Читаем Мёртвая дорога онлайн бесплатно

Мёртвая дорога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

notes

Мёртвая дорога

из записок инженера-изыскателя

Газета «Известия» 14 июля 1960 года напечатала заметку под названием «Мёртвая дорога»:

«На севере Тюменской области несколько лет назад начали строить железную дорогу Салехард—Игарка. На сотни километров уложили рельсы, построили посёлки железнодорожников, железнодорожные станции, мосты. Стройку прекратили из-за ненадобности дороги. Увезли технику, ушли люди... Сотни километров рельсов ржавеют...»

Вот об этом строительстве, как участник его, я хочу рассказать.

От Свердловска до Новосибирска и от степей Казахстана до Ледовитого океана раскинулась на миллионы квадратных километров Западно-Сибирская низменность. Южная часть её пестреет на карте городами, посёлками, деревнями на плодородных полях. К северу от Транссибирской железной дороги — пустынная низменность, покрытая лесами и непроходимыми болотами.

Чем дальше на север, тем реже встречаются посёлки. Они ютятся на небольших клочках земли, отвоёванных у природы. А ещё дальше, к Полярному кругу, начинается тундра со множеством больших и малых озёр. Широкие реки Надым, Пур и Таз тихо текут на север, сбрасывая воду в Ледовитый океан. Здесь совсем нет полей и дорог. Небольшие фактории и посёлки разделены сотнями километров плоского пространства. Кое-где среди тундры стоят чумы ненцев да рядом с ними пасутся стада оленей. Но если посмотреть с птичьего полёта на эту землю, изрытую, как оспой, торфяными буграми и лишайниками, то увидишь железную дорогу. Она тянется от города Салехарда на восток вдоль Полярного круга к Енисею. Через каждые пятнадцать—двадцать километров — разъезды, станции с полуразвалившимися вокзалами и посёлками. Во многих местах полотно дороги размыто, провалились насыпи, повисли рельсы. Не бегут по ним поезда, не дымятся ни паровозы, ни посёлки — нигде ни одной живой души. И так одна сотня километров за другой.

За рекой Надым, на четырёхсотом километре, рельсовый путь обрывается, и дальше на восток стоят одни телеграфные столбы с проводами. За рекой Таз опять лежат рельсы, но потом — новый разрыв; а уже от реки Турухан до самого Енисея железная дорога тянется без перерыва. На левом берегу его раскинулись большой полусгоревший пустой посёлок, станция, депо. Накренившись, стоят брошенные паровозы, вагоны. За Енисеем, по правому его берегу, до самой Игарки, та же унылая картина — ржавые рельсы, полуразрушенные дома, покосившиеся семафоры и нигде ни одного человека.

Что же это за дорога, проложенная через самое сердце бесплодной земли? Почему её нет на карте? Зачем строили её в этом крае северных сияний, метелей и шестидесятиградусных морозов?

Она брошена и представляет унылую картину запустения среди однообразной суровой природы необжитого северного края. Лежит она в тундре, скованная вечной мерзлотой. Там каждый полуразвалившийся дом, покосившийся мост, ржавые рельсы, сгнившие шпалы — безмолвные свидетели забытого и незабываемого.

Стоя у географической карты, я много раз ловил себя на том, что мой взгляд невольно поднимался вверх — туда, к Полярному кругу, где пролегла эта мёртвая дорога...

1

Чтобы доехать до Салехарда, пришлось делать пересадку. Поезд, с которого мы только что сошли, отправился дальше на север, в Воркуту. Слушая затухающий стук его колёс, мы словно расставались с цивилизованным миром, оставаясь среди непривычной тишины снежной равнины.

Покрытая снегом тундра незаметно сливалась на горизонте с серым северным небом. Стоящий у путей, среди снежных сугробов, небольшой барак да вагон-теплушка с огромной вывеской «Станция Чум» не могли оживить унылой картины.

