Читаем Материя. Том 2 онлайн бесплатно

Часть 3 Тень облекается плотью Когда армии сражаются, бывает, что одна или обе стороны обращаются в бегство, однако если это делается не из-за предательства, а из страха, то это считается не беззаконием, а позором. Томас Гоббс. Левиафан Однажды в Страсбурге я встретил человека, который во время приготовления пастушеского пирога с бараниной на моих глазах отправил в казан половину драхмы майорана вместо указанного в рецепте орегано. На мое требование объясниться он смущенно пояснил, что как-то раз у него не было орегано, однако, вычитав где-то, что майоран ничуть не уступает ему ароматом, он решился на такую замену. Результат настолько его удовлетворил, что он продолжает делать это даже спустя много лет, с легкой душой используя майоран везде, где значится орегано. Охваченный негодованием, я немедленно покинул его дом и еще долго размышлял о том, как жалко в наше время должен выглядеть лжец, солгавший не единожды, случайно, по воле обстоятельств, как это иногда бывает даже с добропорядочными христианами, но намеренно лгущий себе годами, целенаправленно опутывающий себя паутиной губительной лжи… «Большая поваренная книга Хиггса» Глава 1 Когда Лэйд почувствовал это в первый раз?.. Позже он и сам не мог вспомнить. Странное ощущение поселилось с самого утра, и, хоть его нельзя было отнести к разряду неприятных или тревожных, оно подспудно досаждало, как мелкий камешек, угодивший в ботинок. Утренний чай показался несладким, несмотря на тщательно отмеренные три ложечки сахара. Ваниль из поставленной вчера партии отдавала несвойственной горечью, хоть поставщик и клялся, что товар высшего сорта. Уличные кошки с самого утра передвигались каким-то особенным, ни на что не похожим аллюром. Были и прочие странности, самого невинного рода, вроде чересчур светлой сажи в камине или облаков причудливой формы, странности, которые он упорно старался не замечать, пока не просыпал случайно на кухне маисовую крупу, сражаясь со слишком плотно завинченной крышкой. Зерна рассыпались по столу, но не в хаотическом беспорядке, похожем на звездное небо, как это обычно бывает, а в виде литер английского алфавита, которые, несмотря на некоторую небрежность в начертании, легко и естественно складывались в надпись: «Ее светлости герцогине препоручается». – Хм-м-м, – пробормотал Лэйд, потирая подбородок. – Чертовски занятно. Каждый лавочник в Новом Бангоре, будь он хоть респектабельным негоциантом из Редруфа, хоть мелким барышником, обстряпывающим свои грошовые сделки в Шипси, пусть немного, да суеверен – даже если считает себя самым трезвомыслящим человеком на свете. Иначе в торговом деле и нельзя. Даже самые отчаянные прагматики, верящие в исключительную силу цифр, обзаведясь собственной лавкой, быстро превращаются в закоренелых суеверных и мнительных мистиков. Каждый уважающий себя лавочник в Миддлдэке имел в распоряжении, помимо несгораемого шкафа и дежурной улыбки для постоянных покупателей, целую уйму различных примет, на которые полагался больше, чем на прогнозы в субботнем номере «Серебряного Рупора». Так, дождь во вторник принято было считать добрым знаком, несущим оживление в торговле, сломанный зонт – виновником описок в бухгалтерских книгах, а ноющее правое колено – симптомом, предвещающим несомненную удачу в делах. А если вещи в твоей лавке начинают вести себя так, как не предусмотрено их природой?.. Лэйд усмехнулся, убирая рассыпанную крупу обратно в склянку. У его собственного ремесла тоже были приметы. Самые разнообразные и зачастую весьма зловещие. Он не записывал их в учетные книги – не хватало еще, чтобы Сэнди хватил удар, – но мысленно помнил множество из них, как всякий уважающий себя охотник помнит оттиски звериных и птичьих лап на земле. Однако эти… Эти приметы не выглядели угрожающими. Более того – Лэйд поймал себя на том, что улыбается, – обещали нечто небезынтересное… Чтобы проверить это наверняка, он предпринял еще несколько натурных опытов, пользуясь тем, что мисс Ассандра Прайс при помощи своего никелированного монстра легко сдерживает напор утренних посетителей. Некоторые из этих опытов могли бы показаться вполне невинными и больше напоминающими мальчишеское баловство, другие же могли бы серьезно обескуражить дюжину оксфордских профессоров с седыми бородами. Сваренное вкрутую куриное яйцо, закрученное по часовой стрелке, останавливалось спустя три секунды – Лэйд засекал по хронометру, – а закрученное в обратном направлении крутилось бесконечно долго, причем на любой поверхности. Кунжутные семена, брошенные на стол, неизменно образовывали вензель Георга Пятого. Какао-порошок издавал отчетливый запах спаржи, а превосходный тростниковый сахар при горении испускал розовый дым. Что ж, все понятно. Все складывалось. Знаки были ясны, как звезды июньской ночью. Как роспись сэра Александра Эверарда Хамбро на пятифунтовой банкноте. – Забавно… – пробормотал Лэйд, невидящим взглядом уставившись в окно. – Что ж, возможно, это и кстати. Давненько тебя не было, старый бродяга… Мисс Прайс! – Да, Чабб? Сэнди выглядела рассеянной, но не потому, что ее утомили посетители, – основной поток беспокойных утренних гостей успел схлынуть, унося свою добычу, муку, пачули, тальк и турецкий изюм. Скорее потому, что его голос вырвал ее из очередной книги, которую она жадно поглощала, надежно укрыв на коленях под кассовым аппаратом. Сегодня, кажется, это был «Капитан Фракасс», и Лэйд невольно ощутил вину за то, что ему пришлось вырвать Сэнди из недр замка герцога де Валломбрез, где отважный барон Сигоньяк в компании своих друзей-комедиантов вот-вот схватится насмерть с наемными герцогскими головорезами, – только лишь для того, чтобы вернуть в опостылевшую реальность. Лэйд несколько раз прошелся по лавке, заложив руки за спину. Это была короткая прогулка длиной едва ли в дюжину шагов, не чета тем путешествиям, которые предпринимают бесстрашные джентльмены по Альпам, желая проверить свои силы, но обыкновенно она успокаивала его, как старого капитана успокаивает променад по крохотной капитанской каюте. – Знаете, о чем я сегодня подумал, мисс Прайс? – О гроссбухах? – Сэнди обладала даром быстро перемещаться между двумя мирами, вымышленным и реальным, но глаза еще несколько секунд беспомощно моргали. – Я помню, после мартовской ревизии у нас не сошлось восемь пенсов. Обещаю, я обязательно их найду, едва только… – Нет, я подумал совершенно о другом. Кхм. Вы слышали, на Тасман-стрит месяц назад открылся «Одеон»? Сэнди неуверенно кивнула. И конечно, тут же лишилась пары шпилек, сама того не заметив, – ее тяжелые пшеничные волосы бурно протестовали против любых причесок, которые ей вздумывалось устроить у себя на голове, при всякой возможности пытаясь вернуться в естественную, определенную природой форму. – Кажется, слышала. А что? – Говорят, превосходный синематограф, – небрежно обронил Лэйд, – по европейскому образцу, просторный зал, мягкие кресла и даже, вообразите себе, кондиционированный воздух! Говорят, на этой неделе там крутят «Рипа ван Винкля» с Джозефом Джефферсоном. Отличная лента! Просто отличная! Сэнди нахмурилась, отчего Лэйд на миг невольно ощутил себя герцогом де Валломбрез, задумывающим какую-то интригу против Сигоньяка и его партии. Черт возьми, ничего удивительного. В «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» синематограф никогда не был популярной темой для обсуждений, он и сам при случае не упускал возможности уколоть его, упрекая в легкомысленности и считая забавой для праздных бездельников. – Да ну? – Говорят, его будут крутить еще только три дня, представляете? – Может, и будут. Мне-то что? Лэйд сделал горестный жест рукой, подсмотренный им в театре, жест, который он обыкновенно приберегал для общения с чрезмерно ретивыми кредиторами. – Как что, мисс Прайс? Как что? Да будет вам известно, Этти, служанка из «Глупой Утки», видела эту ленту уже трижды и нашла необычайно занятной. Аргарет, приказчица Скара Торвардсона, смотрела на этой неделе. Эсилия из «Домашних товаров»… – Да я же никогда не… К чему вы это ведете, Чабб, а? – Господь Всемогущий! Да к тому, что вы, кажется, остались единственной особой на Хейвуд-стрит, которая еще не видела эту ленту! – А что, если и так? – Фаршированная треска! – Лэйд гневно ударил ладонью по прилавку, но осторожно, чтобы не разбить склянок с уксусом и маслом. – Вы хотите, чтобы о Лэйде Лайвстоуне, уважаемом бакалейщике, пошел по Хукахука слух, будто он сживает своих работниц со свету? Будто запирает их в темнице, благоухающей несвежим маслом, лишая молодости и всех удовольствий, что ей свойственны? Хотите навлечь позор на мою седую голову? Заставить всех покупателей шарахаться прочь от моей лавки и плевать мне вослед на улице? Возбудить ненависть ко мне в целом городе? Глаза Сэнди широко раскрылись. – Что? Господи! Нет, что вы, я… – Вот и отлично! – Лэйд запустил руку в кассовый аппарат, сварливо звякнувший выдвижным ящичком и чуть не прикусивший ему пальцы – этот верный зверь из никеля и стали признавал только легкую руку Сэнди, – и, повозившись там, извлек на свет немного потемневшую монету. – Потому что этим вечером вы идете в «Одеон» на «Рипа ван Винкля». И не возражайте. «Лайвстоун и Торп» оплатят вам это маленькое удовольствие. Сколько стоит нынче билет? Два пенни? Превосходно. Вот вам шиллинг. И не вздумайте приносить мне сдачу! Возьмите себе соленой кукурузы или шоколаду, или чем там еще лакомятся в наше время симпатичные юные девушки? Сэнди уставилась на шиллинг так, точно это была черная метка в руке старого слепого пирата. – Слушайте, Чабб, я не так уж сильно люблю синематограф, если по правде. Знаете, я собиралась задержаться сегодня после работы, чтобы разложить гроссбухи и все-таки найти те злосчастные восемь пенсов. К тому же… Лэйд решительно покачал головой. – Ну уж нет. И слушать не буду. Имейте в виду, мисс Прайс, сегодня вечером ровно в четыре часа я собираюсь вышвырнуть вас из этой лавки. А если вы попробуете вломиться силой, предупреждаю, для этого вам понадобится пожарный багор, лом и заряженное ружье! Сэнди улыбнулась, но почти тотчас вновь нахмурилась. Ее брови, напоминающие тяжелые пшеничные колосья, неуверенно дрогнули. – Это что… наказание? Я провинилась? Черт возьми, Чабб, я знаю, что иногда бываю немного рассеянной, я в самом деле чуть было не взвесила сегодня миссис Ронан «косихикари» вместо ямайского риса, который она просила, но я же… Постойте-ка! – Ну что еще? Брови Сэнди Прайс вновь дернулись и сделали стойку, точно пара грациозных охотничьих псов, учуявших запах добычи. Дьявол. Он совсем позабыл, что мисс Ассандра Прайс хоть и была воспитана на беллетристике самого скверного пошиба, которую скармливают своим читателям писаки вроде Буссенара, Монтепена и Леру, но при этом не чуралась и полицейских романов, коими снабжают публику Коллинз, Габорио и прочие бумагомараки, воспитывая в читателях болезненную мнительность, подозрительность и… Лэйд ощутил себя схваченным с поличным. Будто свет фонаря выхватил его в темной кухне с хозяйским серебром в руках или, того хуже, с куском свиного пирога во рту. Сэнди не отличалась ни высоким ростом, ни могучей комплекцией, по правде сказать, ее едва видно было за кассовым аппаратом, но в этот миг она сделалась даже более внушительной, чем покойный Саливан в своем блестящем полицейском шлеме. – Вы ведь нарочно пытаетесь изгнать меня из лавки под любым предлогом, не так ли? Хотите убрать свидетелей? Ну и ну! Что это вы намереваетесь делать сегодня вечером, хотела бы я знать? Пригласить джентльменов из Хейвудского треста и резаться с ними в бридж до утра? Может, покурить тайком рыбьей чешуи? Заняться чем-нибудь еще предосудительным? – Мисс Прайс! – Лэйд с достоинством расправил плечи. – У джентльмена в моем возрасте осталось не так-то много предосудительных занятий, которыми можно заняться без риска слечь на неделю с ноющей печенью или растянуть связки. Но… – Но вы кого-то ждете! То-то я удивилась, что вы велели Диогену протереть стекла, а еще прибрались в своем кабинете. Вы кого-то ждете! – Не исключено, – вынужден был признать Лэйд. – Не все же время мне сидеть с этими старыми индюками из Хейвудского Треста. Дело в том, что один мой старый приятель намеревался сегодня нанести мне визит, вот я и… От удивления Сэнди выпрямилась за кассовым аппаратом, не заметив потери еще пары шпилек. – Вы… Черт возьми, Чабб! Это дама? Скажите мне, это дама? Ваша приятельница? Может… – Пресвятые пескари! – Лэйд вытер платком лоб. – Никакая это не дама! Это мой старый приятель, с которым я не виделся уже много лет. И поверьте, ровным счетом ничего предосудительного мы не затеваем. Раздавим пару бутылок вина, покурим трубки, предадимся воспоминаниям о той поре, которая согревает грезы стариков… Сэнди улыбнулась. – Вы не старик, Чабб! – Но определенно состарюсь преждевременно, если буду и дальше пререкаться с вами, мисс Прайс! Это мое последнее слово – едва только пробьет четыре, вы покинете эту лавку и вернетесь лишь завтра утром. Кстати, я буду ждать от вас подробного доклада о жизни и бытии мистера Рипа ван Винкля, так и знайте! Сэнди фыркнула, но приняла свою участь. Спустя минуту она уже сосредоточенно шевелила губами, забыв об этом разговоре, беззвучно перелистывая страницы книги, удобно расположившейся у нее на коленях. Судя по ее горящим глазам, в этот раз герцог Валломбрез превзошел сам себя, и дальнейшие события обещали быть куда удивительнее и интереснее тех, что разыгрываются обыкновенно под сводами «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа». Лэйд мог ей только позавидовать. Часы показывали два часа пополудни, и это означало, что ждать еще долго – многие и многие часы до самого вечера. Вот только, в отличие от Сэнди, он не мог позволить себе скрасить их досужими фантазиями. Его ожидало много работы. * * * Мистер Хиггс как-то заметил: «После того как телятина посыпана специями и водружена в печь, сделайте доброе дело во имя ваших близких – покиньте кухню и не появляйтесь там по крайней мере полтора часа. Поверьте на слово, изнывающий от ожидания джентльмен, меряющий нервными шагами кухню, способен доставить дополнительные неудобства прислуге и домочадцам, но никоим образом не ускорить процесс приготовления». Мудрый старик. Пытаясь занять себя делом в ожидании вечера, Лэйд заметил, что приносит куда больше проблем, чем пользы, – занятая мыслями голова отдавала рукам путаные и противоречивые приказы, отчего те вели себя точно парочка подгулявших китобоев, творя Бог весть что. Он трижды выронил совочек для сахара, ошибся на два пенса, отсчитывая мистеру Патни сдачу с шиллинга, а после чуть было не отпустил миссис Пиджин три унции керосина вместо оливкового масла. Когда он разбил банку консервированных персиков, даже у Сэнди истощилось терпение. – Господь великий, Чабб, вы что, вызвали на состязание Диогена, чтобы решить, кто из вас причинит этой лавке больше бед за один день? Знаете что? Отправляйтесь-ка лучше в свой кабинет, здесь я управлюсь и одна! Упрек был обиден, но вполне справедлив. Ворча под нос, Лэйд удалился в