Читаем Меняла онлайн бесплатно

Ежедневная вахта за прилавком с бокалом красного вина в руках — часть моего брачного контракта с вечностью. А символ вечности — это серое небо за стеклянной, от пола до потолка, стеной моей скобяной лавки. Пятьдесят оттенков серого в течение суток и редкие пепельные облака вдали на горизонте — неизменный пейзаж, предстающий перед моим взором уже многие и многие годы. Всю жизнь одно и тоже, как будто смотришь не в окно, а на тщательно прорисованные вариации одной и той же картины, написанные в разных, но одинаково бедных палитрах.

Я вздохнул, прошел в помещение склада и выплеснул в опустевший бокал остатки австралийского шираза. В этот момент над дверью зазвенел серебряный колокольчик.

— Добрый день! — хрипло вымолвил появившийся в лавке странник и снял широкополую шляпу.

Путник был немолод, а поджатые тонкие губы, глубокие морщины и маленькие отекшие глазки за стеклами роговых очков прибавляли его вытянутому лицу угрюмости и старили еще как минимум на десяток лет. Длинное, видавшее виды пальто, висевшее на нем как на вешалке, не особо скрадывало болезненную худобу, а скорее даже подчеркивало ее.

Гость пригладил свободной рукой обильно тронутые сединой волосы, прижал обрамленную потрепанной бахромой шляпу ко впалой груди и робко направился к прилавку.

Он не представлял для меня ровным счетом никакого интереса, ибо в его маленьких бегающих глазках явственно читались нерешительность и полное отсутствие авантюризма.

— Чего изволите? — нехотя процедил я, неспешно подойдя к прилавку.

Мое лицо с каждым шагом приобретало все более и более кислую мину, выражающую тоску по великим делам, вселенскую скуку и неготовность к общению.

— Я бы хотел получить немного золота, — сказал мужчина прокуренным басом, закашлялся, и достал из кармана потертого зеленого пальто стеклянный куб, — у меня есть живой Джулс.

— Живой Джулс? — я без энтузиазма оглядел прозрачный контейнер, в котором застыл ставший от страха фиолетовым жук-хамелеон. — И зачем он мне?

— Говорят, они разумны, — с надеждой произнес странник и, пытаясь скрыть волнение, нервно облизал пересохшие губы.

— Все джулсы, которые побывали в моих руках до этого момента, не выказывали даже намеков на существование мозгов, — уверенно соврал я, взял в руки куб и посмотрел в черные глаза-бусинки.

От моего пристального взгляда жук попятился и стал желто-оранжевым, что означало крайнюю степень обеспокоенности.

— Я дам за него унцию золота, — без всякого интереса произнес я и протянул куб посетителю.

— Унцию золота, всего унцию? — выпалил странник, задыхаясь от удивления и, наконец, сфокусировав взгляд. — Да он стоит в тридцать раз больше!

Я молча пожал плечами, и начал внимательно изучать причудливый рисунок многовековых трещин на поверхности каменного прилавка, а горе-энтомолог теребил правый ус, и, видимо, что-то подсчитывал в уме, беззвучно шевеля губами. Инспирированная мной театральная пауза грозила стать бесконечной.

— Пять унций, — натужно выдавил посетитель, пригладил свалявшиеся пепельно-серые волосы, и надел шляпу, делая вид, что собирается покинуть мою гостеприимную обитель.

— Жук может стоить сколько угодно, но я дам за него унцию, — мой голос и взгляд источали бесконечную усталость и категорическое нежелание торговаться.

— Унцию, всего унцию, — запричитал странник, всплеснув похожими на конечности богомола руками, — но в Аркаре ужин с ночлегом стоит вдвое больше!

— Две унции, чтобы Вы не умерли от голода, — отрезал я и подвинул куб с теперь уже ярко-красным жуком еще ближе к моему незадачливому визави, — две унции, и точка, при условии, что в следующий раз принесете мне бутылочку Аркарского.

