Читаем Месье онлайн бесплатно
Жан-Филипп Туссен
Месье
Роман
Вступление и перевод с французского И. Радченко
От переводчика
Опубликованный в 1985 году первый роман Жана-Филиппа Туссена "Ванная комната" произвел настоящий фурор и сразу сделал автора мировой знаменитостью: книгу наперебой расхваливали критики различных направлений, в том же году она была переведена на три десятка языков и экранизирована (фильм по своему второму роману "Месье" Туссен ставил уже сам и в настоящее время занимается преимущественно кино).
Ж.-Ф. Туссен, бельгиец по происхождению, блистательно образованный эстет, любивший похвастаться тем, что в шестнадцать лет завоевал титул чемпиона мира по скрэблу , стал тогда лидером целого направления молодых писателей, среди которых Франсуа Бон, Бертран Визаж, Жан Эшноз, Патрик Древе и другие. Литературоведы поспешили окрестить это направление "новым 'новым романом' ", тем более что большинство упомянутых авторов печатались в том же издательстве "Минюи", давшем сорока годами раньше жизнь 'новому роману'. Кстати, патриарх этой школы Ален Роб-Грийе в своей книге "Последние дни Коринфа" называет произведения Туссена в числе немногих, на его взгляд, великих, которые он разбирает на семинарах по французской литературе с американскими студентами.
"Новый 'новый роман' ", безусловно, дитя старого, и все же нетрудно заметить между ними разницу в целое поколение. Романисты эпохи постмодернизма менее всего склонны ломать традиционные структуры, напротив, они восстанавливают сюжет и иллюзию правдоподобия.
Название третьего романа Туссена "Фотоаппарат" вступает в полемический диалог с эстетикой "нового романа", формировавшейся под сильным влиянием кинематографа. Литературное творчество, по Туссену, есть, подобно фотографии, заведомо обреченная попытка зафиксировать вечно ускользающее мгновение, остановить бег времени. Его романы состоят из коротких (от полутора страниц до одного слова) фрагментов, разделенных пробелами, или паузами. В этих паузах между стоп-кадрами и течет то самое время, которое невозможно поймать, и пульсирует не поддающаяся фиксации жизнь.
А вот персонажи в кадре преимущественно статичны. Минимум движения, минимум слов, и в этом они похожие на писца Бартльби из одноименной повести Г. Мелвилла, отвечавшего на любые предложения: "Предпочел бы отказаться". По сравнению с туссеновскими речи, персонажей Беккета кажутся многословными и эмфатическими. Не случайно за упомянутой группой писателей закрепилось также название "минималисты" - термин возник в американском искусстве конца 60-х. Представители этого течения (оно называлось еще "холодным искусством" и "буквализмом") стремились достичь эффекта наипростейшими, "минимальными" средствами, скажем, создавая инсталляции из разложенных металлических прямоугольников или гладких, вертикально поставленных параллелепипедов.
Однако теории теориями, а язык Туссена, безукоризненно правильный и вместе с тем парадоксальный, полный скрытого юмора, заставляет нас забыть о литературоведческих "измах" и просто с удовольствием читать его небольшие, и в самом деле минимальные по объему, романы.
В тот день, когда Месье приступил три года назад к исполнению своих новых обязанностей, ему предоставили - отличная мысль - персональный кабинет на шестнадцатом этаже башни "Леонардо да Винчи". Кабинет был просторным и с приличным потолком. Сквозь голубоватое стекло широкого окна открывался вид на город. Толстое дымчатое стекло покрывало письменный стол, расположенный на расстоянии вытянутой руки от двух совершенно одинаковых металлических шкафов и вмещавший шесть ящиков с обеих сторон. Кресло - Месье в этом походя убедился вращалось.
В последующие дни Месье почти целиком посвящал утреннее время наведению порядка в кабинете. Один за другим он освобождал шкафы, вытряхивал на ковер содержимое ящиков. Он сортировал и методично выносил за дверь, на лестничную площадку, полиэтиленовые мешки со старыми газетами и целые кипы журналов. Книги своего предшественника сложил в коробки, а вместо них разместил на полках собственные папки.
Понемногу он обживался. На второй день принес электрическую кофеварку, подключил ее к единственной розетке, помещавшейся в углу за вешалкой, и временно установил на коробке с книгами. Кофеварка варила превосходный кофе и долго сохраняла его горячим. Каждое утро он выпивал чашечку-другую, посетителей тоже угощал.
Месье легко вписался в коллектив. При всей своей замкнутости он не чурался разговоров в коридоре и, потупив глаза, слушал, как коллеги обсуждают тот или иной животрепещущий вопрос. Потом извинялся, что вынужден их покинуть, и беспечной походкой удалялся к себе, обтирая небрежной ладонью коридорную стену.
