Читаем Медсанбат онлайн бесплатно
Григорий Терещенко - Медсанбат
От железнодорожной станции до военных лагерей, если верить местным жителям, недалеко, напрямую всего километров десять с гаком. Но так на Урале — еще километра два-три, а то и больше.
Солнце стояло в зените, но грело не по-летнему. На обочинах дороги попадались стройные березки, с которых осыпались багровые листья.
Павел Шевченко прошагал добрую половину пути, но так и не встретил ни автомашины, ни подводы. Только люди попадались, и то не часто.
За опушкой леса — неубранное картофельное поле. «У нас, на Черниговщине, наверное, уже копают», — подумал Павел.
Дожди, видно, проходили недавно: в глубоких колдобинах вода еще не высохла.
Вскоре Павла нагнала груженая подвода, сверху покрытая новым брезентом. Поравнявшись с командиром, возница остановился.
— Садитесь, товарищ лейтенант, — сказал боец. — Вдвоем, правда, не поместимся, меня загрузили под самую завязку... Но я и пешком прогуляюсь. До лагеря версты три осталось.
— Нет, нет, — запротестовал Павел. — Доберусь как-нибудь, а может, и попутная машина встретится.
Боец дернул вожжи, и повозка тронулась.
«Сделаем большой привал», — сказал себе лейтенант и поставил чемодан. Бросил на него шинель. Чемодан громоздкий, неудобный. Его вручили вместе с постельной принадлежностью в училище. Особенно много хлопот он доставлял при посадке в поезда. Лучше бы ранец. Надел на плечи — и горя не знаешь. А чемодан... Да и ни к чему он на фронте.
Лесной воздух сразу снял усталость, прибавил сил. Надо идти.
Впереди, на взгорке, показалась деревушка. А дальше темнел зеленый лес...
Было около трёх дня, когда Павел добрался, наконец, до места своей службы. Уже слышна песня:
А вот и строй. Впереди запевала: широкоплечий, с седой бородой. Он старался ставить ногу на землю твердо, но у него это не получалось.
«Побриться им всё-таки надо, — рассуждал лейтенант. — Не партизаны же они, армия. Наверное, и я таких же старичков получу. Молодежь-то уже воюет».
Снопа почувствовав усталость, присел на чемодан.
Десяток километров — разве расстояние! Полтора месяца назад, когда училище уходило из города, он за сутки прошел шестьдесят километров, и большой привал был только один, где они отдыхали не более трех часов.
«Зря чемодан не положил на повозку», — упрекал себя лейтенант.
Попутной машины так и не было.
У маленькой елочки он заметил военного врача. Еще издали Павел отдал честь, но тот в ответ предложил:
— Делай привал, лейтенант! В какую часть путь держишь?
Будь это у линии фронта или в другом месте, он бы промолчал, но сейчас назвал номер дивизии.
— Эва-а, да мы с тобой, оказывается, в одну часть следуем. Я тоже туда получил назначение. Да вот прилег на минутку и заснул... Жену и сына во сне видел.
Павел назвал себя, сел рядом.
— Горяинов Николай Александрович, — представился военврач, затем спросил: — Из училища?
— Да.
— Танкист?
— Нет, автомобильное закончил.
Военврач третьего ранга коренаст. Две верхние пуговички на вороте гимнастерки расстегнуты. Волосы черные, непослушные. Подбородок широкий, с ямочкой.
Горяинов достал из кармана пачку папирос, предложил Шевченко, но тот отказался: мол, не курю. Горяинов зажег спичку, огонек заплясал у папиросы. Он глубоко втягивал дым и улыбался чему-то. Улыбка делала его лицо приятным. Потом потянулся, как будто хотел снять с себя сонливость, зевнул.
— Сутки не спал, — глаза потускнели. — Да что там сутки, не езда, а каторга.
— А кто нашей дивизией командует? — спросил Шевченко.
— Пока капитан... Но не горюй, лейтенант, пришлют командира. Есть бойцы — командиры найдутся.
— Это верно, — согласился Павел.
— Ты с Украины?
— Да, с Черниговщины.
— Мой дед тоже с Украины, где-то возле Кременчуга жил. А мне не пришлось там бывать, — с сожалением сказал военврач. — Ну что, потопаем?
