Читаем Мертвецы Коммуны онлайн бесплатно
Шапки долой! Я буду говорить о мучениках коммуны!
Сколько было их? Никому не перечесть!
Спросите об этом парижскую мостовую, митральезы казарм Лабо, Люксембургский сад, Шомонские высоты, Шатле, окровавленные плиты гробниц Пэр-Лашеза, зеленеющие скверы, превращенные в кладбища, где из под свежей земли только что засыпанных могил слышалось по ночам предсмертное храпение.
Кровь текла ручьями. Воды Сены покраснели. Трупы перебитых лежали по улицам на протяжении многих тысяч квадратных метров слоем в несколько тел. Колеса версальских пушек до самых ступиц были облеплены, как грязью, запекшейся кровью и кусками человеческого мозга. В течение пятнадцати дней резали без суда. Париж Превратился в громадную бойню.
Когда все кончилось, великий город не досчитывал ста тысяч рабочих, — убитых, взятых в плен, бежавших. От некоторых цехов не остались ни одного человека, — это свидетельствует сам муниципальный совет в одном официальном отчете.
Да это был поистине пир для французской буржуазии. Наши великие генералы до сих пор облизываются при одном воспоминании о нем.
Тьер — этот отвратительный карла — стал словно молодым юношей, выкупавшись в этой ванне из народной крови.
Ничего не пожалели для этой оргии капиталистов. Пир шел, поистине, горой. Расстреливали женщин, и молодых и старых, матерей с детьми, детей без матерей, матерей без детей, и — что было еще приятнее, — расстреливали безоружных—стариков, больных, умирающих. В госпиталях ампутированных подхватывали на штыки и выбрасывали за окна в кровавые ручьи, как щенят, которые пищат и воют.
Да, это было великолепно!
Записные журналисты и пышные богини наслаждений бегали нюхать трупы. Красавицы втыкали, случалось, кончики своих зонтиков в зияющие раны еще живых людей.
Жюль Фавр, этот подделыватель фальшивых бумаг, весь забрызганный кровью Мюльера, изумлял мир зрелищем своего бешеного умопомешательства. Монархическая Европа, отказавшая ему в выдаче бежавших, должна была стыдить его!
Маркиз Галифэ резал, потому что был подл. „Настал на моей улице праздник!“- говорил он. Ему казалось, без сомнения, что разбой мужа заставит простить проституцию жены, соперницы Евгении, экс императрицы.
Винуа, Сизи, Мак-Магоны и прочие генералы империи возвращали безоружному народу — в виде ружейных залпов — пинки, полученные от победоносной Пруссии в зад, которая, не видя их иначе, как сзади, не могла ударить их в другое место.
Александр Дюма — сын, певец куртизанок. защитник религии, собственности и буржуазной семьи, покоящейся на прелюбодеянии и доме терпимости, объявлял, что „самка коммунара похожа на женщину только когда зарезана“.
Вриньо, главный редактор „Общественного Блага“ и любимый друг Тьера, хвастался, что он собственноручно убил тридцать федералистов — из числа пленных, закованных в цепи или раненых, само собою разумеется.
Национальное Собрание, точно горя нетерпением вымазать себя всей этой кровью, декретировало благодарственный адрес версальской армии и провозгласило
„Парижский журнал“ 5-го июля 1871 г печатал следующий диалог:
„Что вам хочется смотреть, дети, — говорит мать своим дочерям, — развалины или трупы?
— О, и то и другое, маменька, и то и другое!
— Ну, так вот что мы и сделаем: мы поедем сначала смотреть на мертвых... только уж позавтракать придется как попало.
— Ничего, маменька: мы возьмем с собой по кусочку хлеба!
— Хорошо. И если я не слишком, устану, мы пойдем смотреть на пожары вместо десерта.
И девочки захлопали в ладоши.“
Какой прелестный портрет буржуазии, нарисованный ею самою!
О, девочки! Эти трупы, на которые вы идете смотреть, хлопая в ладоши, это — трупы народа, того народа, труд которого создает вашу роскошь и которого перерезали за то, что он не захотел более терпеть, чтоб его собственным дочерям приходилось выбирать между голодом, самоубийством и проституцией.
Целый народ сидел запертый в стенах своего города. Нигде ему не было выхода, потому что армии союзников — версальцев и пруссаков — сторожили все ворога.
И вот этому народу остервеневшая реакция кричит:
— Что бы ты ни делал, ты погиб! Если тебя возьмут с оружием в руках, тебя ждет одно — смерть! Если ты положишь оружие — смерть! Если ты станешь молить о пощаде — смерть! Куда бы ты ни повернулся, куда бы ты ни кинул взгляд — направо, налево, вперед, назад, вверх, вниз — смерть! Ты не только вне закона, ты — вне человечества. Ни возраст, ни пол не спасут ни тебя, ни твоих. Тебя убьют. Но прежде ты насладишься зрелищем предсмертных мук твоей жены, сестры, матери, дочерей, сыновей — в том числе и грудных.
Смерть! Смерть! Смерть!
