 года и вместе со своим тестем и тысячами других мужчин бе­жал через Пражский мост по направлению к Белостоку, который уже был в руках больше­виков[10]. Там некоторые из писателей, которых он когда-то поддерживал субсидиями и подарками, донесли на него, как на капиталиста, фашиста и врага народа. Макса арестовали, и он был на волосок от расстрела в тюрьме на Лубянке, когда его узнал и спас бывший бух­галтер его фирмы, ставший партийным деяте­лем в КГБ. Макс уехал на восток и, в конце концов, после ряда удивительных событий, добрался до Шанхая.

Жена и две дочери Макса погибли в Штутгофе. Позже в Америке Макс встретил вдову скульптора из Сан-Франциско, чью работу он когда-то купил. Через две недели они по­женились.

—    Это было безумие, просто безумие, — орал Макс. — Должно быть, демоны ослепи­ли меня. Сегодня я стоял с ней под свадеб­ным шатром[11], а уже назавтра понял, что уго­дил в трясину. Я устал от скитаний. В Шан­хае у меня была женщина из Кореи, преле­стное создание, но мне не удалось взять ее с собой в Соединенные Штаты. Моя нынеш­няя жена, Прива, всегда больна и, кроме то­го, она психопатка. Убедила себя, что она медиум, который получает сообщения от духов. Она общается со своим мертвым су­пругом через стол Оуджа[12]. И еще рисует ду­хов. В Нью-Йорке я понял, что я опять до­ма — ведь все здесь, наши люди из Лодзи и Варшавы.

—  Я даже нашел дальнего родственника, очень богатого, настоящего миллионера, ми­стера Уолбромера. Он набросился на меня так, будто обрел своего потерянного брата. У него много домов, а также акций, которые он скупил давным-давно, после краха Уолл­-стрит[13], и теперь они поднимаются и поднима­ются. Он устроил мне большой заем, и я стал играть на фондовой бирже. Оказалось, что многие беженцы, которые получили неболь­шие денежные компенсации от Германии, не знают, что с ними делать. Я сделался их представителем. Я покупаю акции, облига­ции, государственные ценные бумаги, и как раз сейчас все это идет вверх. Конечно, ак­ции не будут расти вечно. Но, тем не менее, мои клиенты зарабатывают на своих долла­рах в три раза больше, чем если бы те лежа­ли в банке. Официант, этот кофе холодный, как лед!

—   Вы дали ему остыть, — сказал офици­ант.

Макс Абердам положил свою сигару, до­стал маленькую металлическую коробочку, вынул две пилюли и сунул их в рот. Потом взял стакан с водой, сделал глоток и сказал:

—   Я живу на таблетках и вере — не в Бо­га, а в мое собственное сумасшедшее везение.

Когда мы вышли из ресторана, я сказал Максу, что должен вернуться в редакцию, но он не хотел даже слушать об этом.

—    Этот день принадлежит мне. Я искал тебя не одну неделю. Даже подумывал дать объявление в газеты. В воскресенье, услы­шав тебя по радио, я решил отложить все дела и на следующий день взял такси и от­правился на Ист-Бродвей. Среди бела дня заползать под землю в метро, как мышь в но­ру, это не по мне. Большая часть моих клиен­тов — женщины, беженки из Польши, кото­рые так и не научились считать в долларах. В гетто и концлагерях они слегка свихну­лись. Я им объясняю, что беру себе процент с того, что дают банки, а они благодарят ме­ня, словно я филантроп, подающий милос­тыню. Совершенно не представляю, что эти компании производят — те, с чьими акциями имею дело. Мой брокер Хэрри Трейбитчер говорит мне, какие покупать, и я покупаю, какие продавать, и я продаю. Время от вре­мени я пытаюсь кое в чем разобраться, чи­таю финансовые газеты и так называемых экспертов. Наверное, я рискую. Ясно, что ра­но или поздно я разочарую своих сумасшед­ших клиенток, но обманывать женщин мне не впервой. Я все болтаю о себе. Как у тебя дела?