комнатушку в задней части лавки, но и там не обрел успокоения. Беспокойство, овладевшее им с утра, не улеглось, напротив – немилосердно покусывало, точно постельные клопы из дешевых меблированных комнат. Чтобы унять его, он сел было играть в шахматы, но не закончил даже первой партии – знакомые дебюты складывались в какую-то абракадабру, а фигуры разбредались по доске, точно выпущенные из загона овцы. Даже их силуэты вызывали в душе подспудную тревогу. Слоны казались зловещими, точно вырезанные из обсидиана идолы полинезийских божков, кони – окаменевшими чудовищами, выбравшимися из моря, ладьи – жертвенными алтарями, ждущими подношений… Не закончив играть, он сложил шахматы обратно и взялся было за старую подшивку «Панча», которую держал как раз на такой случай, но обнаружил, что начисто утратил чувство юмора, – остроты и карикатуры, прежде казавшиеся уморительно смешными, обратились банальностями, не способными вызвать даже кривой усмешки, разве что изжогу. Сэнди этим вечером словно нарочно испытывала его терпение. Она немилосердно долго проверяла дневную выручку, вписывая цифры в гроссбух так кропотливо, словно от этого зависела чья-то жизнь, протирала припорошенные мукой столы, безжалостно отправляла в мусор отслужившие свое бечевки и упаковочную бумагу. Лишь в четверть пятого она наконец соизволила набросить свой плащ и двинуться к двери. – Чабб! – Да? – Я ухожу! На столике возле двери я оставила вам свежий номер «Луженой Глотки», как вы просили. – Как я просил? – рассеянно уточнил он. – Зачем бы он мог мне понадобиться? Сэнди укоризненно покачала головой. Она-то легко выскальзывала из мира литературного и воображаемого в мир суетный и наполненный великим множеством скучных бакалейных вещей. – Там внутри субботний футбольный листок. Если не ошибаюсь, вы намедни заключили с мистером Маккензи какое-то пари насчет того, как ребята из Глазго сыграют с «Селтиком». Лэйд лишь досадливо поморщился. На прошлой неделе они с Маккензи в самом деле заключили пари стоимостью в три пенса, но сейчас он был слишком возбужден, чтобы проверять футбольный листок. Газета никуда не денется до завтрашнего дня. А вот с тремя пенсами, похоже, придется распрощаться – победить Маккензи в споре можно, лишь заручившись помощью дьявола, да и его проклятые «Рейнджеры» вознамерились, кажется, выиграть все матчи вплоть до того момента, когда архангел Гавриил на правах верховного арбитра объявит перерыв в игре… Шаги Сэнди по улице невозможно было с чем-то перепутать. Лэйд некоторое время с удовольствием в них вслушивался, как безотчетно вслушиваются все мужчины в цокот дамских каблучков. Размеренный успокаивающий ритм, перемежаемый неравномерными, выпадающими из общего строя нотками… Убедившись, что Сэнди ушла, и затворив за ней дверь, Лэйд прошелся по кабинету, пристально разглядывая всю небогатую его обстановку. Стол, стулья, стены, обои, подсвечники, шкафы… Со стороны могло бы показаться, что он прикасается к предметам наобум, но он точно помнил, что ищет, – пальцы уверенно находили на нужных местах кропотливо вырезанные символы. «Тики», «хику тахора», хвост кита, перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк… Обманчиво простые на вид, некоторые из них походили на примитивные, нацарапанные детской рукой рисунки, но Лэйд помнил, сколько труда в них вложено. Некоторые требовалось немного подновить стальной булавкой, но большая часть не нуждалась в заботе. Он вырезал их много лет тому назад, но достаточно тщательно и кропотливо, чтобы знаки не стерлись даже за полста лет. Бакалейщикам свойственна основательность… Что еще он мог позабыть? Лэйд торопливо огляделся. Бутылка вина – не какой-нибудь жижи, которую с молчаливого согласия гостей «Глупой Утки» принято считать вином, настоящее пино-нуар – уже откупорена, дышит, насыщая воздух мягкими полуцветочными ароматами. Шкатулка на столе – до нее наверняка не дойдет дело, но он привык подстраховываться даже там, где не требовалось. Шкатулка, вино и… Свет. Не все гости любят яркий, царапающий глаза свет гальванических ламп. Лэйд выключил освещение, оставив гореть лишь газовый рожок, и тот закрутил до той степени, что в кабинете образовалась приятная мягкая полутьма. Что-то еще?.. Сверток. Небольшой сверток, обмотанный парусиной, в ящике его письменного стола. Лэйд поколебался, даже взял его в руки – увесистый! – но доставать не стал, спрятал обратно. Ни к чему. Сегодня Лэйд Лайвстоун не работает, сегодня он ждет гостя, важного гостя… Черт. На все эти тщательные приготовления он истратил всего двадцать минут – времени в запасе оставалось еще много. Очень много. Конечно, он мог бы состряпать какой-нибудь ужин, заручившись поддержкой мистера Хиггса, – Лэйд бросил взгляд в сторону книги, занимавшей почетное место на письменном столе, – ничего особенного, скромная холостяцкая трапеза, может быть, мясной пудинг или даже говядина по-веллингтонски… Лэйд вздохнул, так и не прикоснувшись к переплету. Нехитрая возня обыкновенно здорово успокаивает нервы, кроме того, позволяет скоротать прорву времени, но сейчас… Для того чтобы заниматься кулинарными хлопотами, нужно спокойствие и сосредоточение, неслучайно старый добрый мистер Хиггс мудро советовал оставить за порогом кухни все тревоги и заботы, подобно тому, как священники, отправляясь священнодействовать, оставляют снаружи все суетные мысли. Черт, нет. Даже если ему удастся приготовить что-то пристойное, не переколотив при этом все тарелки и не спалив дотла весь дом, едва ли он сможет проглотить хотя бы один кусок. От напряжения лавочник совершенно утратил аппетит, а во рту сделалось сухо, как в Синайской пустыне. На письменном столе Лэйд загодя собрал нехитрую холостяцкую закуску – яйца по-шотландски, сэндвичи с курятиной, баночку маринованных грибов, несколько кусков хорошего сыра, яблочный кекс… Едва ли его сегодняшний гость проявит интерес к закускам, его умеренность в еде граничила с аскезой, но ни один человек в Хукахука не посмеет сказать, что Лэйд Лайвстоун, почтенный бакалейщик и член Хейвудского треста, настолько позабыл стародавние законы гостеприимства, что не предложил уставшему путнику подкрепить свои силы. Уставший путник… Лэйд чуть было не усмехнулся. Всякий раз, когда под окнами раздавались шаги, он, беспокойно круживший по кабинету, словно тигр по клетке, замирал, вслушиваясь. И всякий раз испытывал знакомый одним только хищникам зуд в костяшках – это заползали обратно напряженные острые когти. Нет, не он. Еще не он. Не тот гость, которого он сегодня ждал. Лэйд никогда не причислял себя к особам, наделенным музыкальным слухом, он не разбирал отличий между либретто Гилберта и Вудхауза, но чужие шаги чувствовал безошибочно, по одному только музыкальному рисунку определяя прохожего так же легко, как если бы пристально изучал его через окно с помощью мощного морского бинокля системы «Росс, Барр и Страуд». Четкое маркато, сопровождаемое перестуком медных подковок по брусчатке, принадлежало его собратьям-лавочникам, запиравшим магазины и торопившимся, точно ночные мотыльки, на свет пивных, чтобы перехватить после хлопотного рабочего дня пару пинт «индийского светлого» с крекерами. Легкое глиссандо невесомых башмачков со звонкими горошинками каблучков могло означать только дам, которые в сумерках раннего вечера все как на подбор делаются хороши собой и загадочны, но, увы, не склонны проявлять никакого интереса по отношению к бакалейным товарам. Беспорядочное дробное нон легато – шумные чаячьи компании ранних гуляк, совершающих извечное паломничество от одного питейного заведения к другому и уже успевших основательно поддать пару. Скрипучие размеренные шаги автоматонов, этих невозмутимых механических болванчиков, посланных хозяевами с каким-то немудреным поручением и держащихся при этом с герцогским достоинством. Заплетающаяся походка китобоев, слепо бредущих сквозь Хейвуд-стрит, как обледеневшие безлюдные корабли, потерявшие такелаж и паруса, движущиеся сквозь океанскую дымку. Суетливый стук детских башмачков… Нет, не то, все не то. Лэйд знал, что отличит его походку, когда тот явится, надо лишь набраться терпения. В сплетении музыкальных рисунков выдавался ритмичный скрип пожилого автоматона-фонарщика, идущего вверх по улице с грацией заводной игрушки. Лэйд знал каждую его остановку лучше, чем станции по маршруту скорого пассажирского от Саутгемптона до Нетли, разве что тащился он еще медленнее. Задержка возле очередного фонаря, скрип изношенных поршней, змеиное шипение газовой горелки – и в сумерках на Хейвуд-стрит делается на одну желтую звезду больше. Автоматон-фонарщик не любовался плодами своих трудов, его ждали сотни газовых фонарей, сотни остановок, а он был слишком деловитым и занятым механизмом, чтобы позволить себе обернуться. Иначе наверняка заметил бы нечто странное, то, что было не вполне видно с улицы, зато отлично – из окна «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа». Лэйд приник к подоконнику, прервав свою бесконечную циркуляцию по кабинету. – Так, зажег… Потушил горелку… Идет дальше… Смотри внимательно, Дигги, сейчас это и случится. Так, отошел и… Вот! Вот о чем я говорил! Смотри, Дигги, смотри! Как тебе? – Сто пятый, – небрежно отозвался Диоген, покосившись в окно, – Северная башня. Он ничуть не разделял интересов своего хозяина к вопросу уличного освещения, его вообще мало интересовало все, происходящее за пределами лавки. Некоторые автоматоны способны часами торчать у окна, разглядывая прохожих, но Диоген, точно мудрый философ, познавший жизнь, относился к ней пренебрежительно и сухо. – Тору текау ма тору туна [1] ! – пробормотал Лэйд, едва не прижимаясь носом к стеклу. – Чертов фонарь погас сам собой, ты видел? А сейчас… Бам! Фонарь напротив «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона! Бам! Фонарь напротив аптеки Фарлоу! Бам! Фонарь на углу Хейвуд-стрит! Пять фонарей погасли, и, представь себе, ровно те самые, что гасли прошлой ночью. А? Каково? Ему не удалось впечатлить этим Диогена. – Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю? – отозвался автоматон тоном не то надменным, не то величавым. – А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!.. А ну, покажись, что ты за птица! Лэйд поморщился, не в силах оторваться от окна. – Взялся опять вздор нести… Те самые пять фонарей, понимаешь? Они тухнут уже которую ночь подряд, но не это самое интересное. Смотри… Смотри внимательно. Фьюить! Зажглись! А теперь вновь погасли, как свечки на торте… Зажглись… Только погляди, эти пять фонарей будто смеются надо мной – зажигаются и гаснут, притом каждый в своем темпе… Как тебе такое, медная голова? Диоген не выглядел смущенным, и неудивительно. Чтобы его смутить, требовалось нечто большее, чем череда беспорядочно мигающих газовых огоньков, почти незаметных в расчерченных огнями сумерках Хейвуд-стрит. – Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель? – с достоинством осведомился он, отворачиваясь от окна. – Ну конечно, изображай идиота и дальше, – проворчал Лэйд, – но помни, не за горами тот день, когда я выведу тебя на чистую воду. Я-то знаю, ты куда умнее, чем хочешь выглядеть, а твоя ржавая голова наверняка набита какими-нибудь хитрыми мыслишками и коварными замыслами. Но Лэйд Лайвстоун не из тех, кого можно застать врасплох, я говорю тебе это начистоту, потому что… В дверь постучали. * * * Тук-тук-ту-бу-бук! Стук был не таким поспешным и заискивающим, как у посыльных и разносчиков, но и не таким внушительным, как у полицейских и податных инспекторов. Уверенный, спокойный стук сильной мужской руки. Лэйд на мгновение ощутил, как разливается в груди поверх сердца липкое и холодное малярийное болотце. Лэйд мог бы отпереть дверь сам, подбитый ватой шлафрок был достаточно теплым, чтобы промозглый холод, взявший манеру приходить в город по ночам, был бессилен ему навредить, но… – Дигги! Будь добр, открой дверь. И проводи гостя в мой кабинет. – Ну, хорошо! – отозвался автоматон, после чего неуклюже кивнул и засеменил в прихожую, лязгая на каждом шагу. – Пьем за здоровье мисс Манетт! Лэйд вознес краткую молитву небесам за то, что хотя бы сегодня этот жестяной увалень не вздумал капризничать. Иногда, когда на него находило настроение поозорничать, даже самый невинный и простой приказ мог привести к непредсказуемым последствиям. Ему ничего не стоило вытащить на улицу все столовые приборы, или выкрасить потолки зеленой краской, или целый день дрессировать консервированных устриц прыгать через обруч… В этот раз он не ударил в грязь лицом, выполнив поручение как нельзя более умело – и даже с некоторым шиком. – Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не ставлю! – зычно провозгласил он, отперев гостю дверь и звонко щелкнув воображаемыми шпорами. – Я только одно знаю, чем дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички. Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю! Механический мерзавец… Лэйд едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола, схватить швабру и преподать этому наглецу небольшой урок хороших манер. То-то Диоген весь день вел себя как пай-мальчик – не шкодничал, не причинял беспокойства, не громил лавку почем зря – наверняка уже тогда втайне готовился к встрече гостя, выдумывая наиболее эффектное с его точки зрения приветствие. По этой части он, верно, считал себя не последним мастером в Хукахука. Не далее как в прошлую среду этот разбойник поприветствовал пресвитера Робсона, интеллигентнейшего джентльмена, имеющего слабость к лакричным конфетам, возгласом «Здорово, старый хрыч! Все еще не помер, бегая за юбками, якорь тебе в дышло? Как насчет пропустить по маленькой за мой счет?», а мисс Дуган, застенчивую женщину средних лет, бравшую в лавке рисовую пудру, таким разнузданным и пошлым приветствием в стиле Джона Маккея [2] , что бедняжка еще по крайней мере неделю обходила лавку десятой дорогой. Любого другого посетителя подобная отповедь заставила бы смутиться, а то и ретироваться прочь, но человек на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», видно, был тертым малым, потому что не смутился и не растерялся. – Диоген! Ах ты ржавый разбойник! Так ты еще не разнес эту богадельню вдребезги? До чего приятно тебя видеть! Диоген заколебался на пороге. Привыкший своими выходками наводить трепет на хозяйских гостей или, по крайней мере, погружать их в беспокойство, он был сбит с толку и, кажется, немного растерян. Его луженая душа дрогнула. – Возможно, – осторожно согласился он, отступая внутрь, – имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй, и решился доставить тебе такое неудобство. Так что не изволь гневаться. – Черт меня побери, если это не Диккенс! Так ты заговорил Диккенсом, Дигги? Весьма недурно!.. – Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство… – Ну, довольно тебе, будет. Что, старина Лэйд у себя в кабинете? Проведи-ка меня к нему. Впрочем, нет, не стоит, я и без того знаю, куда идти. Ты, верно, и не представляешь, какой долгий путь мне пришлось совершить, чтоб постучать в эту дверь… Гость не относился к числу тех, что бесконечно долго возятся в прихожей, устраивая шляпу и зонт, верно, передвигался налегке, не отягощая себя излишним количеством багажа. У него и походка была легкой, заставляющей старые половицы даже не скрипеть, а лишь поскрипывать. Но Лэйд, хоть и принял к тому моменту делано небрежную позу в кресле, поймал себя на том, что едва не вздрагивает от каждого скрипа – точно в спину вворачивают острый стальной шуруп… Гость вошел в кабинет. Он был немолод и пребывал на том отрезке жизни, на котором джентльмену позволено сделать краткий привал, чтобы бросить удовлетворенный взгляд назад, на проделанный путь, насладиться плодами своего труда – и вступить наконец в пору, наполненную запахом корицы и свежей выпечки, неспешными обстоятельными разговорами, хорошим пуншем и карточными пасьянсами, пору, именуемую также старостью. Он был облачен в светлый габардиновый костюм, быть может, чуть более щегольский, чем пристало джентльмену его возраста, выкроенный по моде тридцатилетней давности и несуразно узкий в талии, однако превосходно ему идущий. Шелковый галстук цвета какао был завязан не абы как, а «принцем Альбертом» [3] – узлом, выдающим не только ловкие пальцы, но и некоторую толику тщеславия. Может, гость и не был одет так, как одеваются принцы-консорты, путешествующие инкогнито по тропическим островам британской Полинезии, но по меркам невзыскательного Миддлдэка, в котором человек с целой сорочкой и при галстуке уже считался респектабельным джентльменом, этот человек несомненно был бы признан желанным гостем в любом доме, не говоря уже про все окрестные лавки, трактиры и забегаловки. Он был худ – не той аристократической благородной худобой, которая так выгодно выглядит на театральной сцене, а настоящей, болезненной, делающей черты листа острыми, будто вырезанными стальным резцом из слоновьей кости – отпечаток, который часто лежит на тяжелобольных, едва избавившихся от малярии или тифа. Под пыльным дорожным плащом угадывалась хрупкая стариковская стать, а его руки и ноги двигались иногда излишне порывисто, будто бы утратив какую-то согласующую их между собой передаточную шестерню, как это бывает у людей, недавно вставших с больничной койки. Он изменился, подумал Лэйд, ощущая, как ладони сами собой делаются влажными, а тело, хоть и устроенное в кресле самым удобным образом, невольно деревенеет. Походка сделалась сдержаннее, резче, черты лица заострились, но глаза… Черт, глаза остались совершенно прежними. Серые и внимательные, они не метались беспорядочно из стороны в сторону, как у досужих зевак, гораздых торчать по часу перед витриной, но и не застывали надолго в одном положении. Подобно глазам фехтовальщика, ощупывающим пространство вокруг себя, они двигались быстрыми короткими движениями по сложной траектории, не останавливаясь ни на одной поверхности более полсекунды. Гость не провел в комнате и минуты, но Лэйд готов был поставить полновесный соверен против пенни, что его глаза уже отметили, ощупали и взвесили каждую мельчайшую деталь, каждую соринку в зоне их досягаемости, каждый катышек шерсти или ореховую скорлупку. И уж конечно от них не мог укрыться хозяин кабинета, восседающий в кресле. – Дорог огонь тому, кто с дороги, чьи застыли колени. В еде и одежде нуждается странник в горных краях! – провозгласил гость баритоном, немного надтреснутым, как это бывает у пожилых джентльменов, но все еще звучным и достаточно громким, чтобы беспокойно звякнуло стекло в серванте. – Гостю вода нужна и ручник, приглашенье учтивое. Надо приветливо речь повести и выслушать гостя! – Господь великий! – страдальчески пробормотал Лэйд. – Мы с тобой знакомы столько лет, а я всякий раз забываю, что у тебя в голове содержится больше никчемных стишков, чем у продавца грошовых поэтических сборников в канун Рождества! – Никчемные стишки могут показаться прихотью, – человек с серыми глазами мягко улыбнулся в ответ, – но поверь мне на слово, в жизненном багаже, который мы тащим из года в год, они занимают меньше места, чем носовые платки и башмаки, однако обладают свойством делать любой путь короче. Должно быть, ему потребовалась целая прорва стишков в последнее время, рассеянно подумал Лэйд. Потому что он выглядит как человек, проделавший чертовски неблизкий путь. Светлый габардин был обильно покрыт дорожной пылью, обувь истоптана, да и держался он совсем не так, как джентльмен, проделавший необременительную прогулку перед завтраком в милю или две. Он выглядел как… Лэйд кашлянул. – Здравствуй, Бенджи. Прости, что не могу подняться и обнять тебя, как в былые времена, старина, чертова подагра совсем меня разбила. Годы берут свое. – Здравствуй, Ген… Лэйд! – Гость улыбнулся. – Бьюсь об заклад, годы здесь ни при чем. Это все твоя привязанность к сдобным булочкам и двойным порциям пудинга. Смотрю, ты делаешься все более и более существенной частью моего кабинета. – И самой лучшей его частью, заметь! Кроме того… – Да? – Это такой же твой кабинет, как и мой, Бенджи. Если ты не заметил вывеску, когда входил, эта пропащая дыра все еще именуется «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», а значит, мы все еще компаньоны, хочется тебе того или нет. По крайней мере до тех пор, пока тебя зовут Бенджамин Торп! * * * Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского, но гость так долго устраивался в нем, будто это был «ведьмин стул» испанской инквизиции, покрытый множеством шипов и колючек. Его длинное, сухощавое, нескладное тело двигалось неспешно, со свойственной старикам осторожной грацией, словно каждое движение причиняло ему боль. Лэйд и сам испытал болезненную ломоту в костях, наблюдая за тем, как его компаньон принимает удобную позу. Бенджамин Торп даже в лучшие свои годы не выглядел силачом, под слоем габардина не угадывалось стальных мускулов, а тонкие ухоженные пальцы отродясь не имели мозолей. Джентльмену нет нужды огрублять свои руки, утверждал он, поскольку он и без того в силах удержать все инструменты, от которых зависит его жизнь: писчее перо, вилку и курительную трубку. Если бы Господь Бог хотел создать меня для тяжелого неблагодарного труда, он создал бы меня слоном. Он, верно, презирал грубую физическую силу, Лэйду ни разу не приходилось видеть, чтобы, хлопоча в лавке, Торп хотя бы единожды поднял что-то тяжелее гирьки весом в стоун. Но если дело становилось серьезным… Однажды, прогуливаясь по Скрэпси, мы оказались в скверной ситуации, вспомнил Лэйд, и не сказать, чтоб по причине рассеянности или досадному стечению обстоятельств. Ситуация эта возникла всецело по нашей вине. Мы пытались понять, каким образом в подпольные рыбные притоны Нового Бангора проникает мясо голубого марлина. Отчаянно опасная дрянь, в одной унции которой содержалось достаточно яда, чтобы превратить две дюжины взрослых мужчин в пускающих пузыри чудовищ, поросших чешуей, с мутными рыбьими глазами. Мы проследили путь злосчастного марлина от рыбаков-контрабандистов до Скрэпси и уже собирались было проникнуть в сам притон, снабжающий отравой рыбоедов, когда обнаружили себя в узком грязном переулке – будто в Скрэпси есть широкие и чистые! – окруженные пятью джентльменами самого неблагообразного вида. У одного из них имелся узкий рыбацкий нож, у трех его приятелей – топоры для разделки мяса и дубинки, пятый вооружился каким-то багром. И выглядели они совсем не так, как выглядят радушные хозяева, жаждущие расспросить тебя о здоровье и устроить поудобнее твой зонт. Черт, по правде сказать, мы с Торпом ощутили себя так, словно нас самих вот-вот разделают и подадут гостям на тарелке вместо голубого марлина – сарсуэла а-ля Лайвстоун и кеджери по-Торповски [4] . Ужасно глупая ситуация. Я не захватил с собой револьвер, но при мне был хороший латунный кастет, и я надеялся, что уж парочку-то непременно уложу, даже если закончится все ножом в печенке, а Торп… Никто даже не успел ничего сообразить, когда этот импозантный седовласый господин, похожий на доктора, – черт, он уже тогда не выглядел юным! – шагнул вперед, немного подгибая левую ногу, как-то по-особенному повел плечами, будто в танце, потом резко нагнулся, крутанулся, выдохнул… Первый джентльмен отлетел в сторону так, словно оказался на пути у «Летучего Шотландца» [5] , позабыв про свой нож. Второй беззвучно повалился лицом вниз, как сноп соломы. Лэйд не помнил, что случилось с третьим и четвертым, помнил только, что пятый припустил наутек, размахивая сломанной рукой. В другой раз – Лэйд не мог поручиться за обстоятельства, но память услужливо подкинула ощущение ноющих от усталости ног и запах жареной моркови – им дорогу преградил ямайский ярди [6] весом в четыреста фунтов [7] , выглядящий так, словно природа намеревалась слепить из него носорога, но не угадала с пропорциями и, разочарованная, вынуждена была закончить дело кое-как. Сущее чудовище. По сравнению с ним некоторые отродья Левиафана, которых Торп учил его распознавать и обезвреживать, показались бы безобидными зверушками. Лэйд принялся было растирать кулаки, гадая, сколько раундов сможет выстоять против этого здоровяка, но в дело опять вмешался Торп. Обезоруживающе улыбнувшись, он небрежно растер запястья, точно пианист, собирающийся приступить к игре, и вдруг выписал здоровяку такой роскошный короткий джеб, что бедный малый покосился, враз потеряв все направления света, и рухнул на землю, точно мешок с мукой. Некоторые люди в Новом Бангоре, познакомившиеся с мистером Бенджамином Торпом, считали его безобидным кабинетным мистиком, и неудивительно, учитывая его склонность к хорошим габардиновым костюмам и безукоризненные манеры, из-за которых он частенько выглядел почтенным семейным адвокатом, спустившимся из дешевой пьесы Пембертона. Мало кто из них имел возможность убедиться – у этого человека кулаки Бобби Фицсиммонса [8] и при этом пальцы Лэндона Рассела [9] . Наблюдать за ним, когда он священнодействует со специями в лавке, было сущим удовольствием. Тонкие пальцы Торпа двигались так аккуратно и точно, что способны были подхватить одно горчичное зернышко. А уж когда он брался за изготовление амулетов!.. Горсть стекла, моток проволоки, несколько океанских ракушек, рыбьи кости, ржавые гвозди… Амулеты, созданные руками самого Лэйда, являлись безусловно рабочими – годы обучения не были потрачены впустую, – но выглядели по меньшей мере неказисто, напоминая безыскусные поделки полли или грубые детские игрушки. Когда же за дело брался Торп, его пальцы сооружали столь изящные вещицы, что впору выставлять в витрине ювелирного магазина – и при всей своей изящности они в большинстве своем оказывались убийственно эффективны. Некоторые его клиенты имели возможность убедиться в этом лично. Богхед, вспомнил Лэйд, этого парня звали Богхед, хоть это и странно – имя у угольщика. Он выглядел как… Черт. Он выглядел многим хуже тех бедолаг, обугленные тела которых пожарные крючьями вытаскивали из обгоревших руин Мьюзик-холла в Суррее в шестьдесят первом [10] . Должно быть, пламя разъедало его изнутри не первый год, потому что кожа превратилась в сухие хрустящие пергаментные лоскуты, прилипшие к черепу, а единственный уцелевший глаз, высохший, пожелтевший, прикрытый коростой расплавленного века, взирал с холодной крокодильей злобой. Вместо второго зияло отверстие – обугленный провал трех дюймов в диаметре, похожий на дырку внутри гнилого ореха, обнажающий почерневшие внутренности черепной коробки, извергающий из себя хлопья жирного человеческого пепла. Когда этот тип шевелился, мы слышали доносившийся из-под его плаща треск, но это трещали не швы, сделанные нерадивым портным, это трещала его медленно поджаривающаяся на костях плоть… Угольщик. Лэйд никогда не любил это племя и старался не вести с ними дел. Невесть за какие грехи отданные во власть огня, неспешно пожиравшего их изнутри, расплавляя жир и превращая в невесомый пепел внутренности, испытывающие тысячи самых разнообразных оттенков боли, угольщики быстро утрачивали и милосердие, и инстинкт самосохранения, делаясь безжалостными и жестокими убийцами. Они редко покидали свое тайное укрытие в Ржавом Рубце, где коротали время, жадно поглощая все известные человеку зелья и снадобья, способные хоть немного утолить съедаемую их боль. Но если уж покидали, на их фоне меркли даже самые кровожадные головорезы из Скрэпси. У Богхеда имелась веская причина искать встречи с мистером Бенджамином Торпом. Полгода назад он заключил с ним договор о том, чтобы тот замолвил за него словечко перед Девятью Неведомыми. Да, он не заплатил вперед, но он вправе рассчитывать, что мистер бакалейщик выполнит его просьбу со всем прилежанием, ведь, согласитесь, джентльмены, будет обидно, если его роскошная кожа, такая мягкая, такая белая, вдруг пострадает, утратив свои превосходные свойства… Многих людей из числа почтенной публики один только вид Богхеда заставил бы развернуться и бежать прочь, но Торп держался так, словно беседовал со своим постоянным клиентом, терпеливо объясняя, отчего никак невозможно отпустить ему сахарную пудру на этой неделе. Со своей стороны он, Бенджамин Торп, сделал все возможное, чтобы облегчить участь мистера Богхеда, и даже многое сверх того. Увы, Девятеро Неведомых – это не попечители сиротского приюта и не меценаты, они зачастую капризны, сварливы и жадны, не говоря уже о том, чтобы играть в благотворительность. Возможно, если немного подождать… Богхед щелкнул черными, как уголь, зубами, прикрытыми узкими полосками сушеного мяса, прежде бывшими губами. Сжигаемый заживо огнем, он сам был беспокойным, как открытое пламя, мягкий голос Торпа не успокаивал его, лишь растравливал. Нет, он не станет ждать. Он пришел сюда, при свете дня, в Миддлдэк, чтобы получить свое – или взыскать неустойку. И лучше бы мистеру Бенджамину Торпу поскорее осознать всю серьезность своего положения, или он, мистер Богхед, будет вынужден утащить его с собой в Ржавый Разлом, повесить в раскаленной добела медной клетке и продемонстрировать, сколько восхитительных градаций и оттенков есть у такого обыденного и скучного слова, как «ожог»… Ситуация была паскудная. Вспомнив ее, Лэйд на миг ощутил сладковато-соленую нотку горелого мяса, напомнившую ему десятки погибших в печи бифштексов. При нем был револьвер, но палить в угольщика – дело опасное. Их плоть местами обуглена до каменного состояния, кроме того, выстрел в упор может выплеснуть наружу чудовищный жар, превратив его в живую бомбу. Что говорить, тогда он чертовски перенервничал. Он, но не Торп. Благодушно улыбаясь, Торп повторил свои доводы во второй раз. И собирался повторить в третий, когда Богхед, заскрежетав сгоревшим ртом, бросился на него. Торп не отошел ни на дюйм в сторону. Его правая рука беззвучно нырнула в жилетный карман, а вынырнула с изящной вещицей – чем-то вроде небольшой стрекозы из серебристой проволоки с кусочками янтаря и стеклянными бусинами. На редкость хорошенькая поделка, напоминающая элегантную дамскую брошь. Торп безжалостно раздавил ее в руке, разрушив хрупкую красоту. И Богхед вдруг споткнулся на середине шага, выперхал из тлеющих легких водопад раскаленной черной сажи, изумленно взглянул на Торпа своим единственным