Читаем Мексиканка онлайн бесплатно

Я положил палец на кнопку звонка, но тут же отдёрнул руку. Вот сейчас откроют дверь, а что там? Не знаю толком. В коридоре зелёные стены, это всё, что я запомнил из виденной фотографии. Зато знаю, что в этой квартире жил Каменских, и оттуда его выперли. Каменских, конечно, сволочь, но из этого вовсе не следует, что те, кто его выперли, ангелы.

Как он сказал, кстати? «Выперли» или «выжили»? Забыл.

Зря я сюда пошёл, наверное: надо было сперва остыть и написать письмо Салли. Во-первых, я давно ей не писал, а во-вторых, глядишь, успокоился бы, перечитал написанное и принял взвешенное решение.

Я закрыл глаза, чтобы подумать как следует. Сперва пришла мысль, что если сейчас кто-нибудь выйдет из лифта, то получится глупо: в полутёмной лестничной клетке стоит молодой человек в дешёвой куртке и жмурится. Впрочем, место и без меня странное. Здание старинное, но бедное. Дверь лифта закрывается решёткой. И, кстати, почему эти бедные («полунищие» – как сказал Каменских так покривив губы, будто «полунищий» это хуже чем нищий) ребята поселились в центре города?

Я отогнал мысль и напрягся, чтобы таки принять это самое решение – взвешенное. Покачался с носка на пятку, будто хотел найти равновесие, и память подсунула мне картину Ван дер Плюма «Взвешиватель золота».

Тут я с внезапной ясностью понял, что меня смутило в описании: в нём не было ни слова о том, какой взгляд у Взвешивателя. Глаза его – узкие щёлочки, будто по серому комку текста дважды провели бритвой. Сквозь эти полосы Взвешиватель и смотрит на весы – вполне достаточно, чтобы видеть, куда кладёшь монету.

Кто составляет описания для музеев? Роботы? Всё перечислили: восемь пуговиц на левом рукаве – признак принадлежности к сословию. Воротник из соболя. Тёплый свет из окна, освещающий левую половину лица. Раскрытая книга. Группирование теней и полутеней, свойственное фламандцам. Кажется, что у того, кто это писал, глаза были что у этого дельца: навечно спрятанные за веками, мерно наблюдающие за тем, что надо отмерить, учесть, взвесить, записать, упаковать, уложить, продать.

Ладно, к чёрту колебания. Я не за тем приехал в столицу, чтобы беречь задницу.

И не эта картина меня сюда привела. Меня сюда привела «Мексиканка».

Я снова положил палец на кнопку и вдавил.

За дверью раздался звук, будто кто-то схватил ложку и застучал по алюминиевой кружке. Я сообразил, что в квартире механический звонок, какие показывают в старых фильмах.

Я встал так, чтобы меня хорошо было видно в дверной глазок, одёрнул полы куртки и приосанился.

Послышались шаги, я набрал воздуха в грудь, но понял, что не знаю, что буду говорить и как представляться. Что я им расскажу? Про картину Ван дер Плюма? Что этот адрес мне дал Каменских? Хороша рекомендация.

Когда дверь открылась, в моей голове уже сложился план: меня выпрут, я пойду в кафе – с виду недорогое – которое как раз заприметил по пути сюда, посижу, остыну и подумаю, где переночевать.

Дверь скрипнула, внутри было едва ли светлее, чем в подъезде. Тусклая лампочка освещала со спины крупную фигуру: это был длинноволосый, внушительно небритый мужчина, который носил затёртый махровый халат. Больше ничего разглядеть я не смог. Ну, кроме того, что стены были действительно зелёными.

Кажется, впервые мои ожидания в этом чёртовом городе совпали с реальностью. Разве что в реальности стены оказались не просто зелёными, а насыщенно изумрудно-зелёными, будто открылась древняя шкатулка, обитая изнутри бархатом.

– Я… э-э-э… – сказал я. Мой голос так громко прореверберировал на лестничной клетке, что я инстинктивно втянул голову в плечи.

Мужчина поманил меня и отступил назад, давая пройти.

Я вошёл, поморгал и жадно огляделся: если мне тут не придётся долго задерживаться, то хоть вполвзгляда посмотрю на знаменитый, если Каменских не соврал, в «определённых кругах» приют.

