Читаем Ме-ги-до онлайн бесплатно

Главнокомандующий: Так что там у нас с младенцами?

Начштаба: Боюсь, реальный успех кампании не соответствует нашим ожиданиям.

(смех аудитории)

Главнокомандующий: И как вы это объясните?

Начштаба: Дело в том, что лучше всего действует кровь младенцев еще невинных, но уже осознавших себя как личность. То есть не младенцев, а детей от полутора до двух лет. Проблема в том, что одно как-то таинственно связано с другим — по крайней мере, так утверждают наши психологи.

(смех усиливается)

Главнокомандующий: Годдамнит. Что же вы предлагаете?

Начштаба: Генетики работают над этой проблемой. Мы надеемся в ближайшее время получить новое поколение, лишенное способности различать добро и зло — следовательно, невинное по определению. Пока довольствуемся тем, что есть, и налаживаем производство святой воды.

Начальник тыла: Черт побери! (смех усиливается) Вы обещали разобраться с младенцами еще в прошлом триместре. Вы хоть представляете, во сколько нам обходится ваша святая вода? Ее же нужно благословить прямо в полете, иначе она утрачивает всю силу. С каждым грузом приходится сбрасывать священников, и вы знаете что с ними происходит? (в зале громкий смех) Правильно, никто не возвращается. Мы этого священника расти, корми, учи…

Министр финансов: Да, программа съедает треть федерального бюджета. Завтра на заседании кабинета министров я внесу предложение о перераспределении средств. Использование младенцев представляется мне гораздо более экономичным…

(в зале истерика)

Начальник тыла: Вот-вот. Разберитесь наконец с младенцами…

Начштаба: Почему это я должен разбираться с младенцами? Генетики подчиняются министерству образования…

Министр образования: Вот не надо с больной головы на здоровую…

(хохот, свист)

Начштаба: Вы бы лучше с химиками побеседовали, они уже полгода как обещали вывести формулу долгоиграющей святой воды…

Министр образования: При чем тут химики…

(крики из зала: «Химиков на мыло!»)

(Министр образования обнаруживает, что его рейтинг на табло стремительно катится вниз. Он вспрыгивает на стол и с усилием делает стойку на руках. Пиджак министра заворачивается, оголяя солидный живот. Восторженные крики в зале. Рейтинг возвращается на исходную позицию. Министр спрыгивает со стола и раскланивается, протирая лысину платком. Крики из зала «Химики рулеззз!»)

Главнокомандующий: Так, достаточно. Что там с Михаилом? Все еще в молчанку играет?

Глава разведуправления: Нет, почему же. После того, как мои люди с ним поработали, говорит, и довольно охотно. (истерический смех) Он утверждает, что небеса не имеют к происходящему никакого отношения. По его словам, нас атакуют не демоны, и то, что у нас творится, вовсе не Армагеддон.

Главнокомандующий: А что же?

(Глава разведуправления пожимает плечами)

Глава разведуправления: Он говорит, что не знает.

(улюлюканье в зале. В главу разведуправления летит ободранная кошка)

Главнокомандующий: (раздраженно) Плохо работаете, плохо. Все приходится делать самому. Послезавтра подготовьте мне его для личной беседы.

(всем остальным) Благодарю вас, господа. Продолжайте текущие разработки, о результатах доложите мне через неделю. Совещание окончено.

(в зале крики разочарования и свист)

Ведущий передачи: Господа, господа, не расходитесь, у меня пять минут до рекламы.

Главнокомандующий: Засуньте их себе в задницу.

(Зал восторженно вздыхает. Тонкий голос в заднем ряду затягивает национальный гимн, остальные подхватывают. Ведущий лихорадочно стучит ногтем по циферблату часов, проводит пальцем по горлу и грозит кулаком оператору. Оператор, ухмыляясь, снимает).

Отца Павла ударило воздушной волной и закрутило. Он послушно плюнул, точно так, как учили в лагере, но куда улетел плевок — вверх ли, вниз — так и не увидел. Вполне возможно, что плевок размазался по макушке отца Павла. Священник брезгливо поморщился, и тут над головой с хлопком раскрылся парашют. Бочонки с водой, до этого стремительно уносившиеся вверх, зависли рядом. Отец Павел поправил стихарь и потянул из кармана тонкий томик адаптированного издания Библии. Сложив пальцы, священник неторопливо перекрестился, перекрестил бочонки и затянул: «Господи Боже наш, освятивый струю иорданская…» В тихом воздухе голос разносился далеко, и отцу Павлу вообразилось, что слова спокойной струйкой текут под облаками, текут и будут течь, когда самого отца Павла уже давно и на свете не станет. Под ногами качалась рыжая в подпалинах земля, и глаза поневоле косили туда, вниз, нашаривая вражеские сонмища. Однако равнина была пуста, только с далекого холма на севере шагали пыльные смерчи и слышалось мерное «бу-у-бу-у» разрывов тяжелой артиллерии.