Мы продолжали идти по Второй авеню.

—   К сожалению, я тоже обманываю женщин.

Черные глаза Макса Абердама оживились.

—   То, что ты недавно говорил по радио, заставило меня подумать, что ты стал щепетильным проповедником, чем-то вроде аме­риканского святоши. Все, что Освальд Шпенглер[14] предрекал после Первой мировой войны, происходит после Второй. Перманентная революция Троцкого разворачива­ется на наших глазах. Является ли все это об­щественным движением или духовной смутой или результатом того, что Господь спятил, я не знаю. Пусть это решают про­фессора. Я знаю только то, что видят мои глаза.

—   И что же они видят? — спросил я.

—   Мир превращается в безумие, в мешугу. Это должно было произойти.

Макс Абердам вздохнул.

—   Мне нельзя много есть, — сказал он. — Сердце не качает как следовало бы. Но когда я вижу на столе еврейские блюда, то обо всем забываю. В этом смысле я похож на праотца Исаака. Когда Иаков подал Исааку блинчи­ки, и пирожки с начинкой, и каше варничкес[15], Исаак прикинулся слепым и дал Иакову благословение вместо Исава[16]. Женщины, деньга­ми которых я управляю, все слегка влюблены в меня. Тут уж я ничего не могу поделать. Они потеряли мужей, детей, братьев и сес­тер. Многие из них слишком стары, чтобы снова выйти замуж. Человек должен кого-нибудь любить, несмотря на то, что он или она истаивает, как свеча. Что же, пусть я бу­ду их жертвой. Не смотри на меня так: слава Богу, я не жиголо. Я приехал из их городов, из их мест. Я знал их семьи, говорю на их идише. К чему отрицать? Я тоже их люблю. Я из тех мужчин, которые влюбляются в каждую женщину от двенадцати до восьми­десяти девяти лет. Таким я был в юности, та­кой же и сегодня. Сколько неприятностей я пережил из-за этих влюбленностей и сколько причинил горя, знает только Тот, Кто сидит на седьмом небе и мучает нас. Я разговари­ваю с ними и рассказываю им сказки. Каж­дую из них я уверяю, что в моих глазах она все еще девочка. И это правда. Давно ли все они были молодыми? Только вчера. Некото­рых из них я помню по довоенным временам, а с некоторыми я спал. Они не желают полу­чать дивиденды по почте. Мне приходится вручать чек лично. Они хихикают и смущают­ся, как будто я их жених. Пойдем, тебе надо кой-кого увидеть.

—   Мне надо вернуться на работу.

—   Никуда ты сегодня не пойдешь, даже если встанешь на голову. Твоя газета не погибнет из-за того, что тебя не будет полдня. Прежде всего я хочу представить тебя Приве. Она мое несчастье, но она — твой предан­ный читатель. Она читает все до последней строчки, под которой стоит твоя подпись. Мне приходится каждое утро покупать газе­ту, иначе она вызовет демонов, чтобы пре­вратить меня в груду костей. Когда я сказал ей утром, что увижу тебя и, возможно, при­веду к нам, она была ужасно взволнована. Визит самого Аарона Грейдингера! Для нее ты только на одну ступеньку ниже Всемогу­щего. Она не раз говорила мне, что только ты удерживаешь ее в живых. Если бы не ты и твои писания, она бы давно покончила жизнь самоубийством, и я стал бы вдовцом. Поэто­му ты должен пойти со мной. Кроме того, мне надо вручить сегодня чек одной из моих кли­енток. Она тоже твоя читательница. Ты ее знаешь, она бывала в Клубе Писателей в Вар­шаве. Она была из тех, кого мы называли «ли­тературным приложением».

—   Как ее зовут?

—   Ирка Шмелкес.

—   Ирка Шмелкес жива! — воскликнул я.

—   Да, она жива, если это можно назвать жизнью.

—   А Юдл Шмелкес?

—   Юдл Шмелкес печет бублики в раю.

—   Ну, сегодня определенно день сюрпризов.