уцелевшим глазом и… Рассыпался по мостовой мягким пеплом. Торп вздохнул и отряхнул ботинки, а после сказал… – Смотрю, ты почти ничего не изменил здесь. Лавка выглядит точь-в-точь так, как в тот день, когда я ее оставил. Лэйд едва было не вздрогнул от неожиданности. Черт, он и не заметил, что, усадив гостя, развалился напротив него, а взгляд, потеряв концентрацию, чертит бессмысленные узоры по стертой крышке стола, как потерявшее управление судно. Некоторые воспоминания вторгаются без приглашения, шумной оравой, точно бесцеремонные старые приятели, устраивая сущий кавардак и нарушая привычное течение мысли. Требуется время, чтобы изгнать их восвояси, но даже после этого, наводя в голове порядок, ощущаешь легкий бриз возмущенного ими воздуха в больших пустых комнатах… * * * – Бог мой, ты даже мебель оставил прежнюю! – Я собирался ее продать, – проворчал Лэйд, – даже дал в «Серебряный рупор» объявление о том, что продаю недорого прелестный мебельный гарнитур неустановленной поры, по всей видимости принадлежавший еще Эдмунду Великолепному [11] . Сервант, четыре стула и комод, а также некоторую штуку, которая, надо думать, была гробом почтенного британского воина или двухвесельным ялом, но которую договаривающиеся стороны согласны считать письменным столом… – Без успеха? Лэйд сокрушенно покачал головой. – Как видишь. На этом острове все еще слишком много благоразумных людей, никто на нее не позарился. Возможно, если мне удастся найти семью зажиточных термитов… Торп мягко провел рукой по подлокотнику. Когда-то сильная, его рука сморщилась и пожелтела, так что сама мало чем отличалась от дерева. – Спасибо, что сохранил здесь все. Такое ощущение, словно я вышел отсюда вчера. Лэйд почувствовал подспудную тяжесть в районе правого подреберья. Обычно подобное чувство донимало его, если случалось перебрать хереса в «Глупой Утке», но сейчас оно свидетельствовало о чем-то другом. – По правде сказать, тебя давненько не было, Бенджи. Ну а мебель… – К слову, чем это здесь воняет? Как будто несвежим и… Великий Боже, Лэйд, ты что, устроил в подвале цех по разделке китов?.. Лэйд втянул носом воздух. – Не преувеличивай, всего лишь немного попахивает. На прошлой неделе я взял у Атчиссона восемь фунтов масла и, кажется, поспешил. – У Атчиссона? – Торп нахмурился. – Да ведь он же разбойник! Если он в этот момент не мчится по волнам под черным флагом в компании со стариной Тичем Черная Борода, то только потому, что морской воздух не благоволит его радикулиту… – Не бери близко к сердцу, Бенджи. Запашок скверный, но он уйдет. Я прикажу завтра Дигги вытащить чертово масло на свалку и проветрить лавку. Диоген, жестяной болван, старался не маячить перед глазами, но, услыхав свое имя, не упустил возможности вмешаться в разговор. – Я так счастлива, папа, я благодарю провиденье за это великое счастье, за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня! – продекламировал он горестно, прижав грубую лапу к тому месту своего бочкообразного торса, где следовало располагаться сердцу. – Но если бы я не могла по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать не могу. Даже вот и сейчас… – Поди прочь! – крикнул на него Лэйд. – Убирайся, сумасшедший граммофон! Диоген неохотно покинул кабинет, на ходу извергая из себя бессвязные обрывки чужой речи, перемежаемые бодрыми звуками сиранды [12] , но еще некоторое время оставался в пределах слышимости, неустанно что-то твердя самому себе, жарко клянясь и угрожая. – Забавный малый. – Торп усмехнулся, проводив его взглядом. – Вдвойне забавно, что я до сих пор не могу припомнить, где купил его. Знаешь, бывают такие сумеречные состояния рассудка, когда делаешь что-то, не отдавая себе отчета, словно в бреду. Вот и с Дигги такой случай. Я был уверен, что выиграл его в карты у нашего доброго знакомого, доктора Фарлоу, на одной пятничной пирушке, но оказалось, что Фарлоу его знать не знает. Проклятый пунш… После докторского пунша немудрено забыть собственное имя! Представь себе, я даже пытался навести справки в конторе у братьев Бауэр, думая, что приобрел его там, подчинившись непонятному порыву, но приказчик заверил меня, что, хоть эта штука и похожа по многим признакам на модель «Д», он ручается, что за всю прошедшую неделю не сбыл ни одной такой, – модель старая и не самая удачная, вчистую проигрывающая автоматонам новых серий «Е» и «Ф» – Евдемам и Фалесам. Верно, я купил его где-то на улице, возвращаясь от доктора Фарлоу после пунша, и это вдвойне странно. Во-первых, как тебе известно, я не благоволю спонтанным покупкам, во-вторых, пересчитав деньги на следующий день, я обнаружил недостачу двух пенсов – совсем не та сумма, за которую можно в наше время купить автоматона, пусть и немного устаревшего… – Это Дигги-то немного устаревший? – хмыкнул Лэйд. – С таким же успехом можно сказать, что проза Альдхельма [13] уже не пользуется былой популярностью или старая добрая каракка «Джордж» немного уступает в комфорте новомодному «Британнику» [14] . Дигги – никчемный кусок старого хлама, Бенджи. Может, ты не в курсе, но серия «Д» давно отправилась на свалку, сейчас в ходу «К» и «Л» – Ксенофонты и Левкиппы. Глаза Торпа несколько раз озадаченно моргнули. Серые, неброского цвета, они способны были принимать множество оттенков, от вытертого фетра до холодной стали. Сейчас эта серость была серостью сухих крыш Миддлдэка, давно не орошаемых дождем и порядком запыленных. – В давние дни орлы клекотали, падали воды со склонов Химинфьелль… – Торп улыбнулся, но в этой улыбке ощущалось некоторое смущение. – Время – будто река, Лэйд. Эта река может казаться неспешной, даже ленивой, как Темза, но стоит отвлечься на минуту, забыв про весла в руках, как тебя завертит, закрутит и повлечет с такой силой, что деревья на берегу сольются друг с другом… Я в самом деле давненько не навещал тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как я переступал порог этой лавки? Года три, а? Ну, неважно. Мне приятно видеть, что наша с тобой дыра все еще на месте, что ты не устроил здесь варьете с пляшущими полуголыми девицами, или рыбный притон, или… Ого! И ты здесь, старый знакомый! Ты так и не избавился от этого чудовища, Лэйд? Серые глаза Торпа остановились на книге, лежащей на письменном столе. Лэйд был уверен, что они давно обнаружили ее, мимоходом отметив, как отметили тысячи прочих деталей в его кабинете. А эта определенно была не самой примечательной и броской из них. Порядком потертая, с засаленным переплетом и ветхим корешком, она выглядела куда старше своего истинного возраста, тем более что пожелтевшие страницы изрядно покоробились, но Лэйд не променял бы ее даже на драгоценную Библию короля Якова первого издания. – Мистер Хиггс – мой незаменимый советник, – с гордостью заметил Лэйд, погладив пальцем обрез. – Хочешь верь, хочешь нет, но у этого парня всегда имеется наготове мудрый совет по любому вопросу. Даже не представляешь, сколько раз он утешал или ободрял меня в те минуты, когда положение казалось скверным, как никогда. Настоящий мудрец! – Я знаю. Это ведь я свел вас с ним когда-то, много лет тому назад. – Ты. И я до сих пор чертовски признателен тебе за это. Торп улыбнулся, отчего его глаза приобрели оттенок стиранной фланели. – Между прочим, это была случайность. Не помню, рассказывал ли тебе… – Случайность? Какого рода случайность? Торп усмехнулся, но эта усмешка не приглушила болезненную бледность его лица, напротив, на миг углубила морщины, сделав их еще более острыми. Он не просто устал, подумал Лэйд с неприятным чувством, похожим на рассасывающийся в груди кофейный осадок, он сильно изможден. Как человек, которому довелось пешком пересечь пустыню. Черт, он в самом деле порядком сдал за эти годы… Так скверно он выглядел только однажды, когда изгонял мелкую злокозненную тварь из маленькой мисс Таффт, платя собственной кровью за каждую минуту ее жизни… – Первоначально я собирался вручить тебе «Теорию гальванодинамики и влияния природы механических напряжений в возбужденных дигальваниках» Джозефа Лармора [15] . Лэйд уставился на него поверх стола и, верно, выглядел в этот момент чертовски глупо, потому что глаза Торпа посветлели – серая фланель словно выцветала на солнце. – Гальвано… что? – Фундаментальный и солидный труд по физике, способный причинить сотрясение мозга даже прущему полным ходом носорогу. Я нарочно держал его для случая, когда очередному гостю Нового Бангора потребуется помощь скромного бакалейщика, но… Каприз судьбы! Когда эта книжонка мне понадобилась, я не сумел вспомнить, куда она запропастилась. С книгами эта беда случается даже чаще, чем с прогулочными тростями и запонками. В общем, мне пришлось схватить первую попавшуюся в лавке книгу – и это была «Большая поваренная книга Хиггса». Не иначе, забыл кто-то из покупателей, я-то таких книг отродясь не покупал… – Ты смеешься. Признайся, Бенджи, ты попросту смеешься надо мной? Торп не смеялся, но его серые глаза на секунду приобрели теплый оттенок, как это бывает промозглым сырым мартовским утром, когда бледное немощное солнце едва-едва касается крыш. – Клянусь консервированными персиками, я совершенно серьезен. Так все и было. Надеюсь, ты не в обиде на меня за это? Сам знаешь, нет ровно никакой разницы, что это за книга. Хоть сборник средневековых фламандских поэм, хоть пособие для столяра-любителя или каталог индийских почтовых марок. Важно не то, что внутри книги, а… – Важно, чтобы эта книга всегда была под рукой, – кивнул Лэйд, – чтобы служила якорем для здравомыслия, поглощая и концентрируя твое внимание. Я помню. Ты так и сказал мне в тот день, вручая ее: «Каждый раз, когда Он сыграет над тобой очередную злую шутку и тебе будет казаться, что твой рассудок плывет, сворачивая на зыбкую тропу, открывай книгу в любом месте и читай. Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!» Это был чертовски полезный совет, Бенджи. – Я даже помню, чем ты за него отплатил. Если не ошибаюсь, ты швырнул книгу мне в голову, пожелав по-маорийски такого, чего я отродясь не делал, – Торп тихо рассмеялся, задрав бледный острый подбородок, – и, пожалуй, не смогу – пока остаюсь джентльменом и мужчиной обычного человеческого телосложения! * * * Лэйд ощутил, как к лицу приливает кровь, образуя на щеках теплый малярийный румянец. – Прости меня, Бенджи, – пробормотал он. – Ты был мудрым опытным охотником, а я – сопляком. Медленно теряющим рассудок и катящимся к пропасти. – Ты был молод. – Я был молод, – согласился Лэйд, – а еще – глуп, самоуверен, очень упрям и зол на весь мир. Я мнил себя большим специалистом по иллюзиям. Ты ведь знаешь, чем я занимался до того, как проклятая «Мемфида» притащила меня сюда? Торп кивнул. – Знаю. – Первый же год стал для меня кошмаром. Сам знаешь, как этот остров обходится с новичками. Я метался, как одержимый, искал какие-то спрятанные зеркала и тайные ходы, ощущая себя так, будто не вовремя вышел на сцену и оказался в разгаре пьесы-бурлеск. Неудивительно, что Он едва не сожрал мой разум с потрохами. Лэйд провел пальцем по обложке книги несколько бессмысленных линий, не объединенных ни в одну фигуру. Едва не сожрал, подумал он. Черт, Бенджи, ты даже не представляешь, насколько я в ту пору был близок к сумасшествию. Я остервенело сражался с чудовищами, которых Он на меня напускал, не разбирая, где живая плоть, а где мираж, рвался, хрипя окровавленной глоткой, взрывая песок лапой, не замечая, что похож на тех обезумевших жеребцов, что, впав в буйство, норовят размозжить себе голову о стену конюшни или удавиться на собственном поводу. Я тянул во все стороны сразу, везде видел опасность, меня трясло от ужаса и отвращения одновременно, я тонул в кошмарах и страшных иллюзиях… Торп слабо улыбнулся. – Никто из нас не любит вспоминать свое с Ним знакомство. Оно похоже на начало судебного процесса, который будет длиться всю оставшуюся жизнь, процесса, на котором ты уже трижды раскаялся, подкупил судью, восемь раз пытался сбежать, несколько раз загремел в карцер, задушил пару охранников, но так и не понял, какое преступление совершил… Лэйд ответил мрачной усмешкой. – Скорее, на знакомство с ночным кошмаром, – пробормотал он, борясь с желанием встать и разжечь камин, чтобы не ощущать сгущающуюся вокруг себя ледяную сырость, – который проникся к тебе такой симпатией, что решил не разлучаться с тобой ни ночью, ни днем. Ночной кошмар, влюбленный, флиртующий, медленно выпивающий тебя, как вино… Когда мы с тобой познакомились, я уже год был жителем Нового Бангора. Год, состоящий из нескончаемого кошмара, облепившего тысячами ядовитых щупалец и терпеливо пощипывающего со всех сторон, силясь определить, где плоть податливее и слабее… Торп сдержанно кивнул. – Ты скверно выглядел в ту пору, мой мальчик, – негромко произнес он, – у тебя и взгляд в ту пору был такой, как у… – У тигра? – усмехнулся Лэйд. – Тигра с оскаленной пастью? – У пса, – спокойно поправил Торп, – издыхающего от бешенства посреди улицы. Затравленный, безумный, лихорадочный. Помню, едва лишь тебя увидел, сразу подумал – этот малый долго не протянет. Левиафан уже почти сломил его. Свел с ума, лишил надежды, заморочил голову. – Целый год, Торп! – Лэйд невольно повысил голос. – Целый год наедине с древним чудовищем, выцарапывающим разум, как моллюска из панциря на герцогском приеме – изящными серебряными щипчиками. Признаю, я был недалек от умопомешательства. Я бился со всеми тварями, которых только мог найти, я объявил войну крысиной братии из Канцелярии, я вынюхивал следы, которых не существовало в природе, и строил теории одна безумнее другой… Я забирался в места, куда по доброй воле не сунулся бы даже сейчас. Я говорил с существами, при одной мысли о которых меня до сих пор трясет нервной дрожью. Сейчас даже вспоминать тошно, что я только не делал, пытаясь покинуть остров. Черт возьми, как-то раз я оседлал демонический поезд и, веришь или нет, сделал на нем восемь миль! А однажды… Не помню, рассказывал ли тебе об этом. Однажды я настолько отчаялся, что отправился прочь пешком! Пешком, во время отлива, по морскому дну… Торп вздохнул, потирая пальцами высокий бледный лоб. – Ты ведь знаешь, что я не всегда был охотником? – Допустим. – В прошлой жизни, прежде чем меня призвал Новый Бангор, я был филологом, – Торп слабо улыбнулся, будто бы припоминая что-то забавное, полузабытое, – специалистом по англосаксонской литературе и мифологии, кабинетной мышью, не показывающей носа за порог. Но у меня был приятель из Монмута. Как-то раз он поделился ценным наблюдением, которому я тогда не придал значения, вспомнил лишь здесь… Он не был какой-то важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон [16] – не слыхал? – Нет. – Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители… В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что? – Что? – покорно спросил Лэйд. В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка. – Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни? – Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка? – Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью. – Объясни. – Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и… – Умирали еще раньше? Торп осторожно кивнул. – Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах… Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин. Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение. – Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг. Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей. – Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны [17] – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом не поведет… Человек, которого Он привел сюда, должен научиться не просто смиряться с невозможным, он должен принимать его всеми фибрами души. Создать вокруг разума слой мягкой брони, чтобы не разбить его вдребезги. Это тяжелая работа, Лэйд, для которой надо уметь стреножить собственную силу, унять вопящие от ужаса животные инстинкты, влекущие к гибели. Иначе… Мы оба с тобой знаем, что получается из людей, которые оказались слишком слабы, чтобы принять Его правила. И что могло бы случиться с тобой, если бы ты вовремя не обуздал агонизирующий рассудок. Да, подумал Лэйд, превосходно знаем. – Ты ведь помнишь мистера Варетотара? – Макету Варетотара? – уточнил Лэйд без особой охоты. – Здоровяк-полли с острова Мотуарохия, который едва не разломил меня надвое, как спичку? – Да, он самый. – Торп улыбнулся, но его серые глаза сохранили прохладу неглубокого илистого пруда. – Я часто вспоминаю его, когда речь заходит о том, как не взятая под контроль сила, одержимая запутавшимся рассудком, способна погубить человека. Мистер Варетотара, если не ошибаюсь, попал сюда прямиком из тюрьмы? – Да, из тюрьмы в Окленде. Там вышла какая-то дурацкая штука с юрисдикцией, прокурор Колониального офиса Ее Величества и местная администрация туземных племен сцепились друг с другом за право надеть ему на шею пеньковый галстук. Мистер Варетотара воспользовался предоставленной ему отсрочкой наилучшим образом – выломал решетку на окне и сбежал, прихватив рыбацкую лодку. Торп кивнул, и Лэйд даже удивился, что его немощная тонкая шея не произвела при этом колодезного скрипа. – О да, мистер Варетотара не был покорным и трепетным гражданином, бледнеющим перед носителями закона. Подобно своим предкам, полинезийским воинам, он был свободолюбивым дикарем, не признающим над собой ничьей власти. Способный голыми руками крушить стальные решетки или отправиться через океан на утлой лодчонке. – Макету Варетотара был убийцей, – сухо заметил Лэйд. – На Мотуарохии он убил пятерых – вдову и ее детей. Размозжил им палицей черепа. Только потому, что счел, будто его обманули при оплате работы. Так что в некотором смысле я рад тому, что мистер Левиафан заключил его под свою юрисдикцию, куда более могущественную, чем у всего флота Ее Королевского Величества… Костлявые руки Торпа вяло шевельнулись на подлокотниках кресла, точно пара мертвых истлевающих китов на своих ложах. – Не помнишь, сколько он протянул здесь? – Месяц, – кратко отозвался Лэйд, – немногим больше месяца. Торп кивнул. – А ведь у себя на родине он служил образцом несгибаемого упрямства и силы духа… Увы. Его разум быстро сломался, столкнувшись с Его законами и правилами, не в силах принять составляющую, которую дикарский рассудок считал невозможной. А сила, лишенная разума, неумолимо повлекла его к гибели. Помнишь, чем он кончил? – Я помню мистера Варетотара, – холодно кивнул Лэйд, – но не в человеческом обличье. К тому моменту, когда мы познакомились, он уже начал свое превращение в тысячефунтовую [18] мадагаскарскую акулу на двух ногах. И черт меня побери, если бы я хотел увидеть эту тварь вживую еще раз. Нет, не хотел бы. Он вдруг отчетливо вспомнил острую аммиачную вонь – запах крови этой твари. Вспомнил темную подворотню в Скрэпси, в которую они с Торпом ее загнали, вспомнил хриплое затравленное дыхание – и еще тот треск, с которым ворочались хрящи в ее растерзанной картечью груди. На какой-то миг ему стало жаль это существо. Перепуганное, истекающее слизью и сукровицей из многочисленных ран, так и не завершившее свою страшную трансформацию, покрытое вперемешку лохмотьями человеческой кожи и чешуи, с огромной бесформенной головой, расколотой пополам ужасной зубастой пастью… Он видел ее глаза – еще не рыбьи, уже не человечьи, похожие на полупрозрачные пузыри, внутри которых животная ярость сменилась отчетливым – совершенно человеческим – страхом. – Я и забыл, до чего живучи акулы, – произнес Лэйд, ощущая суконную сухость в горле. – Даже с зарядом дроби в груди мистер Варетотара оставался слишком опасен, я сделал лишний шаг – и этот ублюдок едва не разорвал меня пополам. Но только ты успел раньше. Подскочил и вонзил ему кинжал прямо в глаз. – Приятно было оказать тебе эту маленькую любезность, – Торп негромко скрипуче засмеялся, – ты спасал мне жизнь не меньше. Помнишь тот раз, когда мы загоняли шаловливого мельничного боггарта [19] ? Мерзавец подкараулил меня в той чертовой норе и едва не задушил, как цыпленка. Все решила секунда – ты успел схватить меня за сапоги и вытащить прочь, а не то… Мистер Варетотара был не последним в своем роде, мрачно подумал Лэйд. Были и другие – много других. Джимми Говернор по прозвищу Джимми-Мозги-Всмятку, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд, Ночной Хирург… Некоторые имена сидели в памяти, точно старые осколки, обросшие жестким мясом, почти не тревожа, другие отзывались на прикосновение неприятным зудом. * * * Агнесс Мак-Ви. Сумасшедшая проститутка, выходившая по ночам на охоту с ножом в руке. Хладнокровная, как Джек-потрошитель, проворная, как барракуда, непредсказуемая, как течение Кромвелла [20] . Она не просто вымещала злость на случайных прохожих, она следовала какому-то хитроумному ритуалу, потому что только так можно было объяснить те бессмысленные и страшные раны, что она оставляла. Торп придумал четыре плана по ее поимке, но ни один не удался, потому что всякому плану должно хотя бы отчасти предполагать тактику противника. Агнесс Мак-Ви же действовала безрассудно, как тропический шторм, возникая из ниоткуда и так же бесследно исчезая. Кроссарианских жрецов сложно упрекнуть в чрезмерной открытости. В противоположность болтливым недотепам, которыми Лондонское миссионерское общество бомбардирует африканские и полинезийские берега, кроссарианцы не стремятся нести слово Девяти во всеуслышание. Напротив, предпочитают вершить свои таинства подальше от сторонних глаз и ушей. Мало того, жрицы Аграт, в большинстве своем сами бывшие проститутки, искалеченные церемониальным образом, тоже отнюдь не рвутся откровенничать с «тангата поауэ» [21] . Ни чековая книжка Торпа, ни револьвер Лэйда не служили в этом деле действенными инструментами. Непрерывно увещевая, угрожая, заискивая и обещая, они под конец сумели добиться малой толики откровенности – что раны, оставленные на телах жертв, свидетельствуют о подготовке кроссарианского ритуала «Вахине-Атаахуа», сулящего исполнение сокровенного желания. Но чего желала эта неуловимая полубезумная хищница? Богатства? Славы? Бессмертия?.. Пятый план Торпа был настоящим произведением искусства, по сравнению с которым сложнейшие планы герцога Веллингтона показались бы прожектами ленивого школяра. Он принимал во внимание такое количество обстоятельств и фактов, что Лэйд испытывал головокружение при одной только попытке понять, какие элементы Торп в него заложил. И этот план удался наилучшим образом, а может, старому доброму Левиафану просто наскучило наблюдать за тем, как Его игрушки кружат друг вокруг друга, и Он на ходу поменял правила игры. Они поймали ее на углу Роггевен-стрит и Картерет. Безумную женщину с окровавленным ножом в руке и с увесистым мешком за спиной, хохочущую, как гиена. Едва ли она понимала смысл сказанных слов, к тому моменту ее разум блуждал отдельно и где-то очень далеко, но Торп все равно предупредил ее трижды, прежде чем выстрелить. Они поняли, исполнения какого сокровенного желания она ждала от богов. Поняли лишь после того, как открыли ее мешок и обнаружили там полусгнивший остов новорожденного ребенка, засыпанный сластями, серебряными монетками и игрушками. Агнесс Мак-Ви не хотела богатства и славы, она хотела воскресить мертворожденного сына. Джимми Говернор, которого «Серебряный рупор» окрестил Джимми-Мозги-Всмятку. Еще один узник Нового Бангора, чей разум разлетелся вдребезги от соприкосновения с Его сущностью. Крепкий, как автоматон с металлургического завода, огромный и свирепый, как огр, скудоумный, как последний дикарь, он не признавал более изящных инструментов для убийства, чем его палица, но орудовал ею так, что внушал невольное уважение даже многое повидавшим канцелярским клеркам. Этот джентльмен оставил после себя трех мертвецов в Коппертауне, следом еще трех в Лонг-Джоне и еще пятерых в Клифе. Скольких он оставил в Скрэпси, доподлинно не знал никто – покойники в Скрэпси были столь расхожим товаром, что учета им никто не вел. В отличие от прочих убийц, Джимми-Мозги-Всмятку никогда не утруждал себя мудреными замыслами. Он и прежде, кажется, не был человеком великого ума, предпочитающим жить настоящим и не загадывающим на срок более минуты. Столкновение с Левиафаном, изувечившее его рассудок, превратило Джимми в адскую машинку с подожженным запальным шнуром, безумную, бессмысленно мечущуюся и чертовски опасную. Никто не знал, где и когда он нападет в следующий раз, – как и он сам. Никто не мог напасть на след его укрытий – потому что их у него не было. Никто не мог сцапать его подельников и укрывателей – Джимми-Мозги-Всмятку, как и все психопаты, не нуждался в посторонней помощи. Его первобытная ярость одновременно служила и защитой, уберегая от полицейских облав. Три недели они с Торпом, сменяя друг друга, прочесывали злачные местечки, рыбные притоны и заведения, пользующиеся такой дурной славой, что сам император Нерон побрезговал бы туда зайти, чтоб утолить жажду кружкой дешевого портера. Изматывающая тяжелая охота, по сравнению с которой даже африканское сафари показалось бы необременительной прогулкой по саду. Они нашли его, лишь вернувшись к примитивным инстинктам, сделавшись подобием диких животных. И встреча вышла на славу. Джимми-Мозги-Всмятку превзошел все их ожидания. Отчаянно сильный, отчаянно быстрый, со своей смертоносной палицей в руке, он двигался, как молодой ягуар, – притом что в животе и груди у него сидела дюжина револьверных пуль. Это существо более не было человеком, Левиафан причастил его своей проклятой кровью, устроив в свиту из прочих отродий и чудовищ. Щеки у него лопнули, зубы выдвинулись далеко вперед, сросшись в тупую крокодилью пасть, волосы превратились в клочья окровавленной шерсти, а глаза… Позднее, вспоминая эту встречу, Лэйд ощущал колючую дрожь в желудке. И вовсе не потому, что в тот раз они с Торпом оказались так близко к смерти, что могли бы по-приятельски пожать ей руку. Потому, что он помнил эти глаза, кроваво-красные, забранные сросшимися прозрачными веками, в которых животная злоба бурлила в смеси с человеческим отчаяньем. Он не выбирал для себя такой судьбы, понял Лэйд, пытаясь перезарядить бесполезный револьвер. Несчастный Джимми просто пытался бороться с островом, используя силу и гнев, не подозревая, до чего легко Он способен обратить всякое оружие против его хозяина. Ему просто не попался в свое время человек со спасительной книгой в руках… Джимми, хоть сам и захлебывался кровью, вцепился в Торпа так, что у того затрещали позвонки. Монстр, конечно, раздавил бы его, как муху, если бы Торп, наполовину задохнувшись, не ткнул противника перочинным ножом в горло. Чертовски опасная передряга, из которой они оба выбрались потрепанными и судорожно дышащими, как бродячие псы после драки. А сколько таких историй еще было, сколько имен… Уильям Генри Уитворт, погубивший семь человек на острове Уайт и бежавший от правосудия на дрянной лодчонке. Превратился в паукообразную тварь, полную смертоносного яда, которая едва не сожрала набитый пассажирами омнибус. Сэмюель Дерби из Манчестера, в гневе перебивший полдюжины собутыльников, тоже бежал и тоже не заметил беззвучно клацнувших челюстей Левиафана. В Новом Бангоре нашел себе прибыльное дело – подливал зазевавшемуся собутыльнику в пиво порцию сильнейшего рыбьего жира, а когда тот начинал задыхаться, покрываясь чешуей, отводил в подворотню и душил удавкой – отчаянно скользкий и ловкий джентльмен. Фрэнк Тэйлор, добропорядочный житель Лондона, – восемь убийств и семь изнасилований за душой, Фредрик Холл – шесть, Питер Хэд – орудовал при помощи охотничьего ружья, заряженного рубленой картечью… Убийцы, вымогатели, воры, мошенники… Незадачливые гости Левиафана, которые, столкнувшись с Его страшной сущностью, не смогли удержать под контролем собственный разум. Сломались, превратившись из Его узников в одержимые безумными и страшными побуждениями игрушки. Десятки, сотни имен… А ведь среди этих имен могло бы значиться еще одно – Лэйд Лайвстоун. Это я мог метаться по узким темным переулкам с грудью, полной нечеловеческой тоски и дроби, подумал Лэйд, ощущая тягучую изжогу. Это я мог отчаянно скрежетать зубами, чувствуя приближающуюся смерть. Это в мои глаза, полные звериной злости и человеческого отчаяния, мог заглядывать какой-нибудь охотник, осторожно подступающий с ружьем в онемевших руках… Но мистер Бенджамин Торп, уважаемый в Миддлдэке бакалейщик, поддавшись порыву жалости, подарил эту книжонку человеку, разум которого разъедал Левиафан, проявил милосердие, не свойственное каторжникам. Старый мудрый пленник, подточенный временем, но все еще с ясным умом, протянул руку помощи своему молодому собрату по несчастью, слепо грызущему в ярости цепь. Книга… Помню, как швырнул эту дрянную книжонку ему в лицо, помню, что чувствовал в этот момент и что сказал, – память, чертовка, сохранила и это. Помню, как скалился от ярости, едва сдерживая желание наброситься на него с кулаками. Пес, издыхающий от бешенства посреди улицы?.. Черт, я и чувствовал себя так же. Новый Бангор не видывал людей, менее похожих друг на друга, чем мы с Торпом. Мы были как Кассий и Марк Антоний, Линтон и Хитклиф, Мэри и Лидия [22] . Мы являли собой столь разительный контраст, что мальчишка зеленщика, впервые увидав нас вместе, более не называл иначе чем «Дон Квихот и мистер Пончо». В ту пору синематограф как раз крутил «Дон Кихота» Люсьена Нонге, а парень, видать, умел считать пучки сельдерея получше, чем читать… Торп был худощав и поджар, как хорошая борзая, ни единой унции лишнего веса – меня мог бы назвать стройным только мой портной, и то это обыкновенно стоило мне шиллинга сверху. Торп был высок, настолько, что я иногда в шутку спрашивал его, не видать ли там наверху мистера Стэнли Спенсера [23] , прогуливающегося среди облаков. Торп с достоинством отвечал, что для человека вроде меня стратосфера, должно быть, начинается уже на уровне каминной полки. Торп был изящен, даже когда не желал этого, – утерянный в веках секрет георгианской эпохи. Даже в потасканном рубище китобоя с плеча капитана Ахава он выглядел бы точно франт с обложки журнала мод. Я… Что ж, человеку, осмелившемуся назвать Лэйда Лайвстоуна