«Промахнулись», — подумал отец Павел, и на мгновение ему стало обидно, что из-за дурацкой ошибки пилота пропадет он просто так, зазря. Вода впитается в землю прежде, чем бесовские полчища скатятся с холма на равнину. Священнику захотелось даже прервать благословение, и, возможно, выругаться, или потянуть за стропу парашюта, чтобы ветер унес его подальше от побоища. Отогнав лукавые мысли, отец Павел вздохнул и продолжил молитву. «Яко Благословен еси во веки веков» — уже заканчивал отец Павел, и тут наверху что-то треснуло и бочонки снова понеслись вверх и в сторону, и мимо, кажется, просвистел тот самый плевок. «Аминь!» — выкрикнул отец Павел вслед бочонкам, и успел еще подумать «падаю», и о том, засчитался или нет поспешно выкрикнутый «аминь», и еще захотел попрощаться с матушкой (странно, как медленно тянется время в этом свистящем полете), и тут-то наконец наступило самое страшное, и стало темно.

Отец Павел спал, и ему снился сон. Снилась деревенская околица. Вечерние косые лучи так и тянутся через церковную маковку, ласково ощупывая черную землю. А маковка переняла у них цвет, налилась медью и золотом, и гуу-дуу-ом! — гудит большой колокол. Листва на деревьях свежая совсем, значит, май на дворе. Деревенские тянутся к молитве. Он, отец Павел, стоит на пороге церкви, рядом небольшой служка, вихрастый, быстрым глазом косит, сразу видать — постреленок еще тот. А в цветной толпе, среди рубах и платков алеется что-то, и золотом, и искрами бежит по пруду и верхушкам берез. Что алеется там? Отец Павел силится разглядеть, щурит глаза аж до слез, но это, прекрасное, яркое, ускользает, оставляя только резь под веками и в горле комок. Гууу-у. Дуу-у.

— Дуу. Дыы. Ты. Ты живой, что ли?

С усилием отец Павел открыл набухшие веки. Что-то дергало его за плечи, отпускало и снова дергало. Повертев головой, отец Павел обнаружил, что все еще пристегнут к парашюту. Ветерок поддувал, и парашют тащил священника по ровной, сухой, колючками и камешками усеянной земле. Рядом медленно шагали чью-то ноги в старых армейских ботинках. Посмотрев вверх, отец Павел встретился взглядом с обладателем ботинок. Это был человек лет сорока, загорелый, сухопарый, в вылинявшем и пропыленном обмундировании десантных войск Союза. На плече его болталась древняя, как мир, автоматическая винтовка. Светлые глаза в обрамлении морщинок внимательно смотрели на отца Павла.

Священник прокашлялся и как можно более вежливо попросил:

— Вы не могли бы помочь мне отстегнуться?

Ни слова не говоря, человек придавил ботинком раздувшийся желтый купол. Отец Павел стащил с живота запаску, затем отстегнул основной парашют и с облегчением скинул лямки. Отделавшись от парашюта, он сел и тщательно себя ощупал. Вроде бы ничего сломано не было, и даже нигде не болело. Пока священник занимался осмотром, его спаситель вытащил из кармана пачку сигарет, и, прикрывшись рукой от ветра, прикурил. Сделав несколько затяжек, он протянул сигарету священнику.

— Благодарствую. Простите, не курю.

Спаситель хмыкнул.

— Я бы на твоем месте все же покурил.

Присев на корточки, он уставился в лицо священнику. Бледно-голубые глаза блестели, как галька на дне ручья.

— А знаешь, брат, это ведь я тебя подстрелил.

Отец Павел смутился. Должно быть, человеку неловко — ведь тот чуть не убил ближнего своего, можно даже сказать, товарища по оружию. Надо как-нибудь его приободрить. Священник откашлялся и сказал:

— Это простительная ошибка, сын мой…

Десантник ухмыльнулся. Зубы у него были удивительно белые и ровные.

— Никакая это не ошибка… отец мой. Я стрелял вполне намеренно. В тебя, а не в парашют. Прицел вот только у винтовки совсем съехал. Надо подвести.

Человек скинул с плеча винтовку, и на мгновение священнику показалось, что тот сейчас разрядит весь магазин в него, в отца Павла. Однако десантник только подкрутил что-то в оружии, вскинул винтовку к плечу и выстрелил в торчащий между двух камней сухой куст. Верхняя ветка куста треснула и разлетелась в щепки.

— Вот сейчас нормально, — с удовлетворением заметил десантник и закинул оружие обратно за спину.