– Я… э-э-э… Каменск… – повторил я, но прикусил язык, решив зайти с чего-нибудь другого.

– Если замёрз, давай выпьем чаю, – сказал мужчина. Его голос оказался приятным, глубоким и с хрипотцой – подстать халату: дорогому, но заношенному. Как будто его владельцу приходилось много кричать.

– Замёрз, – честно сказал я. – Вот только…

– Если будешь чай, то проходи на кухню. А если собираешься пройти, надо снять ботинки и куртку.

Он показал взглядом на вешалку, протянул руки и сделал требовательный жест: мол, раздевайся уже. Я послушно скинул рюкзак, поставил чемодан к стене и отдал мокрую куртку хозяину квартиры. Он ощупал её.

– Да, на улице дождь, – сказал я.

Тот кивнул, но всё равно провёл по куртке ладонью ещё раз. Мне показалось, что он слепой. Впрочем, он уверенно повесил куртку на крючок – поверх остальной одежды. Я кинул взгляд на вешалку и попытался по разноцветным плащам и курткам понять, кто ещё здесь живёт. Мужчина откашлялся и жестом пригласил следовать за собой по коридору.

– Если хочешь сказать, сколько тебе лет, то можешь сказать, – сказал он, не поворачиваясь ко мне.

– Двадцать четыре, – почему-то соврал я, и тут же добавил: – Двадцать.

Мужчина кивнул.

– Я раньше жил с Каменских, – сказал я. – А сейчас просто даже не знаю, куда мне… если по правде… И вот подумал.

– Если не знаешь, куда идти, любая дорога тебя туда приведёт. Но куда бы ты ни стремился, начни оттуда, где находишься.

Длинный коридор привёл нас в просторную кухню, где пахло кофе и корицей. Мужчина указал мне на деревянный лакированный стул, я присел и огляделся. В моём представлении «лежбище увечных киборгов» должно быть грязной бетонной коробкой, со стенами, на которых ничего, кроме пучков проводов и трубок капельниц. Пока что в интерьере ничто не намекало ни на киборгов: кухня тоже была окрашена в густой цвет, но если коридор был зелёным, то кухня – тёмно-оранжевой, как застоявшаяся на подоконнике хэлоуинская тыква. Стены были увешаны полотенцами и прихваточками, полки заставлены посудой, холодильник залеплен магнитами и записками. Словом, жилище подходило скорее для четырёх бодрых бабушек.

Это было странным, будто сама квартира прикидывалась кем-то другим. Я украдкой провёл пальцем по столу: он оказался чуточку влажным и липким, как обычно бывает на кухне, где много пьют чай с плюшками и не слишком педантично убирают за собой.

Хозяин тем временем запалил конфорку, с тяжёлым стуком опустил на неё пузатый красный чайник и сел напротив меня.

– Если не хочешь представляться, не представляйся, – сказал он. – Если не знаешь, как меня зовут, зови меня Антикваром.

– А… Очень приятно, – сказал я.

– Если тебя удивляет, как я разговариваю – не удивляйся.

Я всмотрелся в его лицо. В коридоре он мне показался человеком в возрасте, но в свете кухонной лампочки стало видно, что ему не сильно за тридцать, а первое впечатление у меня сложилось из-за густой щетины и длинных волос. Из-под прядей выглядывали серо-голубые глаза – они-то и делали лицо странным: взгляд Антиквара переключался с одного предмета на другой, в том числе, казалось, и на те вещи, которых в этом доме и в помине не было. Словно перед его взглядом то вдруг открывался то морской берег, то возникала мраморная статуя, то вновь смыкалась городская кухня.

– Если хочешь объяснений, тебе потом всё объяснят, – сказал Антиквар.

Я подумал, что даже морщинки на его лице странные: они будто тоже не уверены, где им начинаться, а где заканчиваться, и какое выражение лица будет у их владельца в следующую секунду.

Чайник издал свисток и Антиквар поставил передо мной дымящуюся чашку.

– Если хочешь сахару, то вот сахарница. Если хочешь молока, то его нет. Если тебе хочется того, чего нет, смирись: такова жизнь.