Случалось, еще до обеда Месье спускался в большой застекленный холл на первом этаже, просто так. Обогнув стойки регистраторш, он направлял стопы в кафетерий, где покупал пакетик чипсов с паприкой, например, почему бы нет, и, открыв его на ходу, еще некоторое время прохлаждался. Останавливался перед профсоюзными стендами и, будучи c историей рабочего движения на "ты", задумчиво читал объявления, надкусывая хрустящие ломтики. Затем разворачивался, пересекал холл в обратном направлении, прихватив по пути несколько рекламных проспектов, некоторые из них проглядывал наскоро в ожидании лифта, остальные же клал на банкетку.
Дважды в неделю на полочке для почты Месье ожидала пачка еженедельников и специальных, экономических и финансовых, журналов. Он приносил их к себе в кабинет, просматривал, пролистывал, на иных статьях делал пометки тонкой ручкой марки "рётринг", другие вырезал и складывал в пластиковые папки.
Во второй половине дня Месье, что греха таить, снова спускался в кафетерий. Поддернув складки брюк, усаживался поудобней и заказывал маленькую пива. В эти часы затишья первый этаж, как правило, пуст. Со своего места он видел большой аквариум, где в прозрачной воде перемещались неизменно спокойные существа. В кафетерии почти никого не было. Только девушки из регистрации болтали за соседним столиком, ели мороженое ассорти и попивали кофе.
Если, возвращаясь наверх, Месье встречался в лифте с генеральным директором, то спрашивал, какой ему этаж, и нажимал за него соответствующую кнопку. Поднимаясь, оба разглядывали стенки кабины, но в разных местах. Месье смотрел вниз. Директор же поигрывал брелком. Изредка они перебрасывались фразочками, уместными, само собой. Директор, скрестив руки, внимательно слушал Месье и, судя по лицу, напряженно пытался вспомнить, с кем говорит.
По четвергам директор собирал всех руководящих работников компании, и Месье в их числе. В холле на этаже кнопками прикреплялось объявление, извещавшее о времени заседания, место же оставалось неизменным: прямоугольный зал, в котором все пространство занимал овальный полированный стол. Против каждого стула собравшихся ожидали пепельница и бювар. Месье усаживался на семнадцатое место слева, где, как показывал опыт, его присутствие оставалось максимально незаметным, позади мадам Дюбуа-Лакур, курировавшей значительную часть его дел и оттого отвечавшей на большинство обращенных к нему вопросов, сам же он, спокойно покуривая, на протяжении всего совещания норовил держаться в ее тени, откидываясь назад, когда отодвигалась она, и подаваясь вперед, когда она наклонялась, - чтобы не высвечиваться. Если же генеральный произносил его имя вслух, Месье удивленно вытягивал шею, почтительно кивал и отвечал лаконично, сухо, точно, профессионально. Раз-два и готово. Потом снова прятался за соседку, только пальцы у него слегка дрожали. Совещания продолжались обычно чуть меньше часа. Когда директор наконец вставал, объявляя заседание закрытым, все поднимались вслед за ним, надевали пальто и расходились группками (вы не видели моих "гаванитос"? - суетилась Дюбуа-Лакур, - такая красная с золотом пачка...).
Дюбуа-Лакур заходила иногда к нему в кабинет с папками в руках. Месье предлагал ей сесть, благодарю вас, говорила она, закидывая ногу на ногу, и протягивала ему бумаги, затем кратко излагала содержание некоторых из них и обращала его внимание на другие в самых общих чертах. Уточнив кое-что напоследок, она оставляла его в одиночестве. Дюбуа-Лакур никогда не подвергала сомнению, и он был ей за это признателен, серьезное отношение Месье к работе. Такое впечатление, будто вы всегда сидите сложа руки, дружески замечала она при случае и проницательно добавляла, что это как раз и есть свойство истинных тружеников.
Когда на прием к Месье являлись посетители, секретарша уведомляла его звонком. Месье поджидал их, сидя за рабочим столом или, лучше, стоя в задумчивости перед широким окном и поправляя галстук. Они входили, он предлагал им кофе. Неторопливо помешивая ложечкой в своей чашке, он приглашал их сесть и, уставившись на собственные пальцы, выслушивал с готовностью. Если попадались среди них деловые, такие, которые, покрываясь испариной, все-таки приходили опять и требовали на сей раз фактов, цифр, "конкретики", он сулил им таблицы или еще эти, как их там, графики. И, закрыв за ними дверь, всерьез задумывался.
Эх, люди, люди!
