Читаем Мелодии вечного сна онлайн бесплатно

Старуха родилась в День Победы, но этим вовсе не гордилась — наоборот, свою слабость и немощь она объясняла рождением в этот день. «Нашли время, — ворчала Старуха, — ребенка заделывать», — имея в виду своих родителей.

Старуха мечтала об инвалидности, в целесообразности которой убеждали ее и другие старухи, как родственного, так и соседского плана. Однако Старуха ссылалась на лень-матушку, поскольку для получения инвалидности следовало совершить обход врачей районной поликлиники, ну, или бег по кругу, с «бегунком», который выдавала потенциальным инвалидам районная врачиха. Существовал и другой способ — через диспансер, однако Старуха не состояла на учете ни в одном диспансере. Таким образом, она оставалась без инвалидности. Пока не случилась эта болезнь.

На самом деле, болезнь не случилась, а проявилась в один прекрасный, замечательно солнечный, зеленый и цветущий, июльский день, когда Старуха вышла прогуляться в общественном парке, ибо еще могла ходить в то время, и любила ходить по солнцепеку — плевать, что вредно, и врачи не рекомендуют! — Старуха на все имела свое мнение и для всего — свои законы, порой противоречащие законам природы.

Вернувшись из парка, Старуха обнаружила сильнейшее кровотечение в икроножной области, в том самом месте, где имелось у нее подозрительное родимое пятно, неоднородного, черно-бурого, цвета, размытое по краям. Старуха следила за ним много лет — не то чтобы слишком внимательно, а, скорее — демонстративно. Бывало, сядет в лесной глуши в компании дочери, выставит ногу перед ней и говорит:

— Гляди-ка, гляди: родинка-то моя растё-о-о-от, — делая упор на слове «растёт», ударяя и растягивая букву «ё», для большего впечатления.

— К врачу надо сходить, — всякий раз отвечала ей дочь.

— Да ну! — поспешно отмахивалась от ее слов Старуха и мгновенно убирала ногу подальше от дочкиного зоркого взора.

— Я же тебе говорила! — кричала дочь на Старуху, в панике метавшуюся по их маленькой двухкомнатной квартирке в панельном доме на окраине Москвы. — Иди к врачу!

— Ничего ты мне не говорила! — огрызалась Старуха. — Неужели я бы не послушалась, если б говорила? Ты вот скажи лучше, что мне сейчас делать…

— Подожди, — отвечала дочь и уселась за компьютер.

Собрав на скорую руку первую попавшуюся информацию из Всемирной Паутины, дочь авторитетно заявила Старухе, ходившей с окровавленной ногой:

— Пластырь приложи и перекисью водорода надо попробовать прижечь, но все это, конечно, только скорая помощь. Немедленно отправляйся к врачу!

А Старуха чрезвычайно обрадовалась такому методу лечения. Накупив в аптеке склянок с перекисью водорода, пластырей и бинтов, она лихо прижигала то место на родинке, из которого лилась кровь, накладывала пластырь и перебинтовывала.

— Мне помогает, — твердо заявляла Старуха в ответ на уговоры дочери обратиться за квалифицированной помощью.

День за днем, месяц за месяцем Старуха жила со своей раной, меняя пластыри и бинты — последние из экономии стирала, так что ванная теперь походила на лазарет. Сходство усиливалось множеством лекарств, которые Старуха хранила именно в ванной, несмотря на предписания их этикеток «Хранить в сухом, прохладном месте» или «Хранить при температуре до +25°С».

Временами казалось, что нога прошла, Старуха веселела, оживлялась, суетилась и совершала в сопровождении дочери недальние прогулки в общественный парк. Однако кровотечение возобновлялось, Старуха мрачнела, замыкалась в себе, бросала домашние дела и с утра до ночи лежала в своей комнате на старом раздолбанном и продавленном диване в полумраке, словно баба Яга в своей избе, размышляя, что бы еще предпринять для лечения Ноги.

Время от времени она консультировалась с продавцами в аптеках, и те из них, кто не в железных доспехах надменности, проникались сочувствием к «бабушке» и советовали, дешево и сердито, то одну БАД, то другую, а то и сочетание БАДов. Старуха хваталась за эти бесплатные консультации, как утопающий — за соломину, верила всем и всему, что читала, слышала, видела, а читала она теперь преимущественно газеты и журналы бесплатного распространения, слушала радио и смотрела телевизор.

— Ты бы хоть книжку почитала хорошую, хочешь, дам? — предлагала ей дочь.