Вчера ласкали пруссака: пленного его кормили, оказывая ему всевозможное внимание: раненого его лечили с нежной заботливостью. И так следовало поступать, это был человек,— хотя в данную минуту он представлял собою лишь грубую силу на служении династической ненависти и честолюбия. Шапки долой пред этим врагом, — свирепым бульдогом, наускиваемым Бисмарком! Жюль Фавр пойдет плакать у ног этого великого человека, Тропно и Тьер счастливы, если им удастся после битвы пожать его руку — руку, раздавившую революцию во Франции. Но ты, гражданин Франции, поднявшийся для защиты права и справедливости, ты, вчера еще защищавший Париж от завоевательной войны, когда Вильгельм подбирал императорскую корону, уроненную Бонапартом в грязь Седана, — ты, желающий установить братство народов и солидарность всего мира, ты, мечтающий о счастии Франции и всего рода человеческого, ты, думающий основать величие твоей родины на началах, которые обеспечили бы счастье вселенной, ты — отверженец, ты — омерзителен!
Для тебя нет справедливости.
Рука твоя внушает гадливость, и если бы ты протянул ее с мольбой о сострадании, ее отрубили бы, плюнув тебе в лицо.
Смерть тебе, бунтовщик! Смерть тебе, социалист! Смерть тебе, коммунар! Смерть тебе, твоей самке и твоим детенышам!
Смерть! Смерть! Смерть!
Но что же это были за люди, которых краснокожие правящих классов привязывали к позорному столбу при таких неистовых криках радости? Что это были за люди, которых буржуазия, точно в бешеном веселии дикарей людоедов, избивала с таким остервенением, перед которым меркли все, доселе известные, великие резни?
Несколько имен плывут на поверхности этих волн крови, которые гонит буря реакционных страстей, эгоистических инстинктов и мстительной трусости.
Присмотримся к этим людям, потому что по ним можно будет судить об остальных, о той великой безымянной массе, которая на запрос истории ответит
„Имя мне — народ!“
Вот вам прежде всего.
Старик с белой головой, худой, с энергичными чертами лица и гордым взглядом, образец честности и бескорыстия, якобинец, точно вылитый по модели бронзовых фигур людей Конвента, которых он был последним и не-наименее прекрасным представителем в наши дни.
Вся жизнь его была одной непрерывной борьбой за то, что он считал правом, справедливостью, истиной.
Ни поражения, ни преследования — во время империи он был сослан в Кайенну — ни страдания, физические и нравственные, ни годы, — ничто не могло ослабить его веры и безграничной преданности.
Чтобы лучше служить Революции, он отказался от семейной жизни, никогда не женился и жил вместе со своей матерью и сестрой.
Никогда не знал он ни сомнения, ни изнеможения, ни даже усталости. Он жил и умер без страха и упрека.
Но особенно прекрасен был его конец. Посланный сперва депутатом в Бордо, он был выбран затем в Коммуну и явился, не колеблясь, туда, куда призывал сто народ.
А между тем, он принадлежал к поколению, проникнутому насквозь идеями единства правительственной диктатуры, исполненному веры в государство и мало знакомому с вопросами социальными. Очень скоро он должен был заметить, что дело, которому он отдавал свою жизнь — дело Коммуны — шло вразрез с некоторыми из наиболее дорогих его убеждений.
Но Делеклюз выше своих убеждений ставил Революцию. В этом железном человеке не было пи малейшей черты доктринера. Это был фанатик, а не догматик. Он не принадлежал к числу тех, которые укладывают революцию в одну формулу и восклицают: сын народа и дитя собственных дум. „Вне моей церкви нет спасения!“
Вот почему, хотя он и не разделял вначале всех стремлений борцов Коммуны, хотя некоторые из этих стремлений или прямо противоречили тем политическим верованиям, которым: была посвящена вся его жизнь, или. же обнаруживая новые стороны вопросов, поселяли сомнение и смущение в его голове, привыкшей к совершенно иного рода представлениям, — тем не менее, нужно воздать ему справедливость: он ясно понял программу Коммуны, он согласился с нею и принял все ее выводы во всей их силе.
Его органические, так сказать, симпатии не влекли его к Коммуне, но, там был народ, там была его воля.
И Делеклюз, с твердостью, стойко, преклонился пред нею.
Рядом с Делеклюзом стоит столь же великий, хотя совершенно противоположный ему,
сын народа и дитя собственных дум. Он родился в 1839 готу от бедных крестьян департамента Сены и Марны. На тринадцатом или четырнадцатом году он пришел в Париж ипоступил учеником к одному переплетчику.
В то время он не умел ни читать, ни писать. Но у него хватило энергии самому образовать себя, урывая время от тех немногих часов отдыха, которые оставляла ему работа в мастерской.
Делеклюз, человек происхождения буржуазного, воспитания якобинского, представлял собою тип революционера старого закала, перешедшего в социализм, благодаря одной искренней своей преданности делу, народа, делу справедливости.