Раз в неделю Месье играл вечером в футбол в недорогом спортивном зале. В раздевалке он держался особняком. Переодевался неторопливо. У него была красивая экипировка: красная футболка, полотняные бермуды, кеды на толстой подошве. Он выходил на поле последним и начинал разогреваться под внимательными взглядами десятка девиц в тренировочных костюмах, которые наблюдали за игроками из-за боковой и обсуждали каждого. Во время матча, когда подавали угловой у ворот противника, Месье, игравший в защите, устремлялся во вражеский стан и норовил в прыжке ударить по мячу головой. Эй, длинный, давай назад, кричал тренер, спортивная звезда в ауте. Месье пожимал плечами и трусцой возвращался на место, не спуская глаз с поля.
Месье не больно-то любил особей, подобных себе. Нет, не любил. В тот вечер, например, когда он вывихнул запястье, он читал газету на автобусной остановке, поставив спортивную сумку у ног. Какой-то тип, стоявший рядом, обратился к нему с вопросом. Поскольку увлеченный чтением Месье не отвечал, тот счел уместным с робкой улыбкой вопрос повторить. Опустив газету, Месье задумчивым взглядом смерил этого месье с головы до ног. Тогда тот подошел вплотную и грубо его толкнул. Месье потерял равновесие и со всего маху стукнулся рукой о металлическую стойку остановки.
В ту пору у Месье была невеста.
Да, да. Надо думать, ее огорчило, что он пришел под вечер с увечьем. Она принесла из кухни ведерко со льдом, велела опустить в него руку и погладила Месье по голове, утешая, как маленького. Пока он снимал часы, она уселась на ковре по-турецки, затем, надеясь разрядить атмосферу, тем более что Месье не предпринимал никаких шагов в этом направлении, набросала, в соответствии с приметами, которые он указал, портрет того типа с остановки и повесила у входной двери.
Невеста в тот вечер отнеслась к нему с пониманием, поставила у себя в комнате раскладушку и всячески старалась поддержать его в таком деликатном деле, как объяснение с ее родителями. Супруги Паррен, показавшиеся ему при первом знакомстве людьми скорее добродушными, нависли над ним в дверях. Месье сидел на постели, опасаясь, как бы они на него не обрушились; желая оправдать свое присутствие в их квартире, он настойчиво, с расстановкой уговаривал их войти в его положение. Но они его едва слушали. Они хотели одного: выяснить, это их сильно заинтриговало, почему дочь повесила на дверь портрет их друга Карадека.
На другой день ранним утром Месье тихонько крался по коридору и наткнулся на мать невесты в ночной рубашке: на ее заспанном лице читалось недоумение, словно она не помнила, как сюда попала. Чтобы помочь ей сориентироваться, Месье лаконично напомнил ей свое имя и поздоровался, вежливо потупив глаза и уставившись, таким образом, на ее живот, внизу которого просвечивало утреннее благолепие высшей пробы. Хорошо спали? - спросила она, прижав руку к плечу и стараясь держаться к собеседнику в профиль. Месье покачал головой: нет, и показал опухоль на запястье, вызревшую под покровом ночи. Она покосилась на его руку, пролепетала что-то неразборчивое насчет больницы и рентгена и добавила, ускользая бочком, что воду надо спускать очень аккуратно (учту непременно, ответил Месье).
Проблуждав некоторое время по квартире, где расположение комнат то и дело заводило его в тупик, Месье явился на кухню опрятный, в костюме цвета ночной синевы и темном галстуке. Он поддернул брюки и без лишних церемоний опустился на стул. Родитель сидел за столом в одной майке, курил и искоса на него поглядывал. Невеста, по последним сведениям, еще спала. Спит так спит, они с мадам Паррен решили начать завтрак без нее. Желая произвести хорошее впечатление, Месье, несмотря на распухшую руку, сам поднялся и налил себе вторую чашку кофе.
Мадам Паррен не сняла ночной рубашки, но поддела вместительные трусики, так что просвечивала теперь только грудь, чем Месье и пришлось удовлетвориться за кофе. Родитель же, затушив сигарету в блюдце, попросил позволения осмотреть его кисть - из чистого любопытства. Он достал из футляра очки, долго прилаживал их на носу, потом велел Месье присесть на пол, положить руку к нему на колени и расслабиться. Когда Месье уселся, как требовалось, Паррен стал неуверенно ощупывать запястье, затем снял очки и с озабоченным видом заключил: рентген необходим, поскольку иначе ничего не видно.
Месье прекрасно знал, что рентген - пустяковая безобидная процедура, и поддался бы ей без боязни, когда бы для успешного ее осуществления не надо было ехать в больницу (больницы Месье не больно-то любил). Он снова сел за стол и поинтересовался у Парренов, нет ли случайно врача в доме, желательно рентгенолога. Нет, врача нет, ответили те, за исключением доктора Дувра с третьего этажа. Месье спросил, почему они настроены против доктора Дувра, но мадам Паррен возразила, что вовсе нет, сосед как сосед, и ничего, уверяю вас, между нами никогда не было.