Только вдали, на востоке, тундра упиралась в высокую гряду альпийских гор Полярного Урала. Его хребты и отроги с острыми гребнями, разбросанные в беспорядке, были закованы вечным льдом и покрыты снегом. Узкие долины, похожие на ущелья, заканчивались в горах огромными цирками. Казалось, нет ничего живого в этой горной стране.

Всматриваясь, я пытался отыскать Собь-Елецкую ледниковую долину, прорезавшую насквозь Полярный Урал. Ведь по этой долине, минуя неприступные скалы, и проложена железная дорога на Салехард. Люди давно знали этот свободный проход в горах. По нему с незапамятных времён проходила «ворга» — старинная скотопрогонная тропа оленеводов. Мне не удалось отыскать долину в складках гор, но я надеялся увидеть её по пути.

После душного, старого вагона, пропитанного запахом многих дезинфекций, табака и пота, морозный воздух казался особенно чистым и прозрачным. Уже затихли далёкие звуки поезда, скрывшегося за пеленой позёмки, а мы всё ещё стояли у путей, рассматривая непривычную для нас картину Севера.

— Насчёт поезда на Салехард не мешало бы узнать, — сказал начальник изыскательской партии Рогожин.

— Идёмте, — ответил я, выбираясь из снега на тропинку.

Крохотная теплушка едва вмещала желающих погреться: в ней стоял жезловый аппарат, висели телефоны — всё как на настоящей станции.

Дежурный по станции, худощавый, давно небритый мужчина лет сорока, по селектору вызывал диспетчера. Ему отвечал хриплый, простуженный голос.

Это было в марте 1949 года. Заполярная дорога от Печоры до Воркуты и дорога от Чума на Салехард, куда мы ехали, ещё не были тогда сданы в постоянную эксплуатацию и находились в ведении строительства. Пассажирские поезда из-за плохого состояния пути и вагонов часто опаздывали, да и предпочтение на дороге отдавалось грузовым поездам, идущим с углём из Воркуты.

— Скоро на Салехард поедем? — спросил я у дежурного, когда он закончил разговор с диспетчером.

— Наверно, через часок, а может, через два, — неуверенно ответил он и добавил: — Вам, кажется, повезло. В Абези к поезду прицепили два классных вагона, постараюсь посадить.

Поезда мы прождали до ночи: машинист с помощниками обедали на соседней станции, где была столовая, а потом пропускали поезда с углём и порожняк в Воркуту.

Когда наконец наш поезд пришёл, помощи дежурного нам не потребовалось. Лётчики нашей экспедиции, Волохович и Юркин, с ходу покорили проводниц, и нас пустили в классный вагон.

Видавший виды и переживший три войны двухосный вагончик раскачивался, скрипел, стучал и громыхал всеми своими частями, подпрыгивая на стыках. На кривых его так швыряло в разные стороны, что, казалось, он вот-вот рассыплется. Крохотные оконца обледенели, у дверей клубился пар. Два закопчённых фонаря тускло освещали вагон.

На тяжёлой и чёрной работе люди одеваются в старую, потрёпанную одежду, и чем работа грязнее, тем хуже одежда. Так и здесь. Сквозь пургу, в пятидесятиградусные морозы, по недостроенной железной дороге ходят растрёпанные вагончики, чтобы потом, когда дорога будет совсем готова, уступить место скорым поездам с мягкими и купированными вагонами. А эти вагончики, свидетели многих человеческих трудов и надежд, ещё долго будут стучать колёсами на других недостроенных дорогах, пока их не выбросят на слом.

Взявшие при посадке обязательства перед проводницами Волохович и Юркин усиленно шуровали чугунную печку.

Мне даже нравилось, что с каждым днём всё становится труднее и труднее. Ведь нам нужно надолго отвыкнуть от многого, чем балует человека цивилизация. И хотя мы почти все уже и прежде расставались с нею и без особого сожаления уезжали на Дальний Восток, в Забайкалье, на Сахалин и Камчатку, всё же всякий раз нам снова нужно привыкать к обстановке — так или иначе всегда новой. Сейчас условия, в которых предстоит работать нашей экспедиции, будут совсем непривычные: нам предстоят трудные изыскания для прокладки железной дороги через необъятную полярную тундру от Салехарда до Игарки.