элегантным, я никогда не одолжил бы даже фартинга – такой человек мог быть только прожженным лжецом. Торп был джентльменом до кончиков отполированных ногтей. Я – диким тигром, которого заставили облачиться в костюм, но не отучили хлестать хвостом налево и направо. Торп был хладнокровен во время охоты и невозмутим, как вздымающийся из моря утес. Я легко впадал в раж и действовал скорее инстинктами, чем разумом. Мы были двумя каторжниками, настолько непохожими друг на друга, насколько вообще могут быть несхожи два человека. Но он протянул мне чертову книжку и… Убедившись, что он убрался, я раскрыл ее – собирался изорвать в клочья и швырнуть в море. Но… Мой глаз споткнулся, зацепившись за строчку, а минутой спустя я уже упоенно читал какой-то рецепт – кажется, это были крокеты из омаров. «Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!..» Я никогда особо не любил крокеты из омаров и при случае всегда делал выбор в пользу тефтелей или бифштекса, но тут… Я прочел рецепт так пристально, словно мне предстояло держать экзамен по этой науке или быть посвященным в сан епископа Омарово-крокетной Церкви. Следом – рецепт лестерширского пирога со свининой и вишневого крамбла. Чайного сэндвича – ничего сложного, как оказалось, пшеничный хлеб с тонким слоем масла, ветчина с горчицей, кресс-салат – и пудинга с говядиной. Я читал упоенно, забыв обо всем, и не потому, что умирал с голоду. Эта книга дала мне возможность вспомнить, что мир не заканчивается Новым Бангором. Что где-то, пусть в тысячах световых лет от меня, существует реальный мир, Лондон, люди, которые пичкают друг друга чайными сэндвичами и жить не могут без лестерширского пирога. Что, если смешать пять унций растопленного сливочного масла, три унции воды и одно яйцо, получишь тесто для душистых корнуэльских пирожков с картошкой, а не гамму до-бемоль мажор, запах прошлогоднего Рождества или призрак Горацио Нельсона… Левиафан проиграл в тот день, Он не получил моей души, она целиком и полностью принадлежала мистеру Хиггсу. Но прошло еще чертовски много времени – лет пять, не меньше, – прежде чем чудной джентльмен в габардиновом костюме вновь появился в моей жизни, одарив еще одной милостью. Взяв меня к себе в ученики. – Что мистер Хиггс считает по этому поводу? Торп улыбался, благодушно глядя на «Большую поваренную книгу Хиггса». Лэйду ничего не оставалось, кроме как протянуть руку, привычно открыв потрепанную книгу на случайном месте, – прием, который он часто использовал, сам того не замечая. «…Если вы ощущаете беспокойство и тревогу, подступаясь к шницелю по-венски, тут нет ничего предосудительного. Это сложное и опасное мероприятие, быть может не такое опасное, как охота на львов, однако способное погрузить в беспокойство даже выдержанного, уверенного в себе человека». – Что там? Лэйд улыбнулся, закрывая книгу. – Премилый рецепт песочного кекса. Спасибо тебе, Бенджи. Серые глаза Торпа моргнули, на миг напомнив Лэйду фонари, мигающие за окном. – За книгу? – За книгу. За то, что долгие годы терпел меня, вбивая в голову крохи науки. За то, что сделал своим компаньоном, предоставив тихую гавань в тот момент, когда она стала мне жизненно необходима. И… – Лэйд потянулся к бутылке с вином. – И за то, что ты, наконец, соизволил причалить к родным берегам, заглянув к нам в Хукахука. Не выпить ли нам в честь этого? Я запасся твоим любимым вином, как чувствовал, что ты придешь! – С удовольствием! Не пытаясь подражать вышколенным официантам с их обезьяньей грацией, Лэйд неспешно открыл бутылку с вином и наполнил два бокала. Цвет у пино-нуар был изысканный, того оттенка грозового неба, который бывает лишь на закате и который делает вино похожим на артериальную кровь. – За нас, Бенджи! За охотников на Левиафана! Талли-хо [24] ! – Талли-хо, Лэйд! Глава 2 Вино оказалось сносным. Лишенное сладости, любимой невеждами, ничего не смыслящими в хорошем вине, в меру насыщенное, в меру прохладное, оно никак не дотягивало до той амброзии, что подавали в «Эгерии», но было на голову выше уксуса, именуемого вином в «Глупой Утке». Лэйд не без удовольствия сделал несколько глотков. Недурно. Если бы не землистый привкус да легкий осадок, немного похрустывающий на зубах… А может, это его собственная глотка сделалась настолько сухой, что с трудом воспринимает сложные букеты? Что ж, если судьбой тебе определено быть обычным бакалейщиком, нет смысла корчить из себя знатока и ценителя вин… Торп, едва пригубив, поднял бокал за ножку и принялся рассеянно крутить перед глазами, разглядывая переливающуюся жидкость. Будто в самом деле надеялся увидеть за багряными волнами крохотного распростершего щупальца властителя вод, пойманного в прозрачный хрусталь. На некоторое время в кабинете воцарилось молчание – не такое неловкое, что само собой возникает в обществе плохо знакомых людей, неудобное и колючее, как дешевый шерстяной пиджак, а уважительное и спокойное. Молчание двух старых приятелей, которые никуда не спешат и не видят необходимости понукать друг друга. Время от времени оно нарушалось протяжным скрипом, доносящимся из прихожей, – это изгнанный из кабинета Диоген, борясь со скукой, бродил из угла в угол, время от времени останавливаясь, чтоб изрыгнуть из себя очередной кусок Диккенса: – Маркиз! В тот день, когда нас призовут на суд, дать ответ за наши дела, я заставлю вас и весь ваш проклятый род до последнего отпрыска ответить за все вами сделанное. Я мечу вас этим кровавым крестом, в знак того, что вы не уйдете от суда. И брат ваш, худший из вашего злодейского рода, ответит за то, что он сделал. Я мечу и его этим кровавым крестом и клянусь, что он не уйдет от суда!.. Лэйд уже подумывал, не унять ли его страсть к декламации при помощи кочана капусты, оказавшегося под рукой, когда Торп, качнув сухой спиной, внезапно заговорил: – Ну и как тут дела в мое отсутствие? Лэйд, мысленно поморщившись, сделал еще глоток. – Наша старая шаланда порядком наглоталась воды, если ты об этом, но пока еще как будто не собирается пойти на дно. После мартовской ревизии не можем найти восемь пенсов – эти мерзавцы словно сквозь землю провалились, но рано или поздно я докопаюсь до правды. Мука в этом месяце идет не очень, а вот чай не успеваю упаковывать, верно придется заказать еще фунтов десять. Векселя Вудроу пока еще удается сбывать, но я теряю на каждом по шиллингу, кроме того… Торп мягко покачал головой. – Я благодарен за то, что ты сохранил на плаву нашу старую посудину, уверен, это был чертовски непростой труд, но ты же знаешь, что я спрашивал не об этом. Лэйд с удовольствием откинулся на спинку кресла, изобразив на лице сварливую гримасу. – Ты словно мистер Одиссей, зашедший в гостиную в изодранной дорожной тунике и невозмутимо спрашивающий у миссис Пенелопы, какие новости были за последнее время, пока он прошвырнулся в Трою за свежей газетой! Это Новый Бангор, Бенджи, здесь всегда что-нибудь случается. Обыкновенно что-нибудь такое, что способно свести с ума здравомыслящего джентльмена средних лет, будь он хоть самым упорным материалистом на свете. Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского. Мягкое, немного продавленное, оно так и манило откинуться, облегчив муки ноющей спины, но Торп сидел в нем прямой, как спичка. – Ну и чем же Он балует тебя в последнее время? Пальцами свободной руки Лэйд рассеянно выстучал по поверхности письменного стола легкое необременительное арпеджио. – Тебе в самом деле интересно это знать или ты просто выполняешь долг всякого праздного визитера, интересуясь, как мои дела? Торп улыбнулся. – Дай первый ответ, если светел твой ум и все знаешь, Вафтруднир. – Опять стишки… Чего еще ожидать? Что ж, дай подумать. Дела обстоят непросто, особенно в последние годы. Прошло то время, когда мы с тобой за целый сезон могли ухлопать пяток тварей и считать, что славно потрудились. Их стало больше, чем прежде, куда больше. Шипастые, зубастые, ядовитые, крылатые… Когда-то я в подражание тебе пытался систематизировать их по каким-то признакам, составить схемы родства, но, откровенно сказать, давно махнул на это рукой. Эти создания прут как из адского рога изобилия, какой-то чертовой распахнутой шкатулки Пандоры. Иногда я встречаю таких существ, которых прежде не мог и вообразить. Полуседой месяц на лбу Торпа поднялся на три четверти дюйма. Вежливое удивление. – У Танивхе, видать, рекордная кладка в этом году, его отпрыски лезут на сушу так настойчиво, словно вознамерились основать свое царство где-нибудь в Шипси или Лонг-Джоне. Торп поскоблил пальцем безукоризненно выбритый подбородок. – Снова плотоядные кальмары? Мы с тобой уже пережили три нашествия, и всякий раз выходили из боя с честью. Тебе нужно три галлона скипидара, внутренности морского ежа, унцию гвоздичного масла… – Нет, – Лэйд досадливо дернул плечом, – в этот раз что-то новое. Они… сродни медузам. Издалека можно принять за человека в плаще, но это лишь защитный покров, маскировочная шкура. Под ней – полупрозрачное желевидное тело и чертова куча ядовитых щупалец. Даже малейшее прикосновение к коже абсолютно смертельно. Я видел джентльмена, которого едва задело таким, – он побагровел и лопнул у меня на глазах, точно перезревшая виноградина. Торп нахмурился, выпрямившись в кресле, отчего его тело, казалось, заострилось еще больше, мгновенно потеряв еще пять-шесть фунтов. – Я даже не… – Шугские обезьяны давно уже не те шебутные безобразники, что ты помнишь, способные разве что стянуть с подоконника остывающий пирог или умыкнуть у зазевавшегося джентльмена блестящие часы. Они здорово обжились в городе, и теперь с наступлением темноты выходят на охоту. Позавчера они разорвали на клочки полицейского. Может, позарились на его начищенную медную кокарду, а может, просто проверяют свою силу. Знаешь, как они нынче охотятся? Они навострились делать силки из бечевок, в которые вплетают бритвенные лезвия и осколки стекла. Набрасывают эту снасть на прохожего и вздергивают наверх. Весьма варварский метод, согласись, и я все еще не нашел на них управу. – Весьма… неприятно. – Время от времени позабавиться в город являются многоголовые эттины. Эти тупы как пробки, но как прикажешь справиться с существом, которое без проблем выдерживает попадание из крупнокалиберного ружья и обладает достаточной силой, чтобы раздавить в своих объятьях омнибус? А ведь еще есть стриксы, гриндилы, акефалы… – Глупый надеется смерти не встретить, коль битв избегает… – пробормотал Торп, покачивая головой. – Я учил тебя справляться с такими тварями, и, судя по тому, что ты все еще жив, наука пошла тебе во благо. – Ты многому учил меня, Бенджи. Но ты сам знаешь, Его выдумка неистощима. Иногда мне кажется, Он без устали плодит новых чудовищ, только бы проверить мой предел прочности. А порой я думаю, что Он чертовски близок к цели… Тебе когда-нибудь приходилось встречать Хеффалумпа? – Хеффалумпа? – Торп приподнял сразу обе брови. – До меня доходили слухи, но чтобы лично… Нет, никогда. – О, тебе он непременно понравился бы. Вообрази помесь носорога и гориллы, которая весит триста стоунов [25] и обладает нравом изнывающего от ярости той-терьера. Эта зверюга способна растоптать танк, а ее хобот легко сминает вековые деревья. – Милое создание. – И сообразительное в придачу. Оно не совалось в город, но взялось разорять лагеря контрабандистов-полли. Налетало в ночи, точно взбесившийся бульдозер, давило ногами зазевавшихся людей, разрывало хоботом, а мертвецов утаскивало в джунгли, чтобы там не спеша дробить их зубами, высасывая костный мозг. Торп хмыкнул. – Унция толченого стекла, три унции сухой календулы, капля венозной крови… – Я знаю твои методы, Бенджи, и всегда держу их в уме. Но иногда простые средства – самые действенные. – Да ну? – Я распорядился выкопать на опушке яму глубиной в восемь футов и залить ее горячей смолой. Сверху уложили легкий деревянный настил, поверх него я поставил набитое сеном чучело, которому пожертвовал свой плащ. Хеффалумп, конечно, не смог игнорировать такое изысканное приглашение к ужину. Бросился на чучело, чтобы растерзать, но провалился в яму. Господи, ну и кричал же он!.. А издох только к утру, несмотря на то, что я всадил в него две дюжины пуль из штуцера, – захлебнулся в чертовой смоле… Торп внимательно слушал, потом одобрительно кивнул головой. – Неплохо сработано. Я сам не справился бы лучше. Лэйд вздохнул, устраивая Хиггса на прежнем месте, заботливо, как мать устраивает младенца в колыбели. Ложь, Бенджи, подумал он. Ты просто щадишь самолюбие старого тигра. Ты сделал бы эту работу куда лучше. Быстрее, чище, аккуратнее. Я ведь помню, как ты справлялся с Его порождениями в тех случаях, когда увещевания теряли силу и приходилось снимать оружие со стены. Ты никогда не мучился неуверенностью и страхом, в отличие от меня. Всегда безукоризненно одетый, доброжелательный, мягкий, ты в одно-единственное мгновение преображался из благообразного викторианского джентльмена в хладнокровного тореадора со шпагой в руках – и я не помню случаев, чтобы тебе требовалось наносить второй удар. Господи, как же я завидовал тебе в ту пору! Искусство охотника, выглядевшее в твоих руках элегантным, как хирургический ланцет, в моих делалось грубым, непослушным и увечащим. Твои методы, неизменно аккуратные, почти изящные, не шли ни в какое сравнение с моими, несмотря на то, что я старательно постигал под твоим руководством новую для себя науку. Черт возьми, это был долгий, очень долгий путь, еще более сложный, чем экспедиция Стенли и Ливингстона по кишащим опасностями танзанийским джунглям. Не раз и не два я заявлялся на порог твоей лавки под утро, при этом выглядел так, будто побывал на сервированном для аллигаторов закусочном столике. Растерзанный, в лохмотьях, истекающий кровью и бессильной злобой… Тебе обыкновенно хватало одного взгляда, чтобы все понять. «Неудачная ночка, Лэйд?» – невозмутимо спрашивал ты, приподнимая полуседую бровь. «Да, – говорил я, лязгая зубами, – неважная». Ты никогда не корил меня, не насмешничал, не обращался так, как принято с недалеким подмастерьем. Вместо этого ты отставлял чашку недопитого чая, поднимался, надевал плащ, брал в руки трость – и все делал сам. Безукоризненно чисто. С той легкостью, которая мне тогда казалась почти пренебрежительной. На южной оконечности острова обосновалась стая веспертидов, смертоносных отродий, являвших собой плод противоестественного союза человека и летучей мыши. Днем они спали в гнезде, а ночью, свистя и улюлюкая, набрасывались на деревни полли. Они разоряли тростниковые хижины, будто те были сделаны из рисовой бумаги, и утаскивали воющих от ужаса жертв в небо, зачастую разрывая прямо в воздухе, упоенно воркуя друг с другом в свете луны и пожирая окровавленные потроха. Из человеческих костей, обсосанных до сахарной белизны, они сооружали изысканные украшения, кулоны и подвески, а черепа, исписанные непристойностями и набитые навозом, хихикая, подкидывали кому-нибудь на порог. Я потратил три ночи и расправился с двумя тварями, едва не лишившись глаз и сломав ногу. Ты истребил все гнездовье, потратив едва ли более трех часов, – при