— Да ну! — отмахивалась Старуха, однако, спустя какое-то время, когда дочь погружалась в свои дела и заботы, Старуха звонила ей и просила одну-единственную книгу — «Сон Бруно».

— Но почему именно эту? — недоумевала дочь. — Ты ведь ее уже читала!

— Я — Бруно, — заявляла Старуха.

— С какой стати?

— Я, как и он, в ожидании смерти, и вспоминаю, вспоминаю…

— Ты что, сдурела что ли?! — орала на нее дочь. — Немедленно отправляйся к врачу!

— Не хочу, — отвечала Старуха, — раньше надо было, а сейчас… Да я вообще не представляю… Операция же мне грозит. Нет, уж это, видно, смерть моя пришла… Уж мне дома лучше спокойно помереть.

Для утешения Старухи дочь принесла ей «Сон Бруно», и та прочла книгу за несколько дней.

— А нет ли у тебя чего-нибудь типа? — спрашивала она потом дочь.

— Типа нет, есть другое.

— Нет, мне типа надо.

Как-то постепенно Старуха перестала гулять, и если дочь приглашала ее, то ссылалась на слабость. Затем Старуха перестала стирать белье, готовить еду, убираться в своей комнате. Все хозяйство теперь вела дочь. Старуха же лежала в своей комнате, запустив на полную катушку радиоприемник. Она умирала.

Она умирала день за днем, месяц за месяцем целый год.

— Тебе не надоело? — время от времени спрашивала ее дочь. — Сходила бы к врачу, прошлась бы хоть по воздуху.

— Не могу я, — слабым голосом отвечала Старуха, — мне и до поликлиники-то теперь не дойти. Раньше надо было, а теперь…

— Да выключи ты радио! — не выдерживала дочь. — Сколько можно!

— А я — как Зверева, — возражала на то Старуха.

Зверева была соседкой Старухи по коммунальной квартире в далекие годы Старухиной молодости, ибо Старуха когда-то была и не старухой вовсе, а молодой, и даже юной, и даже ребенком. И жила Старуха среди старух и со старухой, а именно — со своей бабушкой, которую рано разбил паралич. Но даже до паралича бабушка была для Старухи «бабушкой», то есть матерью Старухиной матери, с которой Старуха, надо сказать, не ладила, отчего рано покинула отчий дом — не для самостоятельной жизни и не ради мужчины или женщины, а для бабушки и для жизни с бабушкой, к которой Старуха с детства влеклась и тянулась, в ее старом, царской еще архитектуры, коммунальном доме в переулке, прямиком выходившем к скверу, разбитому вокруг бассейна «Москва». В бассейн Старуха не ходила ни разу, а вот сквер, с его голубыми асфальтированными дорожками, роскошно цветущими весной вишнями, яблонями и сиренью, белыми длинными скамейками, фонтанами и клумбами производства времен развитого социализма, просто обожала.

Да-да! Время Кристалинской, Великановой, Миансаровой, Ведищевой, Мулермана, Ободзинского, Магомаева, а позднее — Толкуновой, Лещенко, Анциферовой, Пугачевой, Ротару, Леонтьева… и еще массы и массы других пластинок, складировавшихся Старухой в специально отведенном для таких сокровищ отделении серванта «Хельги», ибо Старуха слыла меломанкой, что и говорить, песни порой, какие-нибудь «Миллион алых роз», крутились у нее в голове с раннего утра и до позднего вечера, помогая и жить, и работать, и любить, и зовя, и ведя… Или вот, к примеру:

Старуха обожала эту песню и частенько, долгими летними вечерами, сидя в тени вишен, цветущих или плодоносящих, на своем собственном участке в шесть заветных соток в окружении домашних — послушной дочери, незлобивого, хоть и немного пьющего мужа, норовистой, но отходчивой свекрови, душки свекра, кошки Муськи, пары соседок — старух и, конечно, бабушки — наслаждалась.

Старуха наслаждалась своей молодостью, красотой, сильным любовником, с которым изредка встречалась в городе, богатыми, хотя и жадноватыми, родителями мужа, мужем — интеллектуалом и «американо» (любовник был «итальяно»), дочерью — красавицей и умницей. Все было по ней и под ней. Все было для нее и под нее. И этот голос… Ах, какой у этого певца был обалденный голос! И внешность, видимо, тоже — она не знала. Она не посещала концертов, да и вообще, как вышла замуж, родила ребенка, как-то постепенно потеряла интерес к событиям культурной жизни, к культуре вообще.