Горяинов резко встал, затоптал носком сапога недокуренную папиросу.
Лейтенанта принял начальник штаба дивизии, полковник. У него круглая голова с редкими бесцветными волосами, серые глаза. Подтянутый, в новом обмундировании.
Шевченко остановился посреди избы, представился.
— Вам солнце бьет в глаза, подойдите ближе к столу, — предложил полковник.
Лейтенант сделал два шага вперед.
— Автомобилист? — Полковник, рассматривая предписание, почесал за ухом. — Машин сейчас нет. Командир дивизии на лошади ездит. Но будут автомашины, будут. А пока назначаем вас в медсанбат, обучать военному делу девушек. Там нет ни одного кадрового командира. Одни приписники.
— Ведь я... — попытался Шевченко, может быть, первый раз за военную службу возразить старшему. Но полковник так посмотрел, что он осекся, замолчал.
Ничего не поделаешь, придется идти в медсанбат.
— Только не вздумай блудить, парень ты, вижу, заметный, — и рассмеялся сочно, раскатисто. — Пропадешь. Женщина в армии, как говорится, объект пристального внимания.
— Понимаю, товарищ полковник.
— Можете идти. Хорошей вам службы, лейтенант!
От штабного домика до медсанбатовских землянок — рукой подать.
Еще неделю тому назад Павел был курсантом. А теперь командир. Как встретят его? Сейчас бы конспекты пригодились. Но ничего с собой нет. Сожгли перед отправкой. А на новом месте, где было временно расквартировано училище, они уже почти не занимались, Государственных экзаменов тоже не сдавали. Курсантов построили на плацу и зачитали приказ о присвоении лейтенантских званий. Многие сразу уехали на фронт. Павла, вместе с другом Николаем Поповым, направили на Урал. Жаль в разные дивизии.
Лейтенант свернул влево и увидел девушек, окруживших командира. Трудно было понять, то ли у них занятия, то ли сержант читал газету во время перерыва. Природа обидела сержанта ростом. Четко очерченные брови, настороженные светлые, прищуренные глаза, несколько удлиненный овал лица, нос с горбинкой. Плечи узкие. Гимнастерка сидит на нем мешковато. В петлицах новые треугольнички. На вид ему лет двадцать пять — тридцать.
Павел не сомневался: это те самые девушки, которых он будет обучать. Девушки в галифе и гимнастерках, в ботинках с обмотками, точно так же одеты, как мужчины. Сержант, заметив лейтенанта, перестал читать газету, но не встал, как требовалось по уставу, а продолжал сидеть. Мало ли кто тут ходит. Девушки тоже, сидя, с интересом глядели на лейтенанта в новеньком обмундировании, в хромовых припыленных сапогах. В таких только на танцы ходить.
Лейтенанту хотелось скомандовать: «Встать!» Но сдержался. Стоит ли с этого начинать службу?
— Сержант, где штаб медсанбата? — спросил Павел.
— Чуточку дальше, — ответил сержант и поднялся, похрустывая пальцами. — Сразу, значит, за поляной. Там увидите.
— Хрустеть пальцами неприлично, сержант, — тихо сделал замечание Павел.
— Виноват, — улыбнулся сержант, показывая ряд неровных, желтоватых от курева зубов.
— Уж не за невестой ли к нам, лейтенант? — вдруг услышал он девичий голос. — Невест у нас много. И все — первый сорт!
Лейтенант пропустил эти слова мимо ушей, хотя они и задели его.
— Да, таких, как лейтенант, не густо, — отозвалась другая девушка.
— Вам бы, значит, женишки да поцелуйчики, — вмешался сержант. — Че раскудахтались?
Собственно, не все шутили. Одна, что лицом к нему сидела, молчала. Правда, она порывалась что-то спросить.
Это все та, что нос сапожком, злословила. И глаза блудливые, так и зыркают. Ну и дисциплина!
