Читаем Мертвые собаки онлайн бесплатно

Ночью Камушева разбудил жуткий вой. Ему вдруг показалось, что какое–то исчадие ада, вырвавшись из преисподней, облюбовало мирную тишину его новой квартиры, для тренировки своих вокальных возможностей. Дрожащей рукой Камушев нащупал выключатель. Посреди комнаты, щуря зеленоватые глаза от удовольствия, восседал огромный кот. Нисколько не сбившись с такта от вспыхнувшего света, всесторонне одаренное животное исполняло свой сольный номер.

Здесь я намерен вернуться немного назад, чтобы, удовлетворяя естественное любопытство читателя, объяснить ему, откуда в квартире Камушева оказался кот.

А дело было так:

Часа два назад Камушева поднял с постели звонок. В дверях стояла заплаканная соседка. На руках её возлежал персидской породы самец с редкой голубоватой расцветкой шерсти.

— Очень жаль, что Никитовны нет! Всего на четыре дня! — лепетала эта, ещё не утратившая надежд старая дева, почему–то напоминающая Камушеву давно протухшую селёдку, аккуратно завёрнутую в яркую обложку иностранного журнала.

— Я знаю, что вы не любите кошек, но положиться я могу только на вас! — умоляла соседка. То, что Камушев не любил кошек, было мягкой ложью, потому, что Камушев (а это соседка прекрасно знала) их ненавидел. Но пока он лихорадочно соображал о том, как бы поделикатнее ей отказать, соседка приняла его молчание за добрый знак и перешла в решительное наступление.

— Он рыбку только речную ест! Здесь порциями нарезано! Да вы не волнуйтесь, Иваныч, купаться он очень любит! Шампунь тоже в сумке, французский ему больше нравится!

Здесь Камушев некстати вспомнил об изрядно надоевшей ему мыши, которая пятую ночь подряд грызла где–то под полом ссохшийся сухарь, нисколько не соблазняясь различной вкуснятиной, предложенной ей в мышеловке, и сделка свершилась.

Кот, уверенной походкой кадрового офицера, прошелся по квартире, обнюхал все углы, и, найдя своё временное пристанище вполне приличным, занялся туалетом. Когда же в своих стараниях он приступил к обработке наиболее важного места, то вспомнил, что наступила ранняя весна, и тогда настроение его значительно улучшилось. Здесь и посетила его несчастливая мысль о том, чтобы порадовать своего благодетеля некоторыми контральто из своего весьма скромного репертуара. Ручаюсь, что если бы метание обуви входило в программу Олимпийских игр, то именно этот бросок принёс бы Камушеву неувядаемую славу абсолютного чемпиона. Первый из растоптанных башмаков описав замысловатую траекторию, отбросил неудавшегося певца в угол комнаты. Прервав на половине такта неоконченную арию, ночной солист, не ожидавший такой резкой критики своего таланта, с удивлением взглянул в неблагодарные глаза своего попечителя, но, увидев его занесённую руку со следующим снарядом, пустился в бега. Второй бросок был менее точен, но он достиг цели уже тем, что не оставил в сердце бедного животного ни тени сомнения.

Во сне Камушев торговался с навязчивым грузином, который, крепко удерживая его за грудки, предлагал купить у него шапку сине–зелёно–фиолетово–коричнево-малинового цвета. Камушев несмело предположил, что то животное, из шкуры которого сшита эта самая шапка, по–видимому, долгое время жило в мастерской художника и тот вытирал об него свои кисти. Грузин клялся в том, что лучшие ондатры, которые пошли на пошив этой шапки, не водятся даже на Южном полюсе. Камушев припомнил в ответ, что эта самая шапка, не далее как неделю назад, на разные голоса громко мяукала в подвале его собственного дома, но продавец не намерен был оставаться без барыша, и не отпускал своей железной хватки. Торг окончил будильник.

Нащупывая босою ногою тапочки, Камушев ступил в холодную лужу, оставленную в назидание оскорбленным в своих лучших намерениях котом. Помянув в своих проклятиях весь кошачий род, он отыскал старые кожаные краги, надел телогрейку и, вооружившись шваброй, сопя, матерясь и отплевываясь от паутины, с трудом извлёк забившегося под диван, испуганного красавца. Не обращая внимания на дикие вопли благородного животного, Камушев старательно затёр его великолепным мехом вонючую лужу. При исполнении этой экзекуции он давал коту следующие наставления:

— Если бы у меня под кроватью кусок краковской колбасы скрёбся, ты бы, гад, его мигом бы изловил!.. Рыбку он речную, сволочь, любит!

После того, как лужа была вытерта, он приоткрыл дверь и вышвырнул кота, значительно утратившего свой первоначальный лоск, на балкон.

— Это тебе шампунь!.. Французский!.. — попрощался с поверженным врагом Камушев.

Пережив приятные минуты разыгравшейся наверху баталии, проголодавшаяся мышь с завидным аппетитом набросилась на свой неиссякаемый сухарь.