помощи химического карандаша, старого желудя и серебряного наперстка. Незадолго перед этим ты самолично уничтожил поселение акефалов, плотоядных тварей, лишенных головы, однако обладающих полной зубов пастью на торсе, делающих их похожими на смертоносных сухопутных акул. Я видел это поселение издалека, и – черт возьми! – я бы не сунулся туда, даже если бы за моей спиной был полк королевской морской пехоты с ручными картечницами. А ты сунулся – когда сделалось ясно, что уговоры бесполезны, – и истребил их, без жалости, но и без злорадства, в считаные часы, оставив лишь груду мертвых тел, дотлевающих в огромном кострище. Ты был легендой этого города, Бенджи, задолго до того, как мне самому предстояло сделаться Бангорским Тигром, легендой куда более красивой и звучной, чем мне суждено когда-либо стать. Не потому, что ты был силен и не знал равных в схватке, – здесь всегда хватало охотников, ловко орудующих шпагой и револьвером. Не потому, что обладал сверхъестественным чутьем или удачей – встречались здесь и такие уникумы, которым благоволила судьба. Нет, если ты чем и заслужил безмерное уважение Нового Бангора, так это тем, что в любых обстоятельствах оставался джентльменом. Ты не искал драки, но никогда не отступал прочь, видя, что она неминуема. Ты не стремился причинять боль, но, если это становилось единственным выходом, делал это быстро и милосердно, как врач. Ты проливал чужую кровь, и обильно, но в то же время не боялся расплачиваться своей собственной, если в этом возникала необходимость, и, надо думать, легко мог бы отдать ее всю до капли во имя благородной цели. Я ведь помню ту девчонку, с которой ты возился. Многие другие не помнят, и немудрено – разглядишь ли ее крохотную фигурку за вереницей страшных чудовищ, которых ты уничтожил или обратил в бегство… Но я отчетливо помню. Соседская девчонка, дочка миссис Хаффт, украсила волосы веточкой клиантуса с пунцовыми цветами в виде миниатюрных сердец, позабыв про все предостережения. Это растение выглядит невинно, даже мило, но полли не случайно опасаются даже прикасаться к нему, считая величайшим из табу. Тем же днем к вечеру у нее разболелась голова, начался озноб и мелкая дрожь по всему телу, а ночью… Ночью она пропала из своей спальни, вернувшись лишь под утро, перепачканная землей и чужой кровью, хохочущая, приплясывающая, жадно грызущая чье-то оторванное ухо. Она была безумна и очень опасна, связать ее удалось ценой больших жертв, и только после этого кто-то наконец сообразил послать за тобой. Миссис Хаффт рыдала, ей уже мерещились локомобили Канцелярии на мягком каучуковом ходу, но ты с порога заставил всех вокруг заткнуться и успокоиться. «Дело ясное, – сообщил ты, открывая саквояж, инструменты в котором лежали с медицинской аккуратностью. – Кикокико. Это злокозненный дух, живущий в цветах клиантуса, он проникает через ухо в мозг человека и завладевает его рассудком. Случай скверный, много времени упущено, но…» Ты больше не стал ничего объяснять. Сел возле постели девочки и три следующих дня не отходил от нее ни на шаг. Ты смачивал ее лоб какими-то зельями, бормотал молитвы на неизвестных мне языках, делал самому себе кровопускания при помощи перочинного ножа – злобному духу требовалась теплая кровь, тебе приходилось давать ему свою собственную, чтоб он не разъярился и не навредил ребенку. К исходу третьего дня ты сам напоминал живой труп. Едва шевелящийся, бледный, как бумага, ты, должно быть, отдал ей почти все, что было в твоих жилах. Я попытался тебя увести, но, обескровленный, ты сопротивлялся так неистово, как не сопротивлялся самым отъявленным Его кошмарам. Ты не хотел уходить, ты собирался остаться и продолжать битву. Ты еще не знал, что битва проиграна, девчонка уже мертва – не пережила последней ночи. Она была обречена с самого начала – я понял это уже после, изучая кикокико и их охотничьи повадки. Ты знал, что шансов спасти ее нет, но все равно взялся. Мало того – мне пришлось силой вытаскивать тебя прочь, а ты сопротивлялся, хотя сам бы полумертв, и… Чертов Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, последний охотник-джентльмен в своем роде. Что теперь скрывать, я завидовал. Чем больше я наблюдал за твоими приемами, надеясь перенять их и приспособить под свои грубые неумелые руки, тем больше отдавал себе отчет в том, что это невозможно, как невозможно неуклюжему животному сделаться легким и проворным, как птица. В тех кругах, в которые добропорядочные граждане стараются не совать носа и которые за глаза именуют оккультными, мы оба в свое время сделались не последними людьми, вот только относились к нам чертовски по-разному. На меня опасливо косились, как на тигра, смеха ради напялившего человеческую одежду, тебя боготворили, распахивая все двери. Мои советы выслушивали безо всякого энтузиазма, норовя нарушить при удобном случае, если я не подкреплял их пугающим рыком, твоим благоговейно внимали. На этих дрянных улицах, сотканных Левиафаном из частиц нематериального, я всегда оставался опасным, грубым, непредсказуемым животным, в то время как ты шествовал с необъяснимым изяществом и тактом. Не знаю, что ты разглядел под моей грязной шкурой, когда принял в ученики, но ты оказал мне милость, благодаря которой Лэйд Лайвстоун не выжил из ума, не рехнулся, не наложил на себя руки, а существует и по сей день, двадцать пять лет спустя. Ты был толковым учителем, из числа тех, что готовы вечно повторять одно и то же, загоняя живительные знания в дубовые головы школяров, да только я, видно, был не лучшим учеником. Я усердно трудился, пытаясь при помощи бесконечных штудий совладать с этой новой для меня наукой, вознамерившейся как будто соединить в себе тысячи прочих, но мои успехи были так жалки, что стыдно и вспоминать. Я путал туреху с тупуа или танифа, я быстро забывал эзотерические письмена, которые ты заставлял зубрить, я не мог разобраться с названиями трав и безнадежно проигрывал в битве с маорийским наречием. Твоя наука оказалась слишком сложна для меня. Когда имеешь дело с хакатури, надо остерегаться не только зубов и шипов, но и слюны – она зачастую ядовита. Туреху могут прикидываться невидимыми, но их контуры различимы, если смотреть после полудня сквозь желтое стекло. Эттин способен раздавить тебя одной ногой, но его подколенные артерии расположены так близко к коже, что можно проткнуть трехдюймовым ножом… Постепенно – очень медленно – я стал учиться. Во мне не было ни на драхму таланта, но тигриное упрямство сделало свое дело, а бурлящая злость, едва было меня не погубившая, стала превосходным топливом. Я не был умен, никогда не испытывал любви к наукам, особенно таким, но я был упорен, и это упорство, пусть и не сразу, начало приносить плоды. Если раньше Торп лишь сокрушенно качал головой, оценивая мои успехи, с течением времени он стал отдавать мне должное. Черт, у меня получалось! Дюллахан [26] может настичь тебя, даже если ты мчишься на локомобиле со скоростью сто миль в час, и подавно глупо прятаться от него за закрытыми дверьми, но он не в силах смотреть на циферблат часов, кроме того, делается слеп в сумерках. Кобольды разорвут тебя на части, если обнаружат у тебя во рту золотой зуб, но нипочем не тронут, если у тебя в руке будет ивовый прут и шагать ты будешь боком. Змеелюди никогда не нападают стаей больше четырех особей… Непослушные материи мал-помалу стали подчиняться, мне уже удавалось создавать простые амулеты, не грозящие оторвать пальцы, и разбирать полинезийские письмена, вычленяя некоторый смысл. Я находил своеобразную красоту в дикарских заклинаниях, прежде казавшихся тарабарщиной, а кроссарианские ритуалы больше не вызывали во мне омерзения. Киновиты отвратительны внешне, они шьют одежду из человеческой кожи, которую украшают брошками из серебра и стали, но они действуют по строгому протоколу, оставляющему жертве лазейки для спасения. Троодоны – безмозглые двуногие ящерицы с куцым, как у всех пресмыкающихся, рассудком, от них можно спастись на дереве или при помощи огня. Увы, чем больше я узнавал из этих противоестественных и отвратительных наук, тем сильнее ощущал, как внутри меня растет не удовлетворение, но страх. Дурацкий страх, которому я поначалу не мог даже дать названия, но который, вызревая, приобретал четкие формы. Я больше не боялся сойти с ума, теперь я боялся другого – не успеть закончить обучение. Ты уже в ту пору был немолод, Бенджи. Ты сохранил превосходную, как у пехотинца, выправку и здоровый цвет лица, держался с легкостью сорокалетнего, подшучивая над собственным возрастом, имел отличный аппетит, но я знал, что старые раны все больше допекают тебя, высасывая жизнь, а прожитое время делается все большим и большим спудом для твоего крепкого, но отнюдь не бессмертного тела. Мы оба знали. Ты, верно, смирился с тем, что тебе не суждено сразить Его, смирился и с тем, что упокоишься не в родной земле, но я… Я всякий раз испытывал ужас при мысли о твоей смерти, к которому примешивалась ощутимая толика стыда. Я все еще знал отчаянно мало. И понимал – если ты уйдешь, не передав мне всего, что знаешь сам, я так и останусь никчемным школяром, нахватавшимся поверхностных знаний. Не охотником, но беспомощным узником в Его чреве. Эта мысль отравляла мое существование. Я читал по четырнадцать часов в день, каждую свободную минуту донимая тебя вопросами, я беспрестанно что-то зубрил, уточнял, вымеривал и строил. Я поглощал науку жадно, как бражник – дармовую выпивку. Но чем больше я пил из этого источника, тем сильнее осознавал его истинную, чудовищную глубину. И тем сильнее изводил себя страхом. Стоило тебе задержаться в пабе хотя бы на четверть часа после обеда, как я начинал изнывать от беспокойства, а воображение принималось рисовать картины, и такого паскудного свойства, что делалось не по себе. С какой бы скоростью я ни усваивал новые знания, их было слишком много, чтобы я мог впихнуть все в голову. Мне нужны были годы, чтобы постичь науку целиком, но не раз и не два, глядя на тебя, я думал о том, сколько времени на самом деле осталось у нас в распоряжении. Но чем быстрее я усваивал все новые и новые порции знаний, тем отчетливее понимал, что все это – лишь легкая закуска перед основательным обедом. То, что знал про Новый Бангор ты, невозможно было одолеть за какие-нибудь месяцы, мне требовалось больше, много больше… Элурантропы шкодливы и забавны, но всякому уважающему себя охотнику следует воспринимать их всерьез – когти этих созданий способны распороть стальную кольчугу. Килмаканги часто маскируются под детей, но, если день не солнечный, их выдают глаза, горящие желтым дьявольским огнем, и острые зубы. Ваируа – живые мертвецы, не похороненные должным образом и не обретшие покоя, обреченные вечно приходить в дом своего обидчика, но они, по счастью, уязвимы для серебра, кроме того… Я даже не помню, откуда взялась эта мысль. Должно быть, некоторое время она вызревала, как семя в плодородной почве, в непроглядных глубинах моего подсознания. Мысль была никчемная, дурацкая, глупая, но отмахнуться от нее я не мог. Это была не чужая мысль, залезшая в голову, она была моей собственной и оттого вдвойне отвратительной. Я подумал, отчего бы не… * * * Губы на бледном лице Торпа шевельнулись, но Лэйд слишком поздно это заметил – нахлынувшие воспоминания увлекли мощным потоком, точно ком белья в огромном стиральном чане, и требовалось некоторое время, чтобы вернуться в ту реальность, где он сидит за столом напротив человека в мятом габардиновом костюме с серыми, как порох, глазами. – Ты что-то сказал, Бенджи? – Лэйд потер лоб, изображая смущение. – Кажется, я немного… – Отдался во власть воспоминаний? – Торп благодушно улыбнулся. – Цени их, Лэйд. С возрастом твоя память все больше будет походить на вороватую горничную, которая норовит стащить некоторые воспоминания и засунуть их Бог знает в какой сундук. Вероятно, долгие путешествия скверно воздействуют на память, а я уже очень давно в пути… Я спрашивал, чем еще старина Левиафан балует вас в последнее время? Не только же чудовищами всех возможных сортов? Лэйд рассеянно бросил в рот кусочек сыра и стал сосредоточенно его жевать, не ощущая вкуса. – Дай подумать… На позапрошлой неделе все левши в городе вдруг переметнулись в цвинглианство [27] , а курицы принялись нестись еловыми шишками. Кроме того, восточный ветер наигрывал на всех каминных решетках в городе трэбл-джигу, и это, пожалуй, было бы даже недурно, если бы не отчетливая фальшь в соль мажоре. – И только-то? – Торп качнул головой, не скрывая разочарования. – В наши времена такие фокусы годились только для того, чтобы немного сбить спесь с новичков, едва ступивших на остров. Ни один уважающий себя старожил даже ухом не повел бы. Ты помнишь Черный Апрель? – Я… Кажется, нет, я… – Славное было время. – Торп улыбнулся. – Проснувшись, мы все обнаружили, что говорим на чудном языке, от которого у многих с непривычки болели зубы, только это был не голландский, как мы сперва было подумали, а волапук [28] . Черт, иногда мне даже недостает этого павлиньего наречия, после него славный английский язык кажется пресным, как сыр «Гаудетте»… А еще мы стали писать по-вавилонски, и это было весьма непросто, скажу я тебе. У принятой среди вавилонян шестидесятеричной клинописной системы счисления много несомненных достоинств, но заполнять с ее помощью гроссбухи – сущее мучение… Что-то еще? Лэйд почесал в затылке. – В прошлом месяце воробьи начали носить такие маленькие изящные галстучки из шевиота, сумма углов треугольника достигла двухсот градусов, а у огурцов появился привкус розового масла… Налить еще вина? Торп покосился в сторону своего бокала, все еще полного практически до краев, и покачал головой. – Не сейчас. А что до огурцов и галстучков, это все детские шалости. В Черном Апреле дамы принялись украшать себя канцелярскими чернилами, конфетти и бобовыми стеблями, а мы все разгуливали по улицам босиком – позабыли, что такое обувь и как ее надевать! Лэйд ухмыльнулся. – Ну, если ты думаешь, что сможешь перебить мою карту… В прошлом месяце мы потеряли четверги. В серых глазах Торпа мелькнуло удивление. – В каком это смысле – потеряли? Ведь четверг, позволь заметить, это не вареное яйцо и не пенни из кармана. – Понятия не имею, – беспечно отозвался Лэйд, отправляя в рот еще кусок сыра. – Только все четверги на острове вдруг пропали. Все до единого. Ужасно глупая ситуация, конечно. Среды и пятницы остались на месте, а четверги словно канули в пропасть. Ни у кого во всем городе не осталось четверга, даже чтоб понюхать. Ну и шум тут поднялся, уж можешь представить! Полиция сбилась с ног, разыскивая их, я даже слышал, устраивали облавы в Скрэпси, – все тщетно, конечно. Поговаривали, это германские шпионы, рыщущие на острове, некоторые горячие головы даже призывали ловить их и линчевать. Другие говорили, будто это все проделки Канцелярии, – тамошние крысы, мол, издавна не в ладах с четвергами… – А потом? – Они вернулись, – спокойно сообщил Лэйд, откладывая сырную корку. – По правде сказать, никто даже не понял, как это произошло. Некоторые считают, будто все это