Лёжа на нижней полке, я пытался представить себе местность, но совсем неведомое вообразить трудно, а в Заполярье я ехал впервые.

Рядом со мной, закутавшись в полушубок и положив под голову небольшой чемодан, лежал Рогожин.

— Как думаете, Александр Петрович, доедем к утру? — спросил я его.

Он стал соображать вслух:

— Скорость нашего экспресса километров двадцать. Это значит девять часов езды. Да на остановки три часа. Потом — непредвиденные задержки... Так что утром вряд ли. А днём обязательно доедем, если пурга не застанет.

Расчёты Рогожина были правдоподобными. Возможно, завтра закончится наконец наше длительное путешествие по многим железным дорогам от Иркутска до Салехарда.

Неделю тому назад, проезжая по мосту через Обь у Новосибирска, я вспоминал детство и юность, проведённые на берегах этой реки. У города Камня на Оби, где я вырос, её гладь бороздили большие, двухпалубные пароходы, накатывая на песчаные берега высокие волны. Затаив дыхание, с детским страхом я смотрел тогда на просторы реки, прислушивался к плеску волн, гудкам пароходов, крику в жестяные рупоры лоцманов, гнавших длинные плоты по реке, к перебранке грузчиков на пристани. Моё воображение не могло тогда представить ничего более величественного. Завтра я снова увижу Обь, но уже на широте Полярного круга, закованную толстым льдом, преодолевшую тысячи километров с юга, чтобы сбросить воды алтайских гор в Ледовитый океан.

Наш вагончик по-прежнему подбрасывало, паровоз временами надрывно гудел, то замедляя, то убыстряя бег. Мне очень хотелось посмотреть Полярный Урал, я боялся проспать и решил попросить Рогожина, чтобы он, если проснётся первым, разбудил меня. Но он уже крепко спал.

С Рогожиным мы были товарищами ещё до войны. Дальневосточная тайга и Забайкалье, где мы вместе работали, сблизили нас. Теперь, после трёхлетнего перерыва, судьба вновь нас свела. Нас обоих почему-то считали «старыми изыскателями», хотя обоим нам недавно исполнилось по тридцать три года.

Рогожин всегда был хорошим товарищем, особенно для тех, кто надолго уходил с ним в глухие края, куда забрасывает судьба изыскателей железных дорог. Рогожин понимал, что такое взаимная выручка, и нетерпимо относился ко всякому, кто прятался за спины в минуту опасности. Он сумел за короткий срок подобрать хороший коллектив, и уже несколько лет его партия ездила с одной линии на другую. Но, как часто случается у людей с добрым и сильным характером, семейная жизнь у Рогожина не клеилась. Когда он возвращался в Москву, к семье, его словно подменяли. Вместо весёлого, энергичного и общительного Рогожина мы видели унылого, замкнутого и хмурого нелюдима. О его разрыве с женой мы узнали только месяц назад, когда ему за это объявили по партийной линии строгий выговор. Но нелады в семье начались давно.

С первых же дней Рогожин не был счастлив в браке. Жена его была дамой с большими претензиями, хотя родилась и выросла в простой трудовой семье. Рогожин на себе испытал все её представления о «воспитанности». Она просто дрессировала его.

— Не так держишь вилку, — наставляла она. — Что у тебя за мужицкая походка — ходишь вразвалку! Голову держи выше да по сторонам не смотри.

Рогожин всегда просил начальство послать его в самые отдалённые места и бывал счастлив там, отдаваясь работе. Он с радостью сбрасывал с ног туфли и надевал сапоги, заменял шляпу и модный костюм накомарником и простой одеждой, чувствуя себя в них свободно и легко.