На незащищённый балкон летели густые плевки мокрого снега.

Может из–за паршивой погоды, а может из–за зубовного скрежета мыши, у Камушева заныл пенёк в верхней челюсти, а вместе с этой болью где–то под сердцем поселилось предчувствие большой неприятности. В нём заговорило шестое чувство, то самое чувство, которое редко пробивалось сквозь броню его зачерствевшей души, но, добившись таким сложным образом аудиенции, уже никогда себя не подводило. Весь во власти этого чувства Камушев «подтянул гайки» механикам, проверяющим автомобили перед выходом в рейсы.

— Куда на такой лысой резине вы выпускаете его на эти сопли?! Вместе с собой и меня посадите! Гоните его назад! Назад! В ремзону!

— Да ведь почти весь автопарк на лысой резине ходит, Александр Иваныч!

— Значит, весь автопарк сегодня стоять будет, пока снег не стает! — отрезал Камушев, — Иначе побьём и людей и машины!

Парализовав, таким образом, всё строительство, Камушев, тем не менее, не избавился от предчувствия неминуемой беды. Оно даже стало больше и перебралось поближе к сердцу.

— Наверное, меня сегодня выгонят с этой проклятой работы, — успокоил он сам себя. К такому повороту судьбы он был всегда готов и воспринял бы его, скорее с облегчением, чем с досадой.

Оперативка у главного инженера Управления строительством атомной электростанции окончилась с минимальными потерями, то есть со строгим и, как пообещали, последним выговором, но тоскливое ожидание главной пакости так и не отступило.

«Надо бы щиты наглядной агитации обновить, — подумал Камушев, — а то комиссия с обкома партии ожидается, ещё и по партийной линии выговор влепят! Недавно художника взял на работу, а он из этих, как их?.. авангардистов?.. ну, да, авангардистов! Итальянец у них есть такой, как его?.. Пикассо?.. Ну да, Пикассо! Нарисует тот Пикассо подбитый глаз на зеленой заднице, а шуму на весь мир поднимут, шедевр кричат! И находятся дураки, которые за ту мазню ещё и деньги платят! Была бы на то моя воля, я бы тому самому Пикассо на его голой заднице сиреневый глаз нарисовал бы! Или ещё один такой же, Малевич! Намалевал тот Малевич оконную раму с куском толи вместо стекла! И опять шедевр, Черный квадрат, понимаете ли! Видел я тот квадрат, точно такой же, как у моей сестры в деревне! У неё этот квадрат на сарае красуется, там тоже вместо стекла кусок рубероида вставлен! У меня маляром Ковбасюк работает, перед техосмотром грузовики красит. Так тот Ковбасюк таких квадратов тыщу за полсмены нарисует. Поставит трафарет, прыснет из краскопульта и получай свой шедевр. Хочешь синий, хочешь зеленый, а если захочешь, он тебе и чёрный квадрат изобразит. Но ведь ни у кого не хватит ума ту мазню шедевром назвать. Вот оно, где тлетворное влияние Запада себя проявляет. Они там у себя с жиру бесятся, с жиру. Мне бы их заботы. А интересно, сколько бы у них чёрный треугольник стоил бы? Платили бы мне по рублю за штуку, я бы им этих треугольников сотню штук в день бы штамповал. Вот бы жизнь была б».

О женской красоте Камушев имел особое мнение. Он считал, что она должна быть естественной и никакой тебе косметички, чтобы обмана не происходило. Конечно, соглашался он, некоторые не имеют своего лица, тогда они садятся перед зеркалом, разложат краски и нарисуют себе что–нибудь подходящее на пустом месте, иногда очень даже неплохо нарисуют, иногда даже красиво получается. Перед обедом его разыскала крохотная девчушка, представившаяся инспектором Энергонадзора. Взглянув на неё, Камушев подумал: вот эту мордочку точно Пикассо разрисовал.

— Я вот гляжу из окна, а у вас прожектор целый день светит! Я вашему главному механику штраф за нерациональное использование электроэнергии выписала! — пропищала она.

— Нет у меня главмеха! Уже два месяца как уволился! — отмахнулся от неё Камушев.

— Тогда я постановление на вас перепишу! — нашлась девица, и, вздёрнув синенький от промозглой погоды носик, застучала каблучками по мокрому бетону. Вслед ей, несмотря на присутствие начальника, безо всякого служебного рвения, лениво пробрехал старый пёс ночного сторожа, безошибочно отличающий своих от чужих.

— А крутит–то как! Как крутит! — проводил её взглядом Камушев. — Такие, как она, обувь для себя в «Детском мире» подыскивают, а член на конном дворе примеряют! У меня один кулак больше, чем две такие попки как у неё, а всё туда же! А ведь рублей на пятьдесят точно ограбит, цыплёнок! А это, как никак, четверть моей зарплаты! — сплюнул с досады Камушев.

