Читаем Меня нет онлайн бесплатно

Посвящается тем, кто не сдается, как бы ни было страшно.

– Я перегрызу ему глотку.

В черепной коробке закипала, застилая глаза, горькая злоба. Если бы существовала та сила, которая способна материализоваться физически, то она точно снесла бы весь этот городок с его претенциозными особняками и витыми воротами. Каждая улочка превратилась бы в груду камня и перебитого в крошку мрамора. Закрытый поселок за чертой города, устеленный ярко-зеленым газоном, с благоговейной буржуазной тишиной и архитектурой европейских городов превратился бы в город-призрак. И около сотни жителей вдруг стали бы бездомными страждущими, – жалкими, как они того и заслуживали.

Ярость заполняла все внутренности, едва перебиваемая ревом мотора. Давить на педаль газа – вот все, что оставалось делать в праведной ненависти ко всему живому. Пустая трасса, скачущая стрелка спидометра и барабанная дробь сердца.

Напряженная тишина в салоне, наконец, была грубо прервана: «может, остановимся и еще раз все обсудим?»

Обсуждать было нечего. Пять минут назад каждый, кто находился рядом, был проклят и послан самыми грубыми выражениями. Пути назад уже нет. Только вперед, – быстрее и быстрее, – пока стрелка не прорвется через кольцо и не снесет руль к чертям собачьим. Лишь тогда они, может быть, и остановятся.

– Заткнись.

Стрелка билась почти что в экстазе:

150…

180…

200…

Свет фар, крик, удар.

Пробуждение оказалось тяжелым. Медленно, словно оттаивая, по мышцам к голове растекалась боль. Казалось, вот-вот начнется судорога, или я потеряю сознание, но, напротив, мысли начали бить по вискам молотом:

«Кто я? Где я? Что случилось?»

Как по картотеке я блуждала в поисках ответов, но находила лишь чистые листы. Ни имени, ни возраста, только яркая неоновая вывеска «амнезия». И паника, сильная, непреодолимая. Так до одури страшно, что хочется взвыть, закричать, биться в истерике. Но я держусь и вслушиваюсь в обрывки голосов за стенкой:

«Не виновата»

«Она почти мертва»

«Оставьте в покое»

Я дернула пальцами, зацепив холодную пластиковую трубку, – очевидно, я в больнице. Рискнула открыть глаза, уже предвкушая яркую вспышку боли. Белена ослепила, словно в лицо светят мощным прожектором. Лишь через несколько минут дымка рассеялась, и больничная палата заиграла новыми красками.

Затекшая шея едва не со скрипом позволила повернуть голову в сторону двери, которая в эту же секунду осторожно приоткрылась. На пороге оказалась красивая молодая женщина с полными усталости глазами, большими, как у куклы. Она застыла, видимо, заметив меня, и едва не упала, но вовремя удержалась за стену.

– Боже, дорогая, наконец-то! – пролепетала она и рванула ко мне, – как ты? Что чувствуешь?

Холодные ладони сжали мои щеки, и в порыве радостной нежности женщина расцеловала все мое лицо. На коже остались капельки слез, которые она поспешила утереть. Мне же хватало сил лишь вглядываться в её черты, изо всех сил стараясь вспомнить хоть что-то. Красивые осветленные волосы, две родинки на щеке, густые брови и темно-красная помада, которая наверняка осталась на моем лице.

– А вы кто? – шепнула я, и глубоко в её широких зрачках что-то рухнуло.

– В смысле? Солнышко, ты чего? Я твоя мама.

– Ма-ма, – протянула я, как бы пробуя это слово на вкус, – совершенно непривычно, – я ничего не помню.

Мир перевернулся едва ли не сотню раз, и теперь мимо лились тела и лица в замысловатом танце совершенно непонятных слов и эмоций. Были врачи, медсестры, и все они кружились вальсом с женщиной, которая назвалась моей матерью. Вряд ли от настоящей мамы должна быть такая зияющая пустота в душе, – но тем не менее, другой мне не предложили. А, значит, остается играть по правилам.

Меня зовут София, мне семнадцать лет и у меня полная потеря памяти, что принято называть амнезией.

Знали ли вы, что при потере памяти, многие приобретенные знания остаются словно выбитые на камне? Все, что ты когда-либо зубрил, изучал с неподдельным интересом, не принимая это как должное, может остаться в несчастной пустой голове. Так сказать, единственная возможность не превратиться сознанием в годовалого ребенка, способного лишь плакать. Таким образом, я знаю все о динозаврах, цветочных композициях, что в культуре Японии называют «икебанами», разбираюсь в архитектурных терминах и правописании большинства слов. Но не имею не малейшего представления, где я живу и как зовут моего отца.

Сутки меня не выпускали из больницы для десятка обследований. Двадцать три дня я провела в коме из-за ушиба головы, – это было единственное последствие страшной аварии. Бедному мозгу пришлось несладко, и он решил, что забыть всю жизнь – лучшее решение. Наверное, я легко отделалась, потому что в другом случае я могла бы стать калекой или вообще не проснуться. Пара царапин и амнезия при столкновении с фурой на огромной скорости, – это подарок судьбы.