Обернувшись к священнику, он широко улыбнулся и протянул руку. Поперек ладони у него тянулся белый шрам, а костяшки пальцев были обмотаны черными полосками ткани.

— Жерар. Можешь звать меня полковник Жерар.

Отец Павел, поколебавшись немного, руку пожал. Пожатие полковника было крепким — пожалуй, даже чересчур крепким.

— А ты не слабак, хотя и длиннорясый, — отметил полковник, убирая руку. — Ну что, вставай, святой отец. Приехали. Дальше придется пешком.

Огонек лизал сухие ветки. Жадно потрескивало голубое пламя, искало и не находило пищи. Колючки и кустарник сгорали быстро, так что приходилось постоянно подкидывать в костер хворост. Когда полковник Жерар в очередной раз вынырнул из темноты с охапкой веток, отец Павел робко предложил:

— Может, попробуем подать сигнал? В поселке мог сохраниться передатчик или что-нибудь…

Полковник бросил сушняк, уселся по-турецки у огня и хмыкнул.

— Чему вас там учили, в вашем лагере? Правильно падать на голову неприятеля? Демоны блокируют сигналы на всех частотах. Иначе тут журналистов уже набежало бы больше, чем бесов.

Отец Павел нахмурился.

— И вы ни разу не пробовали связать с нашими?

— С кем — с нашими?

Глаза полковника отблескивали красным, а лицо сливалось с темнотой.

— И на кой черт мне с ними связываться? Во-первых, меня тут же и расстреляют как дезертира, а, во-вторых…

Он наклонился, подкинул несколько веток в огонь и снова ушел в темноту.

— Во-вторых, ты, святой отец, никогда не задумывался, а что вообще происходит?

Священник удивленно взглянул на военного.

— О чем же здесь задумываться, сын мо… то есть полковник Жерар? Это Армагеддон, последняя битва, и сражаемся мы с ратями дьявольскими. О том говорится в Святом Писании…

Жерар невесело усмехнулся. Поерзал, ища местечко потеплее. В спину людям задувал ледяной ветер пустыни. Наконец полковник устроился так, что тепло струилось в его сторону, а дым отдувало от лица, и только тогда ответил:

— Знаешь что, святой отец. Когда я читал все эти священные книги — а я читал их очень внимательно, можешь мне поверить — так вот, мне всегда казалось, что люди придумали бога как большее зло. В мире ведь есть столько страшного, что если бояться всего, вообще свихнешься. Вот они и выдумали бородатого воротилу на небесах, чтобы бояться только его. Но мне никогда не приходило в голову, что может быть и наоборот.

Ветка в костре затрещала, и отец Павел испуганно оглянулся — ему показалось, что в спину ему очень внимательно и очень недобро смотрят чьи-то глаза. Однако вокруг было пусто, только ветер тащил по земле комки перекати-поля, да изредка пробегали на границе света и мрака шустрые фаланги. Между тем полковник поворошил в костре прутиком и снова заговорил:

— Помнишь, что там в Святом Писании говорится про первую войну ангелов? Да что я, ты же поп, конечно, ты помнишь. Так вот, Господь не победил. Война вообще еще не кончилась. Она идет сейчас. По-моему, было так: когда бог выкинул всех этих мятежных ангелов с неба, он сообразил, что сражаться на его стороне, в сущности, некому. Ты же видел Михаила? Ну, видел наверняка в новостях, большой такой парень с крыльями и глупой рожей? Так вот, там все такие. Все, кто остался. А эти, падшие — о, они отличные солдаты. Вернись они на небо, они надрали бы божьему воинству задницу. Навязали бы создателю вечную войну, да и непонятно — справился ли бы он с ними на этот раз? И вот тогда Господь сделал единственно возможное — он построил баррикаду. Защитную стену. Называй как хочешь. Он кинул им на дорогу тысячи миров. А в мирах поселил людей и еще всяких тварей, так что падшим, волей-неволей, пришлось с ними сражаться. Я не знаю, что там творилось в первых мирах, но наш наверняка последний. Последняя ступенька к небу, понимаешь? Нас пришлось натаскивать сто тысяч лет, или двести тысяч, но мы наконец-то стали тем большим злом, которое швырнули под копыта меньшему. Потому что ни один ангел и ни один демон не додумается до такого — бросать в нападающих шестимесячных младенцев или тупых священников. Потому что по всем правилам мы должны победить.

Щека у военного дергалась. Отец Павел смотрел на него с изумлением и с опаской. Подобные мысли могли прийти в голову разве что одержимому.

— Вы поэтому стреляли в меня?

Полковник — на щеках его горели два темных пятна, то ли от жара, то ли от возбуждения — резко мотнул головой.