Читаем Мемуары онлайн бесплатно
Александр Вальпургиевич Ромашкин
Мемуары
Я - из Кронштадта (глава первая, в которой рассказывается о полной опасностей и приключений судьбе моего родителя, о том, как он познакомился со своей будущей супругой, и об их совместном путешествии через всю Европу)
Батюшку моего звали Вальпургий Порфирьевич Ромашкин. Затрудняюсь сказать, как было допущено, что ему дали при крещении имя, которого нет в святцах, но доподлинно известна причина столь необычного наречения моего родителя: он появился на свет аккурат в годовщину вальпургиевой ночи. Дед мой Порфирий Степанович был матросом российского императорского флота в третьем поколении, и о крещении отца сохранилась следующая легенда: дед пригласил в крестные отцы своего первенца боцмана Настегаева, известного на всей Балтике балагура, картежника и матершинника. Этот весельчак бросил моего будущего родителя в купель со святой водой с криками: "Плыви, сученок!". Младенец забарахтался в воде
- и впрямь поплыл, а Настегаев тут же получил от попа серебряным крестом по лбу за употребление непристойных выражений в храме божьем. Боцман не сдержался и оттолкнул обидчика - тот побежал за подмогой и завязалась жестокая драка один против пятерых, которая закончилась тем, что Настегаева завернули в рясу, как в смирительную рубашку, и долго били канделябрами по пояснице. Затем под вопли обезумевших от всей этой шумной суеты малюток и под заунывные причитания крестных матерей обряд был продолжен. Но планида моего отца была предопределена: всю последующую жизнь судьба-индейка безжалостно забрасывала его в эпицентр всевозможных потасовок, восстаний, войн и революций. Этот зловеще-игривый рок передался по наследству и мне.
Мой отец с младых ногтей служил верой и правдой Государю Императору Всея Руси, Малороссии и Чухонии (кажется, так звучал официальный титул держателя престола). Русско-японская война застала его матросом на канонерской лодке "Кореец" в дальневосточном порту Чемульпо. Ему тогда едва минуло восемнадцать. Команда канонерки называла его ласково "Валик". Про "Кореец" нужно сказать особо. Благодаря популярной песне все знают про крейсер "Варяг", но мало кому известно о том, что в неравном бою с японцами "Варяг" был в паре с "Корейцем".
По рассказу отца, события развивались следующим образом: 27 января 1904 года (эту дату я назубок знаю с детства) капитан "Корейца" построил на верхней палубе команду и зачитал полученное от японского адмирала послание о начале военных действий. Да, мой отец был одним из первых, кто узнал о начале русско-японской войны! В столице об этом узнали только через две недели: столько тогда шло сообщение от Порт-Артура до Санкт-Петербурга - и этом в нашем, двадцатом веке!
Российским кораблям был предъявлен ультиматум выйти в открытое море и сдаться. Но русские решили иначе: они вышли за пределы рейда и приняли неравный бой против шести крейсеров и восьми миноносцев японцев. После ожесточенного часового боя "Варяг" лишился почти всей артиллерии, получил пробоину ниже ватерлинии и потерял вместе с "Корейцем" двести матросов. Но и врагу досталось: наши моряки потопили крейсер "Такачихо" и миноносец, а также серьезно повредили крейсер "Асама". После часового обмена снарядами русские корабли вернулись на рейд. Командиры отправили раненых на французский крейсер "Паскаль" и приказали открыть кингстоны.
Среди раненых оказался и мой отец - он был контужен в голову. "Паскаль" двинулся в Марсель с заходом в Гонконг, Бомбей, Кейптаун и Гибралтар, но почти все путешествие отец пролежал без сознания. Он очнулся лишь при подплытии к Гибралтарской скале и, приняв пролив за широкую реку, решил, что Харон уже везет его через Стикс. В Гибралтаре французы высадили русских. Отца и других раненых должен был забрать пароход "Малайя", но он по какой-то причине запаздывал на неделю.
Эта недельная задержка оказалась для отца роковой. Не знаю, откуда, но узнал романтическую историю про сигаретчицу Кармен и солдата Хозе, и ему нестерпимо захотелось побывать в Севилье, где произошла эта драма, и сходить на бой быков. Как бы то ни было, он выпросил у командира "отпуск по ранению" и отправился на три дня на попутных бричках в Севилью.