Все это я выслушивала на протяжении двух часов перед выпиской, но легче почему-то не становилось. И теперь меня везли в мою жизнь, о которой я ничего не знаю. За стеклом проносились ровным строем особняки, больше напоминающие замки, пока у одного из них мы и не остановились.

– Вот мы и дома, – вздохнула мама, заворачивая во двор, как только кованые ворота разъехались в стороны.

Ар-деко в его лучшем обличии. Изящная мебель в китайском стиле, гобелены с человеческий рост, полированное темное дерево и сияние металла. Это было дорого, красиво, но так чуждо, что я невольно застыла на пороге. Один из многих домов в этом элитном поселке за линией города вызывал столько же эмоций, сколько и любой другой: восхищение величественностью и только. Ни тепла родных стен, ни приятных воспоминаний, разговоров по душам. Все это – не мое. Чье угодно, но не мое.

– А моя комната? – наконец пройдя в просторную гостиную, спросила я.

– Вверх по лестнице, дверь в конце коридора, – раздалось за спиной, и я, вздрогнув, развернулась. Передо мной стояла милая взрослая женщина в фартуке с корзиной яблок в руках, – меня зовут Елена, я экономка в вашем доме.

– Очень приятно снова познакомиться, – я улыбнулась, – и спасибо.

Комната подростка может многое о нем рассказать. Юношеский максимализм и творческое мышление превращает стены в живой дневник, – фотографии, плакаты, рисунки, даже беспорядок на столе и полу. Во всяком случае, у нормального подростка должно быть так. Моя же комната ответов не принесла. Идеальный порядок, чистый стол с парой цветочных горшков, белоснежный пушистый ковер и гирлянда на стене. Большое окно выходило на передний двор и дорогу за забором, – даже штор не было. Единственное, что цепляло извилины где-то глубоко в мозгу – потолок. Ренессанские ангелы и сплетение лилий по всему периметру. Вот она, первая частичка меня.

Усмехнувшись, я обернулась к зеркалу, – кажется, за все это время я еще ни разу не видела свое собственное лицо. В отражении на меня посмотрела незнакомка. Каждая родинка, морщинка – новые. Чужая улыбка, ямочки на худых щеках, темные густые брови и взгляд, – пустой, холодный. Эта девушка была недовольна мной, считала себя лучшей версией, она знала здесь каждый уголок. А теперь её не существует. На её месте я бы тоже злилась.

Врач уверенно заявил, что память восстановится, если я вернусь в привычную среду. То есть, не смотря на то, что я ни черта не помню, я должна вернуться к учебе, готовиться к экзаменам, общаться с чужаками, которых я когда-то называла друзьями, и делать вид, что все это меня совершенно устраивает. «Друзья, усердная учеба и каждодневная занятость – лучший способ вернуть себе себя,» – сказал он, а я засмеялась. Это было глупо. Меня веселила глупость? Смеялась ли я по пустякам? Может, я кусала губы, когда нервничала, или курила за школой, пока никто не видит. Я ничего не знаю о себе, о своих привычках, об окружающих меня людях. И, тем не менее, обязана влиться в общество озлобленных подростков уже завтра. А потому, я продумала немудреный план действий: быть паинькой, много слушать и при случае сетовать на амнезию.

Приняв долгий горячий душ в шикарной ванной, я снова спустилась в гостиную и услышала с кухни незнакомый (да неужели?) мужской голос.

Папа?

Я заглянула внутрь. Мужчина обнимал стоящую у плиты маму, которая хохотала с каждого его слова, а он сбивался, целовал её в висок и начинал рассказ снова. Явно дорогой пиджак на широких плечах, аккуратная укладка и седина на висках. Он был высоким, статным, голос его – низким и бархатистым. Даже со спины он создавал впечатление хозяина в доме.

– Здрасьте? – я облокотилась о столешницу бара и стянула из миски самую большую виноградину.

Мужчина вздрогнул от неожиданности и тут же повернулся в мою сторону. На его лице расцвела белоснежная улыбка идеально ровных зубов.

– Софа, поздравляю с возвращением. Рад тебя снова видеть. Как ты себя чувствуешь?

– Немного неполноценно, – я улыбнулась в ответ, – а вы…мой папа?

– Что? – он нахмурился, но тут же опомнился, – а, точно, прости. Меня зовут Виктор, и я бы очень хотел стать тебе отцом. Но это, к сожалению, не так.

Внутри что-то оборвалось. Словно тонкое, едва ощутимое чувство потери. Мой отец бросил меня? Умер? Возможно, я больше никогда его не увижу, а в моей памяти нет ни крупицы о нем. Может, я так и не вспомню его голоса, тепла объятий, отцовской любви.

– А где мой папа? – едва выдавила я.

– Думаю, вам нужно поговорить наедине, – Виктор поцеловал меня в макушку, проходя мимо, и бросил полный немой поддержки взгляд на маму.