На Павла девушки обращали внимание, он это знает. И ростом чуть не в два метра вымахал. Внешность как у киноартиста. Правда, волосы рыжеватые, и на лице веснушки выступают, красуются, но летом они совсем незаметны. Только вот с походкой ничего не мог поделать: когда идет, то всем туловищем склоняется вперед, словно норовит что-то подхватить. В училище был капитаном волейбольной команды. А вот с девушками... Оказавшись наедине с девушкой, он всегда робел, слов нужных не находил. В общем, был, как говорят, робким и несмелым. Как-то, еще перед военным училищем, знакомая телефонистка назначила ему свидание. Люда нравилась Павлу. Пришли на речку, сели на опрокинутую лодку. Он молчит, она молчит. Так и молчали, пока Люда не поднялась и не сказала: «Скучно с тобой, ухажер! Хоть бы о луне или звездах что-нибудь рассказал». И ушла. А он продолжал сидеть. Со стыда готов был провалиться сквозь землю. С тех пор и обходил их стороной.
Впрочем, один раз он вступился за девушку. Тогда они пасли лошадей. Хотя отец и фельдшер, а лошаденка в хозяйстве имелась. Хорошо в ночном! Вечером разжигали костер. Пекли картошку, варили кукурузу, пели песни. Какая прелесть просыпаться свежим утром у потухшего костра, от которого остался теплый легкий пепел, и слушать, как шелестит трава и шепчутся кусты, всхрапывают лошади, позванивая колокольчиками, подвязанными к шее. Пасли лошадей не только парни, но и девчонки разных возрастов.
Все было хорошо до тех пор, пока не напивался старый холостяк Гаврила Дутов. Он был старший по возрасту. Если бы он один, то не беда, а то с ним всегда ходил его дружок Сенька, на прозвище Стакан: наверное, потому, что часто в стакан заглядывал. Гаврила жил на самой окраине села один. Сватался не к одной девушке, но получал «гарбуза». Девчата не хотели выходить за него замуж. Дружки, напившись, часто устраивали погоню за девушками. А те, завидев пьяных Гаврилу и Сеньку, разбегались, — кому же хотелось, чтобы ее тискали в пьяном угаре. Иногда, зазевавшись, некоторые все-таки попадали в их лапы.
Гаврилу Дутова Павел тогда возненавидел, но что мог сделать щупленький мальчишка против такого верзилы. Да и Сенька на его стороне. Но когда однажды неистово закричала и забилась в их руках Настя, соседская девушка, Павел волчонком бросился на Гаврилу Дутова, куда и девалась застенчивость. Все даже рты раскрыли: быть битому Павлуше.
А Гаврила вдруг уставился на Павла:
— Шо, она твоя, что ли? Как недорезанный козёл орёшь.
— Моя! — стал перед ним Павел. – Не трогай!
— Смотри ты на него?! Жених! А у самого ещё молоко на губах не обсохло.
Однако девушку отпустили.
Когда Павел с Настей отошли, он сказал:
— Я тебя всегда буду защищать. Ты же моя соседка.
— Как ты не побоялся, Павлуша? Он же мог тебя изуродовать.
— А него он безобразничает! Сколько можно терпеть!
Гаврила все-таки отомстил Павлику: подложил ему, спящему, под рубашку ежа. Хорошо, что этим кончилось
Настя нравилась Павлу, но он так ни разу больше не подошел к ней. Но хватало смелости…
Как там наши девушки в оккупации? Конечно, не все успели эвакуироваться. Он представил себе беззащитную Настю, и сердце его сжалось. Где она сейчас? Что с ней? Кто за нее заступится?
Щупленький помкомвзвода сержант Комаревич тусклым голосом командует:
— Равняйсь! Боец Лютик, куда смотришь? Ворон считаешь?
Сутулая, худая Фрося Лютик действительно смотрела мутным взглядом не вправо и не на помкомвзвода, а куда-то в сторону землянки. Услышав замечание, скривилась, фыркнула, но промолчала и повернула голову вправо.
Некоторые девушки, те, что прибыли вчера, еще толком не знают, как надо равняться или стоять «смирно». В школе все-таки этому учили. Но то было в школе. Сегодня в строю тридцать шесть девушек. Молодые, здоровые. Многие стоят «смирно» и равняются подчеркнуто старательно, показывая свое превосходство над новенькими.
Комаревич долго ходит вдоль строя, выравнивает шеренги.
— Крайняя слева, Шубина, назад чуть носки, носки, значит, назад подвиньте. Во второй шеренге пятая, Трикоз, чуточку назад! Так! Еще чуть вперед грудь!
