Читаем Меридий онлайн бесплатно
Меридий
Слава, могущество и величие легли в основу империи Леонвальд, что столетия правила миром. Но её же орудие, порожденное тщеславием, погубило Град во время последней Великой войны. Ныне же одинокий город Леонвальд, лишенный своих просторов и вассалов, не первый десяток лет окутан пламенем смуты и непрекращающейся гражданской войны. Годы распрей разделили город надвое: на сияющий, но крошечный Хайхилл и на протяженный, расположенный по большей части под землей, Хинксайд. Разногласия народа породили терроризм, протесты и революции, перечеркивающие историю раз за разом. Многие глаза, выглядывающие из тени, направлены на пустующий престол и сокрытые под глубинами Хрустального шпиля могущественные реликвии прошлого. Война изнутри и извне протягивает руки к усталой шее Верховного Советника, лишь благодаря которому улицы ещё не залили кровью, а город не предали огню. Но всё изменилось, когда некий цветок пустил свои корни в глубоких пещерах под Нижним Городом…
Детективы / БоевикиСухая багровая линия, освещенная одиноким солнечным малиновым лучом, пробивающимся сквозь неряшливо забитые железными панелями окна, растянулась на несколько комнат: от самого входа до разворошенной, стоящей в бедно обставленной и темной комнатке кровати. Мелкие пылинки, похожие в свете яркого солнца на искры, заполняли полоску света, ползущую к его закрытым глазам, не знающих покоя, судорожно дергаясь под сомкнутыми веками.
Вдоль измазанного кровью и грязью пола, по изъеденным временем деревянным доскам и исцарапанным ножкам кровати, вдоль лежащих повсюду осколков дробленого кевлара, украшенного яркими красками, напоминающего часть некой древней скульптуры. Вдоль рваных лоскутов одежды, по тяжело вздымающейся и опускающейся мокрой коже, укрытой иссиня-багровыми гематомами, и укутанным в запекшуюся кровь свежим порезам. Вдоль длинных, растрепанных, запыленных и грязных черных волос, прямо в пульсирующее око, открытое, с болью встречающее символ заходящего дня.
Подобно бешеному животному, разбуженному чьими-то шагами, он в одно движение с шипением и побагровевшими от злобы, сияющими пылающим безумием глазами сорвался с кровати, но лишь для того, чтобы, сделав одно обессиленное движение, не удержаться и рухнуть всем телом на пол, выбивая столетнюю пыль из его скрипящих, будто от боли и тоски, досок.
«…Где?.. Этого не… Нет, нет…»
Его мысли, как несуразный клубок, не имеющий ни начала, ни конца, бессвязно и неразлучно впивались тонкими нитями в его гремящее звоном тысячи неясных слов сознание.
– Арг-гх-х… Черт, черт, черт, больно… Ш-ш-ш-с, твою мать!
Пальцы, ощупывающие ребра, попавшие прямо в небольшие трещины промеж некогда целых костей, причиняли адскую боль. Длинные ногти, сдирающие запекшуюся, прилипшую к ранам кровь, впивались в нервы. Расширенные склеры, лопнувшие ветви капилляров и замутненный взгляд, пытающийся разглядеть хоть что-то, помимо небольшого лоскута закатного, уходящего в никуда света, в окружившей его тьме. Нечто серое, им смутно припоминаемое, всплыло перед его глазами…
Скрежет, визг стекла, режущего сталь, – боль, бьющая по вискам:
– Ш-ш-ш, тихо… Тихо… Тихо… Ц-С-С-С! Да что же это такое?..
Ноты расстроенного пианино в его голове, ноты скрипучей струны скрипки, режущей и растягивающей его мозг на тонкие нити. Поднявшись на колени, пытаясь всмотреться во мрак, он увидел в одно мгновение больше, чем может выдержать человеческий взор: целая жизнь, фрагментами, с забытыми лицами, пустыми глазницами, закрытыми опаленными лепестками некогда ярких цветов, яркие фейерверки на фоне разорванных в клочья людей; смотрящие на него из-под водной глади сияющие ока, лишенные век, и багровые реки, размываемые нескончаемым дождем. Разбитое стекло воспоминаний, чьи осколки устремились своими бритвенно-острыми гранями в его сердце, раздирая антрацитовую душу в кровавый фарш.
Эта комната… Это место, где он прожил свою краткую жизнь. Незаметные соленые капли одна за одной превратились в мягкий ручей, смывающий пыль и грязь с его щек. Сидя на коленях, он смотрел по сторонам, и не нашлось бы того, кто смог бы сказать, сколь долго он всматривался в нечто столь важное для него, что всякая телесная боль исчезла, посчитав неуместной само свое существование.
Последний луч заходящего солнца ласковой, любящей нежной рукой погладил его лицо, дабы исчезнуть в шумной и грязной ночи Хинксайда, забирая с собой всю красоту этого мира.
Ее теплая рука – он чувствовал ее в своей ладони. Зеленые глаза-изумруды, сияющие таинственным озорным огоньком, ее теплые темно-каштановые волосы с прядями цвета жемчуга, сияющими молочно-розовым блеском, когда ее улыбка появлялась на ее снежно-бледном лице… Нарастающий шорох мыслей гудел где-то за его воспоминаниями:
– Я не помню…
– Я не помню!..