Тут он уверенно улыбнулся, давая понять, что последняя фраза была шуткой.

И это вдруг меня успокоило, даже стул показался более мягким: передо мной сидел явно здравый и умный человек. Даже если у него крыша не на месте, он об этом обстоятельстве знает.

Чаю опять-таки налил.

Впрочем, это не означает ещё, что мне безумно рады и оставят ночевать. И тем более не означает, что пустят пожить. Особенно за разумную плату. Я ещё раз мысленно прикинул свой бюджет. По ногам и спине начало растекаться тепло, и мне захотелось остаться в этой квартире – хоть бы и на раскладушке. Пожалуй, я даже готов отдать за ночлег почти всё, что у меня есть – за вычетом еды. Тем более, что после собеседования с Виктором мой бюджет должен вырасти в разы, а то и на порядки.

При мысли о том, как мало всё же у меня денег, стул снова стал холодным и неуютным.

В кухню нервным шагом зашла женщина с короткой стрижкой. Я было привстал, но она махнула мне полотенцем, сиди мол, коротко кивнула в знак приветствия и пожаловалась куда-то в пространство.

– Опять у них тестовый сервер не работает. Я уже Игорю писала, и в РКК писала, но без толку. И менеджеры говорят одно и то же, будто им платят по пять центов за слово, а не за то, чтобы сервера пахали.

Она поджала губы и грустно оглядела кухню.

– Книги навалены опять, присесть негде.

На одной из икеевских табуреток действительно была стопка затрёпанных книг, но рядом стояло ещё две и присесть вполне было можно. Тем не менее я попытался привстать, чтобы уступить место.

– Я вам матрас дам сейчас и простынь, – сказала женщина, останавливая меня жестом. – А подушку потом можете выпросить у девочек: у них больше, чем нужно. Как будто у каждой по две головы. Я сегодня с утра пересчитывала: девчонок две, но голов у каждой – ровно одна штука. Так что им, наверное, полагается по одной подушке, вы согласны?

– Да. Простите. Я не уверен, что здесь надолго. Я на самом деле…

– Ваше дело, – грустно сказала женщина. – Но матрас-то нужен будет?

Я кивнул.

– Ну значит, матрас я вам дам, – сказала она с обречённостью, будто на самом деле хотела сказать «мне придётся».

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо.

Женщина улыбнулась мне и погладила Антиквара по плечу. Тот поморгал, тоже улыбнулся и коротко положил свою ладонь поверх ладони женщины.

– Если о вас кто позаботится, то это Юля, – сказал Антиквар. – Если Юли нет дома, то всегда можно попросить Белку или Стрелку. Если вы не знаете, как отличить одну от другой, то у Стрелки брови домиком, а у Белки родинка на подбородке.

– Ах, да, – сказала женщина, – меня зовут Юлия Юнина. Не перепутайте – а то в имейле все вечно пишут «юлия точка юлина» или «юния точка юнина».

– А Белка и Стрелка? – уточнил я. – Они тоже здесь живут? Почему их можно перепутать?

– Они близняшки, – сказала Юлия.

У неё снова опустились уголки губ, а голос стал жалобным.

– Идёмте, покажу вам комнату, – сказала она обречённо.

В комнате стоял чёрный икеевский стол, а к нему был прижат икеевский же – но из совсем другой коллекции – стеллаж, из тех, в которых все ячейки строго квадратные. Я подумал, что икеевские вещи не столько уютные сами по себе, сколько привычные, а потому могут любое дикое помещение превратить в знакомое место: как будто в джазовом запиле появились ноты «Девушки с Ипанемы». Боковая, выкрашенная в тёмно-синий стена была увешана самыми разными картинками, так что стало ясно, что я далеко не первый человек, которого здесь приютили, ни о чём не спросив: с фотографии на меня смотрела фигура в чёрном плаще, справа от фотографии висел компакт-диск незнакомой мне группы – в рамочке, будто кто-то намекал, что это точно надо послушать, а ещё правее была чёрно-белая фотография обнажённой женщины, которая сидела спиной к зрителю.

– Здесь вот кровать, форточку наконец починили, она открывается, но батарея не регулируется и боюсь, это надолго, – сказала Юлия.