Ольге Ивановне так и не удалось сломить «упрямство» своего мужа. Они уже давно не терпели друг друга, и для обоих оставалось только одно — разойтись. Но после разрыва Ольга Ивановна не согласилась на развод: уже через месяц начала писать одно за другим заявления в партийную организацию Рогожина. И хотя многие товарищи сочувствовали Рогожину, ему всё же был объявлен строгий выговор — за то, что он «не сумел перевоспитать жену и, как трус, сбежал от семьи».

Сейчас он был рад, что едет в неведомые края, где можно как-то забыть о том, как разбирали его «персональное дело» на бюро, на собрании и в райкоме. Он мирно спал. Незаметно уснул и я.

На место мы прибыли только в середине дня и на противоположном, крутом берегу Оби увидели сквозь морозную дымку Салехард. Сложив вещи в старенький грузовик, мы поехали в сторону реки. Спустившись на пойму, дорога вначале шла по неширокой протоке с огромными штабелями сплавного леса по берегам. Вскоре протока соединилась с главным руслом шириной в несколько километров. По бокам дороги потянулись снежные валы, предохраняющие от заносов.

Не успели мы выехать на главное русло, как неожиданно с острова, из прибрежных кустов, выскочила упряжка оленей и понеслась по ворге, идущей параллельно дороге. Сидевший на нартах ненец подгонял оленей длинным хореем, и те неслись, не отставая от автомашины. Ненец махал нам, смеялся, а олени убыстряли бег. Минут пять шло состязание, потом олени стали обгонять грузовик, и ненец, торжествуя победу, придержал их. Он, смеясь, ещё раз помахал нам, а мы ему.

Проехав километра три по ледовой дороге, грузовик въехал в город. Его прямые и тихие одноэтажные улицы были занесены снегом. Деревянные опрятные дома с шапками снега на крышах были обнесены штакетниками и высокими заборами.

За всю дорогу навстречу нам попались один грузовик да три оленьи упряжки — вот и всё движение, если не считать редких пешеходов.

На небольшой площади стоял невысокий каменный столб; позднее мы узнали, что это знак Полярного круга и установлен он очень давно.

На десять дней раньше нас в Салехард приехали наши хозяйственники. Они заняли для экспедиции барак на берегу реки Полуй. В бараке было тепло, стояли топчаны, тумбочки, табуретки, на большом столе лежала клеёнка, на окнах висели марлевые занавески. Было уютно, а главное — не трясло и не стучали колёса.

Но сразу же в бараке стало шумно. Приходили уже обжившиеся в городе сотрудники экспедиции. Рогожин звал всех в баню, лётчики Волохович и Юркин — в ресторан «Голубой Дунай».

— Какой там «Голубой Дунай»! — вмешался начальник базы экспедиции Пономаренко. — Сейчас свой обед дома будет.

Через десять минут мы сидели за столом.

В алюминиевых мисках — копчёная и солёная рыба, в кастрюле — наваристая уха.

— Делайте пыжи из солёных муксунов — красотулечка! — угощал Пономаренко, разливая в кружки спирт.

— Может, после бани? — неуверенно возразил Рогожин.

— Конечно, после бани. А сейчас с прибытием, — отвечал расторопный хозяйственник.

— Не мешало бы спирт водой развести, — предложил Рогожин.

— Иван, воды! — крикнул Пономаренко.

В дверях появился здоровенный парень с ведром воды.

— Налей в графин и марш на кухню, — последовало новое распоряжение.

Иван, ни слова не говоря, наполнил графин и вышел, оставив ведро.

— Это что у тебя за холуй ещё? — спросил Волохович.

— Какой холуй? Рассыльный. По штату положено, — обиделся начальник базы.

— Уж больно здоров для рассыльного. Чего он только на такую должность пошёл... — засмеялся Рогожин. — А вода-то, видно, из капустной бочки? — поморщился он, понюхав воду.