– Черт! Отстань! Замолчи! Я не помню!
– Я НЕ ПОМНЮ! Нет… нет… нет! Нет! Нет! Нет! Что происходит?!
Его глаза сомкнулись на мгновение, и ощущение проливного дождя нахлынуло на него. Он сделал глубокий вдох, и спустя несколько секунд тонкая струя крови полилась из его ноздрей, окропляя грязный пол.
Яркая вспышка света залила комнату, поднимая мебель на несколько сантиметров над полом, заставляя стены дрожать, а стекла лопаться с ужасающим воплем. Долгий, протяжный грохот: замедленный в сотню раз раскат грома прямо над головой вперемешку с ужасающими звуками космического глухого ужаса – взрыв сверхновой, словно подставленная к уху рельса машиностроительного завода; будто в тысячу раз более звонкий и злой крик полировочного диска, вцепившегося в металл. Этот протяжный вой за секунду, словно за целую вечность, выдавливая из ушей кровавые реки, сдавливая голову между двумя трехтонными валами, показал ему тысячу мгновений боли, миллионы вспышек ненависти: кровавая дырка в груди и глаза, переполненные чувствами; пепел, падающий с неба, и жемчужное сияние; резаные гвозди, вкручивающиеся в мозг, вдалбливающие правду, забытую, закрытую на тысячу замков в глубине выжженной души.
Неумолимый шепот миллиарда голосов вмиг умолк вместе со скрежетом ржавого металла о битое стекло. Осталась лишь свербящая в ушах тишина.
За окном постепенно, один за одним, проявлялись голоса… Голоса, полные ужаса, полные отчаяния, страха, боли и чувства надвигающейся смерти, неумолимо несущейся к ним. Далекие огни начали приближаться, таща за собой грозные тучи дыма и пепла. Вонь горящих мусорок, жар от плавящегося металла и удушье от заползающих тонких ручьев смога.
– …
– …
– …
– Нет!
– Всё! Всех, весь мир! Всех!.. Но только не ее…
– Я живу в одном затянувшемся кошмаре, походящем на сон.
– Как? Я не могу… Вспомнить может лишь тот, кто является кем-то. Кто я? Я никто, я не могу ничего вспомнить, кроме огрызка нескольких сгоревших картин. Мне нечего вспоминать – я человек без жизни, без памяти, без души и сердца, чьи вены полны яда, а легкие – ядовитых паров беспамятства. У меня нет лица, нет личности!
– Я вижу только ее. Всё остальное – размазанные пятна.
– Кто ты?
Слипшиеся веки с болью, медленно и тягуче разорвались. Серо-багровая гамма дыма, огня и крови скрывала от него всё. Всё, кроме самого важного. Кроме колотой маски в виде черно-багрового, плачущего и смеющегося одновременно монстра из древних легенд, припомнить которые могли бы лишь пару человек на всей земле.
Он всматривался в пустые веки маски, наполненные бездной, и бездна эта всматривалась в ответ, смеясь и плача, крича и шепча, хуля и лаская, затуманивая рассудок.
– Я боюсь.
– Что мне делать?..
Мир замер в тишине, укутанной в вуаль мрака, и лишь одна его деталь наполнилась всеми красками мира. Черно-белая вселенная, столкнувшаяся со сгустком красок, с самой природой человека, с душой, замкнутой в крохотной разбитой маске. Его дрожащая рука протянулась к безликому богу, к его эго, заключенному в столь хрупкой вещице. Словно самую беззащитную вещь, сотканную из мечтаний, из приливов и отливов настроения, из вечно убегающих мыслей, столь непостоянную, столь нереальную и неощутимую, он взял ее в свои грубые ладони. Руки, делавшие это тысячу раз, сами повернули ее, наперекор сопротивляющейся внутренней пустоте, боящейся своей приближающейся кончины.
Одним движением маска плотно, словно влитая, прицепилась к его лицу. Некий тихий визг начал нарастать внутри. С мгновение ничего не происходило, и лишь тишина была его собеседником, но пробуждение настигло его слишком быстро. Крик был слышен во всем Леонвальде: убойная доза сквозь тысячи тонких иголок, впивающихся в его лицо, потекла в его кровь сплошным потоком, заставляя его вены мерцать изнутри жемчужным сиянием. Всё тело наполнилось белым пламенем. Кости, ломаясь и срастаясь десятки раз подряд за несколько минут, трещали, эхом звуча от стен. Кожа, лопающаяся от растяжки и стягиваясь обратно, затягивая открытые раны и разрывая их вновь, старалась воплотить желанную форму. Воспаленные, залитые кровью глаза под маской, чьи склеры горели огнем злого закатного солнца, упирались в потолок, видя перед собой тысячу кошмаров, чей смысл теперь был понятен: раз за разом, каждый шаг, каждое движение, слово, мысль воспринимались по-новому. Боль сменялась наслаждением, плач превращался в смех, кривая гримаса агонии сменялась ликом блаженства.