– Спасибо, – сказал я.

– Я за матрасом сейчас схожу.

– Погодите. Э-э-э, что касается финансовой стороны…

– Да это можно не обсуждать, – Юлия коротко махнула рукой. – Еду покупаете, а комната свободная.

– Но… это нормально?

– Нет, ничего не нормально. Но за деньги не переживайте. У нас у всех с деньгами проблем нет. У нас с головой проблемы.

Я не знал, что ответить.

– Если вам негде жить, живите здесь, – сказала Юлия.

Я кивнул.

– Опять говорю, как Антиквар, – пожаловалась она. – Это заразно.

Юлия принесла мне матрас, бухнула его на кушетку и ушла. Я посидел немного на стуле, пытаясь уложить происходящее в голове. Стена, противоположная той, у которой стоял стол, оказалась идеально пустой и белой – будто специально для меня – я перевёл взгляд на свой чемодан, который пока поставил в угол. Четвёртая стена была покрыта бежевыми обоями, у неё стояла кушетка.

«Что ж, по крайней мере, у меня есть четыре стены и кровать» – подумал я.

Это было отличной фразой для письма Салли. Я вытащил из мокрого ещё рюкзака ноутбук, поставил его на стол и открыл пустой файл.

Тут же выяснилось, что я не помню, какого роста Антиквар (а Салли всегда было важно знать, кто какого роста), всё время пытаюсь написать, что Юлия «ноет», а это обидное слово, хотя как ещё скажешь. И – главное – что за девушки живут в этой квартире, и как об этом написать Салли. И стоит ли вообще? И, кстати, не живёт ли здесь кто-то ещё пятый?

Я прикусил нижнюю губу и начал барабанить по клавишам, заставляя себя писать всё как есть. Через полчаса я разогнулся и выдохнул: письмо было готово. Я решил не отправлять его сразу. Формальный повод тоже нашёлся: нужно было хотя бы раз перечитать текст, чтобы исправить ошибки. Салли была достойна писем без опечаток.

И, кстати, раз уж Салли сама сказала, что в письмах можно быть персонажем, то письмо не обязано быть документальным. Неприятные детали можно опустить, так ведь? Я решил, что перечитаю письмо завтра утром, и, если будет настроение, выброшу некоторые детали .

Я, стараясь ступать тихо, вышел в коридор, который снова показался мне изумрудно-бархатной шкатулкой, набитой странностями. Кухня была пустой, но на столе стоял разрезанный пирог с курицей и шпинатом – явно домашний. Кто-то уже съел треть, а нож оставил рядом – будто приглашая угощаться. Я не стал противиться приглашению и отрезал себе, сперва убрав крошки со стола.

Я стал жевать, разглядывая огромную, заставленную всячиной, кухню и выглянул в окно – за окном на дереве повис пластиковый пакет: видимо, ветер, который пригнал меня сегодня по улице в этот дом, ещё не угомонился. На пакете была надпись службы доставки поверх которой было нарисовано два чёрных кружочка, так что трудно было не увидеть в этом мордочку. Казалось, это не пакет, а привидение, которое присело на дерево, как ворона, и заглядывает в окно.

Я подмигнул привидению, помыл тарелку и решил ложиться спать. Сходил за зубной щёткой и пастой и зашёл в ванную.

Ванная комната (тоже огромная) была, как и почти всё в квартире, чистенькой, но потёртой. Зеркало над умывальником потемнело по краям, а раковина местами потрескалась. Ванна с душем были задёрнуты занавеской – но мне было лень мыться, потому что после пирога меня сморило.

В ванной тоже было окно, я стоял к нему спиной. Ветер шуршал деревьями, пока я шуршал зубной щёткой и это двойное шуршание меня почему-то позабавило. Странно иногда – когда случайные глупые детали совпадают, возникает ощущение, что жизнь рифмуется, как строчки стихотворения.

Ещё мне показалось, что прошуршало что-то ещё – наверное, ветер пронёс ещё один пластиковый пакет мимо окна. Мэру пора оборудовать мусорные контейнерами крышками – ну просто же.

Потом я услышал тонкий голос.