— Широкая своей грудью всех затулила, — вполголоса острит Наталья Трикоз.
— Боец Трикоз! — начал Комаревич, но только кашлянул, продолжать не стал.
— А Бочкова кого видит? Шайхутдинова, значит, чуточку вперед. Равнение на Журавлеву.
Зинаида Журавлева правофланговая. Смотрит серьезно, стоит по команде «смирно», хотя такая команда и не подана.
— Широкая, разговорчики!
— Че Широкая? Опять Широкая?
О, ей палец в рот не клади!
Комаревич идет вдоль строя, останавливается напротив Шубиной и удивленно смотрит на нее.
— Шубина, че козырьки на бровях?!
— Какие козырьки?! — Шубина потупила взгляд.
— Чернильные. Не положено, значит, бойцу подкрашивать брови! — И пошел дальше.
— Он, лышенько, Аленушка! — вскрикнула Наталья Трикоз. — Ты же фиолетовым карандашом брови намазала! Як це мы не побачилы?
Наталья, когда волнуется, начинает заикаться, и ее припухлые губы вздрагивают. Лицо у нее белое, с ярким румянцем и в веснушках, которые так ей идут. Глаза карие, большие, с лукавинкой.
— Перепутаешь, — шепчет чуть не плача Шубина. — В землянке темно и зеркало одно на всех.
— Красноармеец Плаксина, станьте, значит, рядом с Шубиной!
Низкорослая, полненькая, курносая, со светлыми волосами Ася Плаксина неловко, неумело заняла место рядом с Шубиной.
Наконец строй выровнен. Пятясь к средине, помкомвзвода отрывисто подает команду «смирно!», поворачивается через левое плечо и докладывает:
— Товарищ лейтенант! Сводный взвод медсестер и санитарок в количестве тридцати шести человек построен! Докладывает сержант Комаревич.
— Вольно!
— Вольно! — повторяет помкомвзвода.
Павел прошел перед строем, вглядываясь в лица девушек. «Как сложатся их судьбы на войне?» — вдруг почему-то подумал он.
— С сегодняшнего дня я, товарищи, у вас командир. Не думайте, что временный, что можно к выполнению приказов относиться кое-как. Дисциплина прежде всего! Это вам не гражданка. Теперь ваша жизнь пойдет строго по уставам...
На левом фланге, во второй шеренге начали шушукаться. Шевченко сделал несколько шагов в ту сторону.
— Звать меня, — продолжал он, — Шевченко Павел Остапович, 1922 года рождения.
И снова строй удивленно замер. Наверное, подумали: какой молодой лейтенант!
— Родился в феврале, — этим как будто хотел прибавить малость к своему возрасту. — Окончил военное автомобильное училище... Вопросы есть?
— Звiдкiля ви родом? — отозвалась Наталья Трикоз.
— Из Черниговщины. Щорсовский район. Сейчас он оккупирован немцами. О родителях ничего не знаю... Что вас еще интересует?
— Женатый? — пружинисто покачиваясь на носках, спросила полненькая девушка, у которой нос сапожком. Лицо серьезное, но лейтенант видел, что она еле сдерживает улыбку.
— Прежде чем спросить, надо назвать свою фамилию, — сказал лейтенант.
— Красноармеец Широкая. Интересуюсь: вы женаты? — Она улыбнулась, и лицо ее похорошело, преобразилось. У Широкой высокий угловатый лоб с заметно выраженными надбровными дугами, энергичный подбородок с ямочкой. Почти мужское лицо, и только веселые карие глаза да задорно вздернутая верхняя губа придавали ему женственность.
— Нет, не женатый, — ответил лейтенант.
Кто-то с левого фланга бросил:
— Женим!
Сказано было вроде тихо, но лейтенант не только услышал, но и заметил, кто это сказал. Не мог не заметить. Стройная девушка с белыми, как лен, волосами чуть надменно скосила голубые глаза и мило улыбнулась.
«Этой девушки вчера я что-то не заметил. Такая, чего доброго, и в любви объяснится. Ишь, играет глазками! И коса — длинная, толстая. На фронте она намучится с ней».
— Еще вопросы есть? По существу только.
Строй молчал, только на правом фланге зашушукались. Лейтенант пошел на правый фланг, остановился против девушки с косой:
— Слушаю вас...
