Читаем Механика любви онлайн бесплатно

Тридцатник грянул внезапно…То есть, Сергей, конечно, помнил о его неизбежном приближении, и всё равно – внезапно. Так бывает, когда ждёшь оглушающе громкого удара, звука…ждёшь, ждёшь, вот-вот…а когда он вдруг грохнет, почему-то оказывается – неожиданно.

В тот день Серёжа проснулся резко и очень рано, как будто от удара в лоб изнутри, и тут же в мозгах как ожог сознания вспыхнуло: «Сегодня – тридцатник!». И сразу – тупое изумление: тридцать лет пребывания на белом свете, зачем, для чего, по чьей воле? Ну, не вечности же его жизнь нужна, в самом деле…

Нельзя сказать, что в Серёгиных мозгах зашевелились некие мысли, потекли осмысления, думы, брожения – ничего этого даже в первом приближении не было в его лохматой голове почти в 5 утра. Но сложнейшая нейронная система управления мозгом встряхнулась, как кошка после сна, переключилась с ночного режима на активный дневной и поплыли в её недрах бесформенными кучевыми облаками какие-то сгустки то ли образов, то ли отпечатков отдалённых воспоминаний, в которых лишь ангел-хранитель мог разглядеть хоть что-то наподобие картины жизни.

30 лет – жалкая цифра человеческого возраста, если уж вдуматься: всего чуть больше 11 тысяч дней, мизер! А ведь из них надо к тому же выкинуть часы, дни, складывающиеся в года, на младенчество и беспамятное детство, на всякую физиологию, чёрт бы её побрал, сколько времени на неё гробится, это ж какая недоработка в человеческой конструкции! Ну, и сколько там на интересную жизнь остаётся? Да фигуля остаётся…

Паззл Серёжиной жизни в общем-то получался вполне интересным, хотя не был ещё завершён, однако, кто ж может знать, на каком моменте жизни картинка оборвётся? Сергей был уверен, что кусочки его жизни не кто-то там свыше собирал по своему плану, а он сам, Сергей, лично их складывал своими руками, мозгами, волей, сомнениями и желаниями, отказами и согласиями, выборами тех или иных решений, дорог на перепутьях. На паззлике уже вырисовывалась понятная картина, отображающая несложный пройденный путь: бесконечно любящие и любимые родители, солнечное детство, весёлая и безалаберная юность, учёба в институте, хотя и непрестижном, но неожиданно так увлёкшим бездумно выбранной специальностью расчётчика-прочниста неметаллических конструкций, что потом работа в оборонном «ящике», где Серёжа до сего дня и работал, оказалась неожиданно любимой и захватывающей.

И с личной жизнью всё было в порядке: ни к чему не обязывающие влюблённости, порой принимаемые Серёжей за истинную любовь, но, увы, быстро выдыхающиеся, не оставляющие после себя ни боли потери, ни тягучей тоски, ни тепла, а лишь страшно жгучий осадок от осознания того, что кто-то теперь из-за него плачет и мучается. Ну, не жениться же ему было из-за этого на каждой бросаемой им девчонке! Создавать же свою семью не было пока не только большого желания, но даже и желания вообще – пока что и так живётся нормально, да и насмотрелся вдоволь на все эти семейные жизни бывших своих однокурсников – нет уж! Пока, во всяком случае…

За что его так бешено, до сумасшествия, до истерик, до трагизма любили девчонки, не понимал никто: ни сами девчонки, ни окружающие невольные свидетели всех этих сумасшествий, ни сам Серёга. Но ген донжуанства не был встроен в его организм ни предками, ни природой, поэтому он до сведённых скул ненавидел и расспросы его на эту тему, и все эти «мужские» разговоры о бабах. Да, бабы по нему с ума сходили, но обсуждать это он ни с кем не собирался.

То есть, сначала-то девчонки западали на внешность: Серёжа был чертовски красив изумительной, ярко выраженной восточной красотой смуглого, с рельефно очерченными скулами лица, обрамлённого рано седеющими густыми волнистыми волосами аж до плеч, а когда смеялся, в азиатски раскосых глазах прыгали такие чёртики! Да и станом он был весь ладен, тонок, упруг в движениях и походил на неспешного молодого барса. Устоять против такой красоты было либо очень трудно, либо невозможно вообще: бедняжки радостно прыгали на эту прелестную полянку, а оказывалось – чаруса и проваливались в омут трясины.