Занятый своими невесёлыми мыслями, Камушев долго стучал промокшими туфлями об бетонные ступеньки крыльца своей конторы. Рядом возвышалась поржавевшая труба флагштока, установленная в честь победителей социалистического соревнования автотранспортного предприятия Хмельницкой атомной электростанции, которое Камушев имел несчастие возглавлять.

В приёмной его ожидал посетитель, судя по внешности которого можно было легко предположить, что его не любят не только женщины, но и деньги. Нос у него был картошкой, головка тыковкой. Одет он был в куртку на рыбьем меху, с верхом из чёртовой кожи. На ногах его были видавшие виды ботинки. Эта, более чем скромная, одежда ещё раз опровергала всякие подозрения в принадлежности к кругу избранных судьбою. В его руках не было ничего, что могло бы указывать на наличие при нём официальных бумаг. «Этот из тех, кто всегда оказывается крайним в любой очереди, — определил Камушев. — Наверное, он принес для меня главную неприятность, — невесело подумал он. — Те, от кого я завишу, не жмутся в приёмных, а те, кто зависит от меня, обычно встают при моём появлении. Этот даже глазом не повёл. Сидит, будто на него мешок сырого песка нагрузили. Хорошо будет, если мой подвыпивший водитель этому недомерку только сарай с курицами развалил, но дело, по–видимому, дрянь, не зря моё сердце с самого утра ноет».

Кабинет Камушева ничем не отличался от кабинетов других таких же чиновников средней руки. За стеклянной дверцей книжного шкафа, установленного на самом видном месте, демонстрировались покрытые тонким слоем пыли ряды многотомного собрания сочинений товарища Ленина. Со стены, за всем тем, что происходит в кабинете, взирал его же портрет. Рядом с ним скучали портреты Маркса и Энгельса. Над изголовьем руководящего кресла ещё благоухало типографской краской свеженапечатанное изображение Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза товарища Михаила Сергеевича Горбачева. Огромное родимое пятно на его лысом темени было старательно подретушировано.

— Я пришёл к вам на работу устраиваться! — объяснил посетитель свой визит, удобно устроившись на предложенном ему стуле. — Если примете меня электриком, то вполне оправдаете мои ожидания!

Это заявление, сделанное спокойным тоном уверенного в себе человека, почему–то стало последней каплей и Камушева прорвало. Он, несмотря на свой почтенный возраст и приличный вес, резво вскочил со своего места, трусцою совершил двойную пробежку вокруг длинного ряда столов, и, перебегая от одного шкафа к другому, с лихорадочным блеском в глазах, исследовал их содержимое. Губы его при этом шевелились, не являя пространству ни единого звука. Посетитель при этом с любопытством наблюдал за столь странной производственной гимнастикой своего потенциального начальника. Здесь зубная боль, одолевшая Камушева, вдруг отступила, а шестое чувство, вероятно испугавшись столь бурного проявления эмоций, трусливо удалилось. Посуетившись ещё с четверть версты, Камушев обмяк, плюхнулся в кресло, изучил предложенные ему документы, окинул посетителе тем взглядом, которым папа Карло оценивал подаренное ему полено и, наконец, подвёл черту:

— Мне главный механик позарез нужен! Пишите заявление!

Пухленькая секретарша едва успела отскочить от двери кабинета своего шефа, куда привело её чисто женское любопытство, прежде чем из дверного проёма появился этот самый тип в раскисших ботинках.

— У вас все женщины такие любопытные? — поинтересовался он.

— Какие? — подняла на него невинный взгляд секретарша.

— Точнее я хотел спросить, у вас все женщины такие красивые? — поправил себя посетитель.

— Я не знаю вашего вкуса!

— О!.. Он у меня отменный!.. Я к вам главным механиком назначен! — сообщил он, — Фамилия моя Безродный, зовут Владимиром Васильевичем! А для вас можно просто Володя!

— Таня! — зарделась молодка.

— Я почему–то так и подумал, что вас Татьяной зовут!

— Почему?

— Имя очень красивое и вполне внешности соответствует! Кстати, всех моих жён и любовниц Татьянами звали!

— У вас было много жен? — удивилась Татьяна, с сомнением окидывая взглядом щуплую фигуру своего собеседника.

— Много! — ответил тот. — Даже очень много!

— А много это сколько?

— Много это — одна! — многозначительно пояснил Безродный. — А где у вас находится отдел кадров? — поинтересовался он. — И будьте так добры, дать ключи от моего кабинета!

Чавкая мокрой обувью, Безродный, перебирая какие–то бумаги, поплёлся к отделу кадров. Его спину обласкал нежный взгляд секретарши. Она подозревала, что минутами назад за дверью кабинета происходило крупное сражение, и на лице нового сослуживца попыталась прочесть подробности отгремевшей грозы. Но ей не удалось обнаружить ни признаков волнения, ни печати радости. При всём этом некрасивое лицо его не казалось маской. Скорее он жил где–то в другом, своём измерении, в ином, неведомом ей мире и ей захотелось поглубже заглянуть в тот мир.