Варлен, напротив того, воплощение Революции нового времени. Он весь принадлежит социализму воинствующему, и в ряду представителей последнего, образ его всегда останется одним из самых светлых, самых благородных, самых трогательных.
Он начал свою революционную работу, как главный деятель общества сопротивления рабочих переплетного мастерства. Затем он был основателем первых социалистических кухмистерских в Париже. Наконец, сделался одним из первых членов и неутомимейших агитаторов и распространителей Интернационала во Франции.
И теперь помнят его гордое и смелое поведение перед трибуналом империи, когда Наполеон III, убедившись, что ему не удастся ни обольстить, ни положить Интернационал, задумал бороться с ним, чтобы уничтожить его.
В редакции „Марсельезы“ познакомился я в первый раз с Варленом.
Никогда не забыть мне этой молодой, прекрасной головы, покрытой уже седыми волосами, этого глубоко го взгляда черных глаз, этого задушевного и ровного голоса и исполненного достоинства обращения.
Он говорил мало, не выходил из себя никогда. В нем соединялось великодушие героя и меланхолия мыслителя.
Роль Варлена в коммуне известна.
Он говорил в ней мало, а делал много. Занимался он в ней, преимущественно, администрацией финансов вместе с Журдом, но впоследствии перешел в интендантство, где мог приложить во всем их размере свои громадные организаторские способности.
Когда в Париж вошли версальцы, он геройски сражался до последней крайности и под конец был взят в плен победителями Коммуны.
Со связанными назад руками, осыпаемый ударами и бранью толпы подлецов, бесновавшихся вокруг него, покрытый плевками, грязью и кровью, он был водим ими по улицам Монмартра в течении двух с лишним часов, чтобы продолжить с утонченным зверством его предсмертную агонию.
Но и эта долгая пытка не могла поколебать его могучую натуру.
Бледный и спокойный, без слова, без движения нетерпения, гнева или слабости, он обводил палачей своих глубоким взглядом
Наконец, пули прекратили его мучения.
Он был так велик в своем бесстрашии; что даже его враги и палачи но могли не отдать ему справедливости.
Вот рассказ об его смерти, взятый целиком из одного реакционного .журнала того времени:
Варлен, арестованный на улице, Лафайэг, был поведен к Монмартру;
„Толпа росла все более и более, так что с большим трудом удалось достичь подошвы Монмартрских высот. Здесь пленник был приведен к какому-то генералу, имя которого ускользнуло из моей памяти. Дежурный офицер подошел к нему, что-то шепнул ему, и тот проговорил в ответ: „там, за этой стеной“.
„Кроме этих четырех слов я ничего не мог расслышать, и, хотя в смысле их нельзя было сомневаться, мне все-таки хотелось видеть до конца последний акт жизни одного из творцов этой ужасной драмы... Но мщение общества решило иначе“.
„Когда осужденный был приведен на указанное место, чей-то голос, тотчас же подхваченный другими, стал кричать из толпы: „Слишком рано! нужно еще поводить его“!
„Печальная процессия двинулась снова. Пришли на улицу Розье, но главный штаб, помещавшийся на этой улице, воспротивился казни“.
„Пришлось снова вернуться к Монмартру в сопровождении всей этой толпы, увеличивавшейся притом на каждом шагу“.
„Картина деялась все более и более зловещей. Человек этот, хотя знал с самого начала об ожидавшей его участи, шел такой смелей и твердой поступью, что, несмотря на все преступления. которое он мог совершить, зритель невольно начинал сам страдать при виде такой долгой агонии“.
„Но вот, наконец, осужденный прибыл на место казни. Его приставляют к стене; но пока офицер выстраивает солдат, готовясь скомандовать залп, один из солдат, конечно, вследствие недостаточного искусства в ружейных приемах, спустил курок. Но ружье дало осечку. В ту же минуту раздался залп, и Варлен упал“.
„Тотчас солдаты, опасаясь, что он еще не умер кинулись прикончить его ударами прикладов. Офицер сказал им: „Видите: он умер, оставьте“!
Таков рассказ врага, одного из тех диких зверей, которые яростно кинулись на побежденный народ и бегали на казни, как на праздники.
Этот рассказ, хотя и умышленно смягчённый, говорит о подлой свирепости палачей и о героизме жертвы, более, чем могли бы сказать целые томы.
Это картина — живая, забыть которую невозможно.
Таков был конец Варлена, увенчавшего мученичеством жизнь, целиком посвященную на служение праву и правде.
Я остановился так долго на этих двух фигурах, потому что они вполне олицетворяют собой две сторон коммунистического движения и могут быть названы двумя гранями Парижской Коммуны.
Делеклюз, это — буржуазный якобинец, который, забыв свое происхождение, свое воспитание, свои инстинкты и кастовые традиции, становится социалистом, чтобы соединиться с народом, пойти вместе с ним на завоевание социальный свободы.
Варлен, это — сам юный народ, поднимающий голову, овладевающий наукою, и и порывом геройства отождествившийся с Социальной Революцией, которой он — верный, прирожденный представитель, которой он — тело и кровь.
Первый говорит — Коммуне: „Ты — справедливость!“.