Коммуналка, где жила Старуха, населялась стариками старых времен и разного классового происхождения. Например, Зверева принадлежала к некоему аристократическому роду, а муж ее — к разночинной интеллигенции. Рядом же с их комнатой, как раз через, довольно тонкую, стенку, помещалась Старухина бабушка с дедушкой, но в годы диктатуры пролетариата и развивающегося социализма они были, конечно же, молодыми или, по крайней мере, зрелыми. Дедушка — типографский рабочий, бабушка — курьер, а позднее — прачка и повариха. Оба — крестьянской закваски, приехали в двадцатые годы из глубокой деревни покорять Москву. В детстве Старуха была свидетельницей многочисленных застолий с народными песнями вроде «Окрасился месяц багрянцем…» или «По Дону гуляет…», громкой хмельной бранью, кулаками по столу и ссорами до поножовщины. Воспитанная, таким образом, в простых, фольклорных традициях, Старуха впоследствии тяготела ко всему простому, упрощенному и попросту примитивному. Любила упрощать сложное и усложнять простое. Верх путала с низом, а низ — с верхом, в силу чего низменному придавала возвышенный характер, а возвышенное частенько норовила опустить и опошлить. С рождением же дочери и вовсе озверела. Как взбесившаяся собака, бросалась она с руганью и матерщиной на всякую старуху, в прошлом горячо любимую, которая делала ей замечание по поводу частых стирок пеленок младенца. Однажды, скооперировавшись, старухи дружно сняли пеленки с веревок, протянутых под потолком огромной, четырнадцатиметровой, кухни, и торжественно вынесли их на «черный ход» — грязный второй выход из квартиры, через который обычно выносили помои на близлежащую помойку, а, если было не дойти, то и вовсе выбрасывали или выливали прямо туда, вниз, в его зловещую черную глубину, всегда наводившую ужас на маленькую дочь Старухи.

— Сволочи и мрази! — неистовствовала Старуха, обнаружив пеленки на черном ходу. — Чтоб вас черти забрали! — и вылила на старушек ушат словесного дерьма, обложив при этом десятиэтажным матом.

— Вот ты какая стала! — только и удивлялись старушки, включая Звереву.

Найдя же любовника, однако, Старуха угомонилась, да и дочь подросла, да и в Зверевой нужда появилась, когда умерла бабушка. А случилось это вот как.

Много лет парализованная на одну руку и одну ногу, бабушка еще могла кое-как передвигаться. Передвигалась она крайне медленно, опираясь на деревянную палку, едва переставляя ноги, подавшись всем телом вперед, как падающее дерево или Пизанская башня, с вечно всклокоченной седой головой, в красном байковом халате, надетом поверх ночной рубахи в зеленый горошек. В таком состоянии бабушка пребывала долгих двадцать лет. За эти годы внучка из юной девы на выданье превратилась сначала в замужнюю женщину, потом — в мать, а потом — просто в женщину, женщину для мужчин, точнее, для мужчины, коим ее муж не являлся. Вообще-то брак этих двоих, в школьные и студенческие годы — круглых отличников, активистов и спортсменов, был по-настоящему марксистско-ленинским браком, основанным не на союзе двух сердец, а на союзе двух интересов — к московской прописке, со стороны мужчины, и — к замужеству, со стороны женщины… Мужчине была крайне необходима московская прописка, которой у него не было, а женщина крайне нуждалась в муже — не в мужчине, а именно в муже, чтобы не остаться «в девках» и не отстать от своих институтских подруг, которых было три, и каждая из которых завела на первых трех курсах института сие домашнее животное, объект неустанных забот, хлопот и озабоченности, благо профессора подгоняли каверзными вопросами о замужестве: «Ну-с, такая-то, когда замуж собираетесь?» — «Не откладывайте в долгий ящик, а то недолго и в ящик сыграть с тоски по мужу». Старуха смерть как боялась подобных вопросов и обсуждений, года подпирали, родители подгоняли, подруги подсмеивались. Между тем, Старуха, в отличие от подруг-троечниц, училась на «отлично», так что могла претендовать на поступление в аспирантуру, но претендовать она не стала, поскольку нельзя же претендовать сразу на несколько несовместимых между собой должностей — жены и ученой, то есть бывают, конечно, ученые жены и жены ученых, но это уже отдельные специализации в рамках все той же должности жены, но Старуха стремилась стать просто женой, не ученой женой и уж точно — не женой ученого, ей самой страсть как хотелось кого-нибудь учить и нянчить.