Она выключила огонь под сковородой с полусырым блинчиком и села рядом со мной. Долго собиралась с мыслями, и поэтому я осторожно взяла её за руку.

– Твой папа сильно болел. Его больше нет с нами. Ты живешь здесь последний год. Мы развелись, когда тебе было восемь, и ты решила остаться с ним.

– Как его звали?

– Игорь. Он очень любил тебя.

Я кивнула и отвернулась к окну. Хотя правильнее назвать это стеклянной стеной. За ней раскинулся зеленеющий задний двор. Зацветали невысокие деревца вишни и абрикосов, яркий газон был усыпан нежно-розовыми и белыми лепестками. Середина весны. Перерождение природы, – мое перерождение.

Резкая боль пронзила ладонь, и я опустила взгляд на руки. Сама того не заметив, острыми ногтями я содрала кожу, – настолько сильно сжала кулаки. Длинные черные когти давно отросли, где-то лак скололся, потрескался. Даже не помня, кто я такая, стойко ощущала, что все это не мое. Переодеваясь после душа, я едва заметила вдоль позвоночника татуировку из непонятных узоров, и это стало второй вещью после потолка в комнате, которая показалась настоящей частью меня. Все остальное – словно пародия, жалкая попытка убедить меня в том, что я кто-то другой. Но меня не провести. Той меня нет.

«Элитная школа с многолетними обычаями, дизайнерской формой и лучшими учителями,» – так это место представила мне мама за завтраком. Было очевидно, что на деле все здесь кишит предрассудками и высокомерием, а лицо школы – это милые юбочки цвета бордо и куча бабла.

Юбки мне, конечно, нравились, но в остальном это место я уже презирала. Тем не менее, сидеть в четырех стенах тоже не хотелось, поэтому я завернула на большую парковку напротив главного входа.

«Вы прибыли к месту назначения,» – холодно отметил голос из навигатора.

Когда я спросила, кто отвезет меня в школу, мама невозмутимо кивнула в сторону прихожей и сказала «твоя – красная». Загадка была интересная, хоть на первый взгляд ответ был очевиден. Меня ждал красный кабриолет у гаража, идеально чистый, будто только с салона. Но загвоздки были три: мне семнадцать, я чуть не умерла в аварии меньше месяца назад и, черт возьми, я ничегошеньки не помню. Несмотря на разгорающуюся от головы до пяток тревогу, я уселась за руль и открыла бардачок. Права с моим фото, документы на машину, а на самом дне – маленькая книжка в мягком переплете. На обложку был небрежно приклеен ярко-розовый стикер с корявой надписью: «сопливой бунтарке». Где-то в груди отдало теплом. Открыть её я не решилась, поэтому закинула в сумку и завела мотор. Мягкий рев вдруг напомнил, что я сижу здесь, как влитая. Словно машину собрали по моим параметрам, словно в ней я и родилась. По неведомому наитию, я надавила на педаль газа и вырулила со двора на дорогу. И вождение далось мне так легко, что на пять километров пути мне потребовалось не больше пяти минут.

Гул голосов приятно ударил в уши, поэтому до школы я шагала с широкой улыбкой, оглядывая всех вокруг. Все, как на подбор: идеальные куклы с накрученными локонами и брендовыми сумками, самодовольные красавчики в белоснежных рубашках, налаченные и выглаженные. Все это напоминало сцену из самого идиотского не реалистичного ромкома, и по сценарию я никак не могла не напороться на чью-то широкую спину.

– Черт, – рыкнула я, отшатнувшись и потерев ушибленный лоб, – прости, не заметила.

Жертва моей невнимательности, – высокий крепкий парень, – развернулся на пятках и оглядел меня с ног до головы. Слишком внимательно для незнакомца, цепляясь за каждую деталь моего бренного тела, с гадким презрением и недовольством. Черная майка, совершенно не по уставу, такие же черные брюки и белый короткий ежик на идеальной формы голове. Одна рука была забита странными татуировками как у островитян. Парень молчал слишком долго, и что-то сказать хотела я, но он вдруг тихо усмехнулся и прошел мимо меня в противоположную от школы сторону.

Как дура, я недоуменно смотрела ему вслед, изо всех сил стараясь вспомнить, пока кто-то не коснулся моего плеча.

– Софа? С возвращением.

Я обернулась и встретилась глазами с брюнетом, как и все, совершенно незнакомым. Он показался полной противоположностью тому загадочному придурку.

– Привет! А ты…?

– Рома, мы учимся вместе. Меня назначили все тебе тут показать и рассказать.

– О, слава богу! – выдохнула я, – у меня сотня вопросов! Где расписание, почему никто не заходит внутрь, что вообще делать?

Рома рассмеялся и, схватив за руку, потащил меня внутрь. Холл больше напоминал модный торговый центр с натертой до блеска белой плиткой на полу, броскими каменными панелями и люминесцентными лампами. Прямо напротив входа через стеклянную дверь виднелись этажи книжных шкафов, – библиотека. Вдоль коридора пестрили разрисованные шкафчики.