Как гласит старинная испанская поговорка, "Кто не видел Севилью, тот не видел маравилью", то бишь чудо. И это чудо произошло в сказочном городе с юным русским моряком: на набережной Гвадалквивира, перед входом на арену для корриды, на том месте, где безумно влюбленный Хозе зарезал несчастную Кармен, папа Валик увидел ослепительной красоты смуглянку, продававшую "сигарильос" (кстати, с конца пятидесятых годов на этом месте стоит бронзовый памятник Кармен в натуральную величину). Отец влюбился в мою будущую мать с первого взгляда. Он подошел к ней покачивающейся походочкой, лихо заломил бескозырку и с уверенностью представителя великой страны, язык которой должны понимать все, спросил ее по-русски: "Тебя зовут Кармен?" Каким-то образом испанка поняла его вопрос и, переспросив для приличия - "Como?", - призналась, что ее зовут Карменсита.
Опьяневший от такой волшебной встречи Валик тут же купил у Карменситы на половину своего годового жалования весь сигаретный лоток, выбросил его в реку и пригласил девушку на корриду. Она, смеясь, согласилась. И тут опять вмешался рок: на корриде папаша был сильно озадачен и никак не мог понять, что происходит, потому как он думал, что "бой быков" - это когда дерутся два быка. А тут быку втыкают в загривок пики, но делают это весьма неумело, и бык никак не может сдохнуть. И почему в загривок? "В глаз коли, в глаз!" - орал что есть мочи Валик, но и пикадоры, и матадор делали вид, что не понимают "великого и могучего". Тогда русский матрос бесстрашно выбежал на ринг и с криком "уйди, я сам!" изловчился и воткнул кортик в левый глаз быку. Бык рухнул на песок и придавил ошалевшему матадору ногу. Публика неистовствовала от восторга! Тут же на ринг выбежала толпа, и русского укротителя быков три раза пронесли на руках по кругу под звуки вовремя очнувшегося духового оркестра, а трибуны запестрели белыми платочками в знак высшего одобрения.
Кончилось это, тем не менее, печально: при выходе со стадиона Валика арестовала полиция, и его посадили в тюрьму для выяснения обстоятельств происшествия. Весь комизм ситуации состоял в том, что папа был не в зуб ногой по-гишпански, а местные жандармы не могли найти во всем городе человека, который говорил бы по-русски. Семь дней они пытались объясняться на пальцах, а потом испанцы опустили руки... или не захотели связываться с великой северной империей. Как бы то ни было, папашу отпустили с миром.
У выхода из кутузки его поджидала очаровательная Карменсита - он просто взял ее за руку и сказал "пошли!" Не знаю, появился бы я на свет, если бы она знала, что идти придется через всю Европу в холодную Россию, но она пошла без вопросов, а когда через три дня наконец спросила, куда русский матрос ее ведет, поворачивать назад было поздно: она без памяти влюбилась в этого рослого белокурого парня со светлой душой.
Ровно тридцать дней они пробирались через всю Европу. Можете представить себе удивление жителей какого-будь Шварцваальда, которые никогда не видели моря, когда на окраине их горной деревушки появлялся русский моряк. Шествие моих родителей по Европе было поистине триумфальным:
чтобы посмотреть на эту экзотическую пару, собирались целые толпы крестьян. От деревни до деревни, от города до города их услужливо подвозили на повозках и даже собирали деньги на поезд в тех местах, где он был (карта европейских железных дорог состояла тогда из отдельных разрозненных линий). Не обошлось и без курьезов: когда жители одной протестантской деревушки узнали полное имя моего папаши, они чуть было не подняли его на вилы. Пришлось спасаться бегством. С той поры папа особенно полюбил свое прозвище "Валик".
Валик торопился, ведь в случае длительной задержки его могли счесть дезертиром - тогда это слово было еще позорным. Его старание было вознаграждено: он прибыл в Санкт-Петербург на день раньше остальной команды, которая добиралась поездом от Одессы, и встречал своих боевых товарищей на Николаевском вокзале. Прямо от вокзала моряки прошли торжественным маршем по Невскому проспекту, на всем протяжении которого их приветствовали бурной овацией. В тот же день в Зимнем дворце героям был дан обед. После обеда Николай Второй обошел фронт выстроившихся команд "Варяга" и "Корейца" и каждого лично поблагодарил за верность Отчизне. А в память об этой встрече морякам разрешили взять с собой серебряные приборы с царского стола.
Из-за нехватки сведений о жизни моих родителей я вынужден ускорить повествование: в конце апреля родители обвенчались, в середине мая русская эскадра была разгромлена в Цусимском проливе, в начале сентября
- подписан Портсмутский мирный договор, а через год после этого, 2 сентября 1906 года, родился я.
Революционный экстаз (глава вторая, в которой рассказывается о
вычеркнутом из истории капитане "Авроры", погоне за Керенским и охране
Ленина) От батюшки, Вальпургия Порфирьевича Ромашкина, я унаследовал славянскую внешность - прямые и мягкие русые волосы и голубые глаза (с возрастом они сперва посерели, а потом позеленели), а также высокий рост (по тем, доакселератским временам) и напевность интонаций, а от матушки, Кармен Ана Алонсо, - южный темперамент и зажигательный иберийский характер. Что и говорить, смесь вышла гремучая.