— Черт с тобой, забирай! — отчаянно выдохнул терзаемый нуждой путник и с досадой хлопнул правой ладонью о прилавок.

— Получите, — бесстрастно сказал я, нажал клавишу на похожей на древнюю печатную машинку кассе, и выложил перед гостем два маленьких мешочка, наполненных золотым песком.

— Ты — не меняла, ты — грабитель! — проворчал возмущенный клиент, надел наконец-таки шляпу, и, развернувшись ко мне спиной, спешно направился к выходу.

— Рад был помочь! — крикнул я вдогонку, и унес джулса в хранилище.

Под кварцевой лампой кожистый панцирь жука приобрел естественный ярко-зеленый цвет, а это говорило о том, что насекомое погрузилось в дремотное спокойствие, которого так остро не хватало мне. Что ж, хотя бы день начался неплохо, подумал я, короед стоит унций двадцать, и нужно успеть его продать, пока не перестанет менять цвета.

Я вернулся в лавку и увидел, что по дороге идет дородный путник, облаченный в пыльные, кое-где проржавевшие рыцарские доспехи. Он брел, что-то бормоча себе под нос и понуро опустив голову. Его разукрашенный золотом меч слишком низко болтался на поясе и со скрежетом волочился по пыли, вычерчивая в ее толще причудливые узоры. Рыцарь остановился, повернул голову в сторону лавки, огладил бороду, и, не выходя из сомнамбулического состояния, направился к двери. Когда он вошел, в лавке сразу стало тесно.

— Привет, — буркнул он, окатив меня перегаром и запахом пота, — не найдется ли у тебя шкуры горного Двалка?

В произнесенной без всякой надежды фразе сплелись отчаяние и безысходность, его вопрос был адресован даже не мне, а самому провидению, ибо лишь оно могло привести к невероятному стечению обстоятельств, позволяющему найти шкуру уже лет сто как вымершего животного в затрапезной лавке на задворках ойкумены.

— Может, и найдется, а что ты предложишь взамен? — я с сомнением оглядел незадачливого вояку, и подумал, что тот глуп даже для того, чтобы просто воспринять мои предложения.

— Да все, что угодно! — энергично крикнул он и словно ожил: загорелое, в шрамах и боевых отметинах лицо покраснело, и без того широкие ноздри раздулись, а в мутных, как будто выгоревших, зеленых глазах засветился слабый огонек надежды. — Говори!

— Золото, — коротко, с нажимом сказал я, — много золота.

— Сколько?

— Если учесть, что Двалки в Салликане истреблены, — я медлил, не желая продешевить, — тридцать унций.

— Отлично! — пророкотал рыцарь. — Еще бутылка доброго вина, и договорились! Принцесса выйдет замуж лишь за того, кто убьет для нее Двалка, таково завещание ее сумасшедшего отца. Сумасшедшего, но очень богатого, и уже год как покинувшего наш бренный мир.

Рыцарь ухмыльнулся в пыльную бороду, достал из-за пояса увесистый кошель и отсчитал шесть мешочков по пять унций.

Я взял золото, пожал мозолистую руку и пошел за шкурой. Вино для продажи стояло под прилавком, как всегда наготове. Откровенно говоря, оно было весьма посредственным, но мой клиент явно не причислял себя к когорте ценителей и почитателей прекрасного напитка.

Рыцарь ушел с увесистым свертком в руке, поминутно прикладываясь к подаренной бутылке, а я открыл стеклянную дверь, чтобы проветрить тесное помещение и избавить свое тонкое обоняние от контакта с неприятными запахами.

Стоя на ступеньках крыльца, я с наслаждением вдыхал чистый прохладный воздух и глядел на пыльную дорогу, что вьется вдоль пропасти по узкому перешейку, соединяющему два аспидно-черных горных пика. Оба ее конца пропадали в полукруглых, похожих на железнодорожные тоннели, пещерах. Километр пыли и мелких камней между окнами в другие миры. Моя лавка и единственное жилище по совместительству расположилась в том месте, где протоптанная тысячами путников тропа расширяется и образует небольшое плато размером с баскетбольное поле.