Выбраться же из омута уже не могли, потому как затягивала потом уже Серёгина натура – яркая и многокрасочная палитра каверзной мешанины: не «заводила», но ни одна компания без него не могла обойтись – так он был остроумен, лёгок в общении; отзывчив и чуток на чужое несчастье, но сам – чрезвычайно скрытен; любил жизнь «хлебать полными ложками», но ни в чём не переступал своих внутренних границ и подлецом ни разу в жизни не был. Но вот стержень в нём был редчайший, непонятно только был ли он встроен воспитанием или же был даром небес – это была абсолютная степень внутренней свободы. Его суждения не зависели ни от каких авторитетных, часто уважаемых им самим мнений (совпадать – могли), ни уж тем паче от «общепринятых». Он мог в одиночку кинуться на защиту кого-то пригвождаемого общественным порицанием к позорному столбу, если видел в этом поругание чести человека и – срабатывало! Почти всегда…Один против всех он останавливал собой лавину, готовую расплющить «жертву», отлично понимая, что заодно могут расплющить и его…Качество, не подлежащее однозначному определению – одних восхищающее, других – жутко раздражающее, однако на все эти оценки Серёге было просто наплевать.

Но лишь одного не мог сказать Серёжа, доживя до тридцатника – что такое Любовь. Ему нравилось искать и находить чёткие определения всему – такой вот был у него пунктик, но для понятия «любовь» он не мог найти не только точного, но и вообще хоть какого-то определения, то есть, слова «любовь – это…» обрывались в провал, пустоту, ничто. Понятно было лишь то, что любовь нельзя искусственно вызвать, она не поддаётся ни уговорам, ни просьбам, ни слезам, ни мольбам, ни доводам рассудка, ни аргументам, она не подчиняется ни приказам, ни угрозам, на неё не действуют истерики, она обрушивается на свою жертву внезапно, всегда нежданно и ей наплевать, звали её или нет, а если она умирает, то всегда очень мучительно. Так что теорию любви Серёга знал, но удостовериться в ней на практике ни разу не получилось, однако и обделённым или несчастным он себя от этого вовсе не чувствовал. Ну, не считать же в самом деле любовью то жгучее чувство, которое испепеляло его в 14 лет к однокласснице, не называть же, в самом деле, любовью тот букет чувств, который вообще терзает любого отрока и отроковицу в период полового созревания.

…В таком вот утреннем умственном сумбуре настало время собираться на работу, где в обед Серёже предстояло отмечать в дружном коллективе свой маленький юбилейчик, а вечером встречаться с друзьями и подругами в кабаке…Серёжа собрался и, прихватив огромный торт, бутыли шампанского и приготовленные мамой накануне большие пироги с разными прослойками, поехал на работу. Перед входом в метро он автоматически принял кем-то протянутую ему бесплатную газету объявлений и рекламы, пока ехал – листал её, практически ничего не читая, огромная сумка с угощениями стояла у него под ногами. На предпоследней странице, в нижнем правом углу он прочитал странное объявление. Оно выделялось среди всех не размерами – было оно совсем небольшое, а именно своей странностью: прямо посередине почти пустого белого прямоугольника очень мелким шрифтом значились странные слова без начала «…тем, кто ищет Любви. Тем, кто ищет интима или выгодного брака – не обращаться!!!». И – адрес электронной почты, больше ничего. Серёжа почему-то вздрогнул, потом неровно оторвал клочок с объявлением и сунул его в карман.

Уже под утро вернувшись домой один и в неимоверном похмелье, он, всё же не теряя памяти, сел за комп и отправил по указанному электронному адресу письмо с просьбой об аудиенции в ближайшие выходные. Он даже не успел удивиться тому, что ответ пришёл практически мгновенно, как если бы только его письма сидел и ждал не отрываясь некто неведомый где-то там, на другом конце электронной почты. В ответе были лишь назначенная дата, время и конкретный адрес с номером на домофоне. И ничего больше.

В назначенный день Сергей быстро нашёл нужный дом в переулках Патриарших прудов, он очень любил этот район и отлично знал его. Дом был старый, пятиэтажный, но очень ухоженный, степенный и солидный, похожий на древнего потомственного аристократа. Серёжа набрал номер на домофоне, замок сразу щёлкнул и отомкнулся, Серёга вошёл в подъезд и тихо присвистнул: он оказался в огромной, просторной утробе парадного, в котором широченная мраморная лестница с чугунными перилами в виньетках вела пологой спиралью вверх, на этажи, и даже уродливо встроенная в центре парадного шахта лифта не могла заглушить великолепия лестничных площадок с гигантскими окнами в разноцветных витражах, стен с росписями в верхней части и потолочными плинтусами изящнейшего орнамента. Серёжа не стал звать лифт. Он медленно двинулся по лестнице сквозь такое чудо, начисто забыв в эти минуты, зачем он сюда пришёл. А на 3-ем этаже он обнаружил нужную ему квартиру и…дёрнул за язычок маленького серебряного колокольчика, поскольку никакого другого звонка в эту квартиру не было. Колокольчик издал изумительный по прелести звук, и дверь тотчас начала медленно отворяться, как будто кто-то невидимый стоял там и ждал только нежного треньканья.