По потешному семейному преданию, я родился без рубашки, но с эрекцией.
Еще не научившись ходить, я, ползая на четвереньках, приставал к кухаркиной дочке, а целоваться научился раньше, чем говорить. К моменту поступления в гимназию на нашей улице не оставалось ни одной моей ровесницы, которой бы я не задрал мимоходом подол. В гимназии я не проучился и трех лет: меня исключили за то, что я перочинным ножиком вырезал на парте обнаженную женщину с подписью "Иха де пута" ("сукина дочь") - это выражение я почерпнул от матушки, когда она ругалась на соседку. Да, в старорежимные времена за такое исключали из школы, слава Богу, не с "белым билетом". Вернувшийся из плавания батюшка задал мне капитальную порку, а после отдал меня на флот - "набираться ума".
Так я стал юнгой на крейсере "Аврора". В ту пору мне было десять лет, а на дворе стоял суровый 1916 год - разгар войны с германцем. "Аврора" патрулировала акваторию Финского залива. До активных боевых действий крейсер не допускали по одной простой причине: его капитан был обрусевшим немцем. Про капитана "Авроры" здесь нужно сказать особо, потому что ни в одном из архивов вы не найдете про него никаких сведений. Сразу после революции наш капитан таинственно исчез, а затем на протяжении десятилетий чекисты методично истребляли любую о нем информацию, начиная с земских записей о рождении и заканчивая приказами адмиралтейства о награждении и повышении по службе. К концу тридцатых годов была к тому же расстреляна вся бывшая команда "Авроры", и легендарный крейсер превратился по сути в корабль-призрак, "летучий голландец" революции без командиров и команды. Причина была самой простой: большевиков не устраивало то, что судьбоносная команда "пли!", положившая начало революции, прозвучала из уст немца.
Звали капитана Марк Оттович Фокке. Когда началась первая мировая война, он сменил фамилию на Фокин. С виду в капитане Фокине не было ничего немецкого, не говоря о том, что он говорил на чистейшем русском языке.
Единственной чертой, выдававшей его истинную национальность, была фантастическая педантичность. По "Авроре" можно было сверять часы, и я думаю, именно поэтому большевики доверили крейсеру роковой выстрел. Но не только поэтому, конечно: командир "Авроры" после февральской революции стал открыто симпатизировать большевикам, выступавшим за прекращение войны с его исторической родиной.
Ко мне капитан относился как к своему родному сыну. Все свое свободное время он посвящал моему образованию. К одиннадцати годам я вполне овладел грамотным письмом и арифметкой, а также в совершенстве познал немецкий язык: капитан в целях образования говорил со мной исключительно по-немецки. Учил он меня и военной науке.
Однажды поздним осенним вечером капитан приказал мне подойти к носовому орудию. После команды "заряжай" последовали распоряжения по наводке. Я отнесся к этому как к очередной учебе, но все же удивился, когда, выполнив команды по углам наведения, увидел в окуляре орудийного прицела фронтон Зимнего дворца. Далее последовала команда "Огонь", которую я выполнил совершенно автоматически, и лишь после этого с ужасом осознал, куда именно выстрелил. Когда у меня отложило уши, я услышал радостные вопли матросов и далекие ружейные выстрелы.
Сразу вслед за этим поступил приказ спустить на воду шлюпку, и отряд матросов во главе с капитаном причалил к набережной Невы у Зимнего.
"Гляди, гляди, чего ты, шельмец натворил!" - сказал мне матрос Степанцов, показывая пальцем на хрустящие под ногами осколки стекол, выбитых из окон Эрмитажа взрывной волной. (С легкой руки большевистских истроков в анналы вошла версия о холостом залпе, но я как очевидец утверждаю, что на Авроре не было учебных снарядов, да и к чему они на боевом корабле?!). Я ничего не понимал. Казалось, мир сошел с ума. Зачем мне приказали стрелять по дворцу? Кто и в кого палит из ружей? Отчего капитан и матросы так возбуждены? Никто не объяснял мне значения происходящих событий - по серьезным лицам взрослых я чувствовал только, что случилось нечто важное.
На дворцовой площади царила суета. Сновали обвязанные пулеметными лентами моряки и бородатые люди в кожанках. (Ниже вы можете увидеть американскую фотографию штурма Зимнего. Как говорится, комментарии излишни. Я уже молчу о том, что на этом фото солдаты почему-то одеты в противогазы - выдумка, достойная самого Мюнхаузена!). У входа во дворец толпилась очередь: двери не могли пропустить внутрь сразу всех желающих.