Каждый день по дороге проходят несколько человек. Они следуют из одного мира в другой, но почти все заглядывают ко мне в лавку: кто просто поболтать, а кто и провернуть сделку. Я — меняла, торговец, оказавшийся в неказистом пустынном промежутке между мирами. Но я люблю его вечное, пусть и холодное лето, люблю редкие ночные дожди, люблю туманы, в которых тонут островерхие черные пики по утрам, люблю вечность, которая всегда будет ассоциироваться именно с этим, похожим на объемный негатив, местом.

Я поежился и прошел через лавку в дом, а затем сквозь него на каменный балкон, что хрупким карнизом нависает над бездонной пропастью с противоположной стороны от дороги. Облокотившись на резные каменные перила, я вглядывался в туманную глубину и потягивал сладко-терпкий земной шираз маленькими глотками. Он стоит здесь целое состояние, но я праздновал день рождения. Круглую дату. По земным меркам мне стукнуло три сотни лет. Целая вечность. Вечность, оплаченная одиночеством.

Запрокинув голову, я допил кровавые слезы виноградной лозы и выполнил установленный мною самим ритуал: выбросил бокал в пропасть. Вращаясь и разбрасывая сверкающие на солнце рубиновые брызги, он начал стремительно уменьшаться, затем превратился в яркую точку, и, наконец, исчез в рваных клочьях серого тумана. Где-то внизу, в бесконечно далекой неизвестности, должны лежать осколки двухсот семидесяти трех выброшенных мной сосудов. Именно столько земных лет лет я живу здесь.

Мои раздумья прервал звон колокольчика над входом, и я вернулся к прилавку. Передо мной стоял пожилой седеющий мужчина в мешковатой брезентовой куртке с кожаным саквояжем в правой руке. Темные очки и широкополая панама цвета хаки делали его похожим на отставного военного, кем он скорее всего и являлся, а гладко выбритое загорелое лицо выражало самодостаточность и уверенность в себе. Такие люди редко идут на сомнительные сделки и авантюры.

— Здравствуйте, я — частный коммивояжер, предлагаю приобрести экзотические напитки, — заученно и монотонно пробубнил он и поставил потертый саквояж на прилавок.

— Здравствуйте, давайте посмотрим, — из вежливости ответил я, даже не надеясь на сделку.

— Я — профессиональный коллекционер пряностей, и Вы можете приобрести у меня церст, каммий, и даже миакр из Гальперна! — он подмигнул и со щелчком открыл саквояж.

Воздух в тесном помещении лавки наполнился миксом непередаваемых словами ароматов далеких миров. Я наклонился над раскрытым зевом баула и, закрыв глаза, вдохнул полной грудью. Быстрая карусель запахов понесла куда-то, закружила, размазала по хрупким граням реальности, и вдруг все остановилось: в пряном букете присутствовал будоражащий с детства, возбуждающий и манящий аромат. Кофе! Коричневая пачка с красной надписью «Арабика» скромно расположилась среди пакетиков с церстом и пимберрой.

— Сколько стоит вот это? — небрежно, пытаясь скрыть всякую заинтересованность, спросил я, указав на кофе.

— Все по весу, — ответил коммивояжер, правильно оценив мой горящий взгляд, — унция специй за унцию золота.

Я взял кофе, повертел в руках измятый шелестящий пакетик, и, обнаружив на нем надпись «100 грамм», отдал три унции. Это было безумно дорого, но могу я позволить себе роскошь выпить чашечку земной арабики в собственный трехвековой юбилей?

— Было приятно иметь дело с коллегой, — заключил, улыбнувшись, пеший купец и спрятал мешочки с золотом в одном из десятков карманов своей куртки.

Пожелав хорошей торговли, коммивояжер подмигнул, пожал руку, и, разбудив спящий над дверью колокольчик, вышел прочь.