В дверном проёме никого не было, но в тёмной глубине, по-видимому, очень большой прихожей, лишь слегка освещаемой отсветами с лестничной площадки, Серёжа увидел где-то, как ему показалось, далеко-далеко, в самой-самой чёрной глуби огромное зеркало и в нём – чьи-то чёткие контуры на фоне дверного проёма. Он вздрогнул, в следующее мгновение хотел крикнуть «Да это же я!», но по позвоночнику пополз мерзкий ледяной страх, и вместо восклицания получился какой-то нелепый кряк. Сергей резко шагнул вперёд, в черноту прихожей и в тот же миг увидел, как из глубины огромного роскошного старинного зеркала выходит ему навстречу…он сам! Дверь за спиной мягко затворилась, и большая прихожая сразу налилась тёплым светом, идущим отовсюду. Серёжа инстинктивно сделал шаг назад и хотел броситься бежать прочь, дёрнуть ручку двери, но уже подступивший к нему вплотную зеркальный Сергей мягко положил ему на плечо руку и совсем нестрашно, будничным тоном и спокойным голосом сказал: «Не надо бояться. Неужели ты так смертельно боишься самого себя? Ведь я – это всего-навсего ты, только я – это всё самое чистое и светлое, что есть в тебе, то, что было в тебе в детстве, понимаешь?»

Серёга ничего не понимал, но сглотнул и тупо кивнул, ирреальность происходящего туманила мозг. А идеальный двойник продолжал: «Ты ведь пришёл сюда за Любовью, да? Но каждый, кто хочет получить её, должен, встретиться всего лишь и только лишь с самим собой, чтобы увидеть самого себя, поговорить с самим собой начистоту, потому что только он сам может себе помочь, и никто другой, понимаешь? То есть, это не я, а ты сам себе поможешь, а я, твоя лучшая доля души, лишь направлю тебя и дам тебе возможность получить то, зачем ты пришел».

Серёжа опять кивнул и ощутил, что страх действительно уходит. Но всё ещё осипшим голосом спросил: «И всё-таки – кто же ты?». Зеркальный двойник весело рассмеялся: «Я – Дух Любви, но сейчас я в твоей оболочке и с твоими самыми светлыми чертами. Я не для тех, кто зловонную корысть выдаёт за поиски Любви. Я для тех, кто устал от одиночества без Любви».

За этим странным разговором они вошли из прихожей в небольшую комнату с высоченным потолком, почти пустую – лишь два глубоких кресла стояли посередине друг против друга, разделённые чайным столиком с миниатюрными чашечками и изящным изогнутым чайником, от которого шёл дух свежего зелёного чая с мятой. Отчего-то в комнате стоял чудесный запах ранней весны, хотя на дворе был октябрь и моросил дождь. Никакого декора в комнате не было совсем, но пастельный тон стен почему-то умиротворял, окно – почти от пола до потолка – было распахнуто настежь, но октябрьского холода не ощущалось вовсе, а за окном покачивался от ветра старый высокий клён, протягивая прямо в распахнутый проём ветки с ярко-жёлтыми и ярко-бордовыми листьями. И вся эта полупустая комната была так уютна, таким необъяснимым умиротворением окутывали и яркие, мокрые листья клёна в просторном оконном проёме, и шум дождя по этим ярким листьям, и странное, но чудесное сочетание запаха зелёного чая с мятой с запахами осени и ранней весны одновременно, что Серёжа почувствовал внутри себя небывалый, незнаемый ранее тёплый покой, захотелось остаться здесь навсегда.

Два совершенно одинаковых Серёги сидели друг против друга, утонув в больших креслах, и было так по-домашнему тепло и хорошо…Реальный Сергей не мог оторвать взгляда от зеркального Сергея, который наливал чай в крохотные чашечки, не мог ухватить разумом ирреальностть происходящего, когда смотрел в сущности на самого же себя – только со стороны. Это чувство было непохоже ни на что, его не с чем было сравнить, его никак нельзя было назвать, определить, и вот именно это немного угнетало, и это было совершенно не то же самое, что смотреть на себя в зеркало – ничего общего!