Закрыв глаза и откинувшись на высокую спинку кресла-качалки, я сидел с чашкой дымящегося кофе в руках и думал о вечности. Она играет в странные игры: за сотни лет в моей памяти стерлись почти все воспоминания о многочисленных путешествиях по разным мирам, остались только Земля, детство, университет в маленьком провинциальном городке, первая девчонка, да бескрайние зеленые леса.

Господи, как я хочу увидеть лес! Хочу побродить по мягкой траве, упасть на теплую землю и глядеть на белые облака в чистом голубом небе, придумывая, на что похожи их очертания. Хочу искупаться в океане. Хочу проснуться в маленьком деревянном домике от пения прилетевших весной птиц. Я хочу домой...

— Хозяин, можно войти?

Я открыл глаза. В дверях стоял молодой симпатичный парень в ярко-зеленой футболке и голубых джинсах, за спиной у него был небольшой черный рюкзак, а на ногах черные же кроссовки.

— Заходи, — ответил я, не сразу осознав, что заговорил по-русски, — ты с Земли?

— Ага, с нее самой, — ответил он, бросил рюкзак на пол и привалился спиной к стеклу.

Мое сердце учащенно забилось, интуиция не нашептывала даже, а кричала в полный голос, что у меня появился шанс.

— Ты, как я вижу и слышу, не только землянин, но еще и земляк, — я улыбнулся во все тридцать два зуба и протянул руку. — Меня зовут Андрей, за знакомство выпить не желаешь?

— Легко, мое имя — Антон, — он крепко пожал мою ладонь, затем расстегнул рюкзак и вытащил глиняный, запечатанный сургучом кувшин, — у тебя штопора не найдется?

— Сейчас отыщется! — с готовностью ответил я, осознавая, что вместо милого сердцу и желудку шираза придется пить инопланетную брагу, которую и вином-то назвать можно лишь с изрядной долей фантазии.

Я закрыл лавку, опустил жалюзи на окнах и провел гостя внутрь моего скромного холостяцкого жилища. В углу на террасе стояли деревянный столик и два стула. Я смахнул накопившуюся за много лет пыль и поставил бокалы на стол.

— Как здесь красиво! — восторженно молвил Антон, стоя у каменной ограды и любуясь черным обсидианом гор на другой стороне пропасти. — По Земле, наверное, не скучаешь?

— Скучал лишь первую сотню лет.

— А сколько же их, сотен, уже миновало? — поинтересовался Антон, обернулся ко мне, и облокотившись о каменный парапет, начал внимательно меня рассматривать, надеясь, видимо, отыскать ответ или признаки старения.

— Сегодня мне исполнилось ровно триста лет, — ответил я и грустно посмотрел в его удивленные серые глаза, — оказался здесь в двадцать семь и с тех пор не покидал лавки.

— Значит, менялы и впрямь бессмертны...

Антон взъерошил копну выгоревших русых волос и подошел к столу. Он сел напротив, взял штопор и начал аккуратно вкручивать его в залитую сургучом пробку.

— Мне двадцать, а я уже три года как перекати-поле по мирам шатаюсь. Устал как собака! — сказал он, кряхтя от напряжения, и вытащил пробку с булькающим звуком.

— Знакомое ощущение, — усмехнулся я и вдохнул аромат, разливаемого по бокалам вина.

Оно оказалось лучше, чем я ожидал. Мы выпили за знакомство, за родителей, за Землю, потом арруканское закончилось, и я принес бутылочку аркарского, затем еще пару...

— Скажи, а как ты стал менялой, как купил вечную жизнь? — Антон икнул и вопросительно на меня посмотрел.

— Не купил, а обменял, — выпитое вино развязало мне язык, и я говорил то, о чем следовало молчать. — Я покинул Землю в двухтысячном.

— Черт! Я тоже ушел в двухтысячном. И рассказать друг другу нечего, — он помолчал. — Парадоксы времени. А учился где?

— В Ростове.

— А я в Москве, — он хлопнул ладонями по теплому дереву и уточнил, — а здесь торчишь почти три столетия? Так что же ты отдал взамен вечной жизни? Что может быть ценнее бессмертия?