нам привиделось, четверги никуда и не пропадали, другие недобро глядят на соседей, как бы подозревая их в чем-то… Я слышал, Маккензи из «Глупой Утки» даже собирается засаливать четверги впрок, с кориандром и тмином, но, как по мне, способ дурацкий, у него и пристойных-то бочек отродясь не бывало… Торп мягко улыбнулся. – Как неразумно. Тем более неразумно, что даже ребенку известно – ни кориандр, ни тмин не подходят для четвергов, они погубят весь вкус, здесь нужны розмарин и гвоздика. – В общем, не удивляйся, если будешь замечать, что по четвергам люди ведут себя немного нервно, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем этот случай забудется. Торп поморщился. – И ты считаешь это испытанием для разума? Старый опытный охотник лишь посмеется, не более того. Бывало, мы переживали куда более интересные и страшные времена. К примеру, жуткая эпоха безвременья, которую мы, старожилы, прозвали эпохой Анти-Бельвиль [29] . В какой-то момент сами истоки мироздания заколебались настолько, что время, эта безмятежная река, утеряло свою линейную функцию. Ох и непросто нам было в ту пору. Я мог три года подряд натирать выходные ботинки и месяц идти от кухни к кабинету, чтобы потом за три четверти секунды прочитать весь номер «Луженой Глотки» или съесть обед. А уж во что превращались расчеты с поставщиками!.. Мы прожили эту страшную эпоху, хоть никто и не знает, сколько она длилась. Некоторые утверждают, будто полчаса, другие – семьдесят лет или около того. Я сохранил рассудок, но с тех пор, как видишь, не ношу часов – один только вид циферблата вызывает у меня головокружение… Это посерьезнее каких-то четвергов, а? А как насчет эры Беспричинности? Это были воистину черные дни, Лэйд, мой мальчик. Ткань материи оказалась возмущена настолько, что начали лопаться держащие ее струны, и все причинно-следственные связи полетели вверх тормашками в тартарары. Из-за щекотки в носу после обеда случалась страшная гроза, мы брили подмышки, чтобы избавиться от жажды, смеялись, чтобы вызвать сытость, чистили зеркала, когда ощущали усталость, и щипали себя – чтобы развлечься. А уж что мы вытворяли с устрицами! Безумие!.. – Ну, если уж ты настаиваешь… Проститутки в публичных домах Шипси в последнее время повадились метать икру. Серые глаза Торпа приобрели цвет маренго. – Что-что? – Икру, – спокойно повторил Лэйд, – да, ты все понял верно. По-рыбьи. И все из-за башмака ценой в полтора шиллинга. – Ага… – пробормотал Торп, приглаживая бровь. – Башмак… Ну тогда, верно, не обошлось без Девятерых? – Кажется, за время отлучки ты не утратил своей дьявольской проницательности. Как догадался? Торп шевельнулся в кресле, издав негромкий треск, и Лэйду хотелось думать, что это трещат старые пружины, а не его кости. – Господи, Лэйд, да половина всех скверных историй в Новом Бангоре связаны с Девятью Неведомыми. С их склоками, обидами и вытекающими из них недоразумениями. Кому, как не мне, это знать? Я работал с этой публикой еще в ту пору, когда ты рыскал по острову, мечтая захватить любую посудину, чтобы убраться прочь, даже если это будет прогулочная лодка для семейных пикников. – Ну, эта история не скверная, она скорее забавная. Этот башмак… – Что с ним? Кого-то убили ради башмака? Кому-то проломили голову башмаком? Или… – Нет, все куда проще. Один из рабочих Коппертауна уронил с ноги башмак. А так как работал он при домне, в отливочном цеху… Торп встрепенулся в кресле. – Ага… Кажется, уже начинаю догадываться. Лэйд кивнул. Он не сомневался, что Торп просчитал всю историю от начала до конца за какие-нибудь две-три секунды, а слушает больше из вежливости, не желая прерывать рассказ своего компаньона. – Его проклятый башмак упал точнехонько в чан с расплавом. Сущая ерунда, конечно, ни один инженер не заметил бы этого ничтожного изменения в химическом составе, но ты же знаешь Медноликого, хозяина Коппертауна… – Я знаю Медноликого. – Торп отчего-то бросил взгляд в сторону потухшего камина, сейчас у его серых глаз был оттенок прогоревшего пепла. – Он способен окатить человека расплавленным металлом, если сочтет, что тот нарушает технологию, или раздавить его паровым прессом, если тот недостаточно почтительно относится к своей работе. – Ну, в этот раз он не стал делать ничего такого. Просто потушил все домны разом. – Видимо, ощутил себя оскорбленным до глубины души. Ты знаешь, как щепетильно он относится к любому мало-мальскому нарушению… – Как бы то ни было, все литейные цеха остановились, работа в Коппертауне встала. Напрасно десятки инженеров судорожно крутили свои вентили и проверяли трубопроводы, напрасно жрецы Медноликого освящали свои тела каплями расплавленного металла и дробили пальцы ритуальными шестернями. Владыка Коппертауна удалился от дел на целый месяц, лишив цеха своего благословения. Торп приподнял бровь. – Надо думать, толстосумы из Коппертауна не досчитаются пары монет в этом году. Шутка ли, такой простой… Но я все еще не понимаю, что общего у этого случая с проститутками из Шипси и тем, что они… кхм… – Мечут икру. – Лэйд улыбнулся – той улыбкой, которую держал для постоянных покупателей, но на полтона теплее. – Думаю, ты обо всем уже догадался. Едва только домны остановились, фабриканты урезали своим рабочим зарплату, оставив на хлебе и воде. А куда, позволь спросить, рабочие обычно относят свои гроши? – В Шипси, разумеется. Лэйд кивнул. – Естественно. Туда, где собрано три четверти публичных домов и пабов Нового Бангора. В Шипспоттинг. Неудивительно, что в том злосчастном месяце вслед за рабочими враз погрустнели многие лавочники и трактирщики, а сильнее прочих – тамошние проститутки. Они не выписывают «Финансовых новостей», но вполне способны высчитать неутешительное торговое сальдо своего предприятия. Они рассудили так: раз поток клиентов внезапно обмелел, не время ли обратиться за помощью к патронессе Шипси – великой Аграт? Даром они, что ли, возжигают в ее честь свои грошовые свечи? – Не самое благоразумное решение, – сдержанно заметил Торп. – Дщерь Субботы, может, и считается защитницей проституток, но это вовсе не значит, что она делает это из врожденного благородства. Насколько я могу судить, она весьма… несдержанная особа. – Нервная сука, озлобленная на весь род людской. – Лэйд качнул головой. – Но здесь она ни при чем. Это все Танивхе. – Отец Холодных Глубин? – Он самый. Вся штука в том, что… Ты сам меня учил основам кроссарианских принципов, Бенджи. Прежде чем обратиться за помощью к кому-то из Девяти, не помешает задобрить его, принеся жертву. Ритуал древний, как род людской. А что могли принести в жертву несчастные шлюхи, у которых не хватало денег даже на сухари? Свои обручальные кольца?.. Торп напрягся в кресле. Внешне это почти не было заметно, он даже не шелохнулся, но его глаза вновь немного изменили оттенок. От цвета легких сумерек до цвета сырого цемента. – Дети? Ты имеешь в виду детей? Лэйд неохотно кивнул. – Да. Не живых, конечно. Мертворожденных их измученными несчастными утробами. Они запечатывали тела в глиняные сосуды, заливали воском или маслом, читали свои немудреные молитвы – и отправляли в море. – Господи помилуй! – Сухой кулак Торпа треснул по подлокотнику. – Отчего в море? Лэйд желчно усмехнулся. – А куда еще? Или где-нибудь в Лонг-Джоне тебе встречался склад, на котором значилось: «Хранилище для мертвых младенцев»? Несчастных отправляли в залив – десятками, сотнями, а может, и тысячами. Старина Танивхе обычно равнодушен ко всему, что происходит на суше, и хладнокровен, как глубоководный кальмар, но вообрази его негодование, когда он обнаружил, чем именно бомбардируют его царство! Нет, многие его отпрыски любят вкус человеческой плоти, особенно немного выдержанной, но подобный жест уже граничил с оскорблением. Будто ему мало утечек из порта, сырой нефти, что разливают танкеры, да ядовитой дряни, которая годами сочится из припортовых складов!.. Торп осторожно кивнул. – Могу его понять. Старое чудовище, оскорбленное в лучших чувствах… – Ярость Танивхе оказалась столь велика, что не помогло даже заступничество Аграт. Он проклял всех шлюх Шипспоттинга разом, не разбирая мастей и достоинств, от роскошных гетер, щеголяющих в высшем свете, до грязных девиц, которых можно снять в подворотне за пару пенсов. И вот пожалуйста – уже по меньшей мере год все проститутки Нового Бангора время от времени мечут икру… Торп достал из кармана пиджака носовой платок – весьма несвежий, как заметил Лэйд. – Аграт – злопамятная дама, а Танивхе – коварный древний ублюдок с разумом моллюска, – пробормотал он, вытирая лоб. – Если эти двое сцепились между собой, то надолго. Впрочем, это еще цветочки. Как-то раз, я помню, Мортлейк объявил вендетту Монзессеру, так еще неделю зарево над городом стояло ярче, чем над злосчастным Фалмутом [30] … Помяни мое слово, Лэйд, если нашей чертовой тюрьме и суждено развалиться, то только тогда, когда невидимые губернаторы Нового Бангора вцепятся друг дружке в загривок. – В последнее время Девятеро не причиняют проблем, от их беспокойной кроссарианской паствы куда больше хлопот. То какой-нибудь спятивший жрец вообразит себя аватаром Карнифакса, Кровоточащего Лорда, устроив безумное жертвоприношение прямо на улице, то очередной хитрец пожелает предложить сделку Монзессеру, словно не зная, чем заканчиваются такого рода соглашения… Торп нахмурился, пряча платок обратно. – Держись подальше от Девяти Неведомых, – посоветовал он. – Никто не знает, кем они Ему приходятся – детьми, слугами, дальними родственниками или узниками, подобно нам самим. Но одно я знаю наверняка – храни тебя Бог от того, чтобы с ними связываться, будь ты хоть трижды убежденный кроссарианец… Лэйд усмехнулся. Быть может, немного более легкомысленно, чем стоило. – Я – Лэйд Лайвстоун, воплощенное благоразумие Хукахука. Не беспокойся, у меня сносные отношения с Девятью и их паствой. Они не приглашают меня на рождественский ужин, не шлют открыток и не осведомляются о здоровье, но и не пытаются поджечь мне хвост, а это уже недурно. Может, потому, что я стараюсь без необходимости не лезть на их территорию и… Он невольно осекся, поймав взгляд компаньона. В этот раз глаза Бенджамина Торпа напоминали прохладный серый гранит. – Само благоразумие, значит? И это говорит мне человек, развязавший войну с целым орденом? * * * Лэйд, собиравшийся запустить пальцы в банку с маринованными грибами, замер на месте. Как глупо, подумал он, досадуя на себя, – Бенджи поймал меня врасплох и сделал это так неожиданно и ловко, что на моем лице в эту минуту наверняка написано до крайности нелепое выражение. Черт. Лэйд мгновенно утратил и так невеликий аппетит. Следовало предвидеть это. Никто в Новом Бангоре не знал, каким образом информация стекается к Торпу, никто и не пытался в этом разобраться. Компаньон Лэйда не сбивал ног, переворачивая вверх дном город, не содержал на жаловании репортеров и тайных сыщиков, не имел сложно устроенной сети осведомителей, однако… Однако в какой-то момент все, что необходимо было знать, становилось ему известно, вот и все. – Копченый хек! – пробормотал Лэйд, не скрывая досады. – Ты-то откуда знаешь? Или об этом уже пишут в газетах? В каком это разделе, хотел бы я знать? – В разделе светской хроники. – Торп улыбнулся, но улыбка показалась Лэйду немного прохладной, может, потому, что его глаза сейчас напоминали обточенные водой гранитные камни, лежащие на дне прохладного ручья. – У этого острова нет от меня тайн, мой мальчик. Значит, стоило мне отлучиться из города, как ты решил устроить небольшую войну? Добро еще с другой бакалейной лавкой или зеленщиком, но с целым религиозным орденом?.. Превосходно, что ты сохранил достаточно пыла и рвения, чтобы вести боевые действия. Я с удовольствием бы послушал об их ходе, если ты не возражаешь. Надеюсь, твои успехи выше, чем у генерала Джорджа Коли [31] ? Торп не выглядел ни раздраженным, ни раздосадованным, ни даже смущенным. Пожалуй, он выглядел бы даже расслабленным, если бы его тело занимало чуть более естественное положение в кресле. А ведь, пожалуй, менее выдержанный человек на его месте уже принялся бы нервно мерить шагами кабинет… Лэйд со вздохом отставил в сторону банку с закуской. Он не позволял себе забывать, что за щегольским габардином, немного потертым на локтях, и сардонической усмешкой Торпа скрывается хладнокровный охотник с разумом острым и пронзительным, как рапира из закаленной легированной стали. Человек, хладнокровие которого давно вошло в легенды – пугающие и странные, которые изредка рассказывают друг другу люди в Новом Бангоре, убедившись, что рядом нет лишних ушей. К примеру, тот случай с морлоками… Однажды Бенджамин Торп, возвращаясь ночью из Скрэпси, быть может, впервые в жизни утратил свойственную ему осторожность и провалился в гнездо морлоков. Эти места сродни муравейникам, их сложно устроенные галереи и переходы могут тянуться на целые мили под землей, свиваясь в узоры, от которых человеческий глазомер, привыкший к естественным пропорциям и углам, начинает сбоить, а чувство направления быстро отказывает. Но самое неприятное в гнездах морлоков – это их хозяева. Серые, обтянутые сухой кожей, с несоразмерно длинными конечностями, заканчивающимися грубыми, как у кротов, когтями, эти существа умеют передвигаться в своих тоннелях с умопомрачительной ловкостью, мало того, совершенно беззвучно – чертовы смертоносные подземные пауки. Их огромные кроваво-алые глаза, похожие на открытые язвы, совершенно слепы, но им не требуется зрение, чтобы разорвать в клочья даже вооруженного до зубов охотника, неосмотрительно сунувшегося к ним в гости. И уж подавно это не мешает им охотиться на ночных улицах, подкарауливая зазевавшихся прохожих и утаскивая их, полузадушенных, в свое подземное логово. Они обладают острым слухом, способным уловить шевеление жука в траве, а их дьявольское обоняние позволяет ощущать запах человеческого страха подобно тому, как акула за много миль чует растворенную в воде каплю крови. Морлоки… Одни из самых омерзительных тварей, созданных Им, и одни из самых смертоносных. Лэйду приходилось сталкиваться с ними всего несколько раз, и в ста процентах случаев, немного придя в себя, он утверждался в мысли, что был как никогда близок к смерти. Если бы тварей было хотя бы на одну больше, если бы он на половину секунды промедлил, если бы… Любой другой на месте Торпа, угодив в гнездо морлоков, запаниковал бы и быстро нашел свой конец. Любой другой, но только не Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, седой охотник на Левиафана и любитель странных стихов. У него не было револьвера, не было даже подходящих случаю амулетов, один лишь коробок спичек и спрятанная в трости шпага. А еще – хладнокровие, которое неизменно оставалось при нем, даже в тех случаях, когда он отдавал в стирку свой щегольский габардиновый костюм. Морлоки не чувствовали его – сердце Торпа стучало неспешно и размеренно, не сбиваясь на лихорадочный стук, по которому они привыкли находить добычу, а поры не испускали знакомого им запаха страха. Невидимый для подземных чудовищ, он блуждал по логову морлоков всю ночь напролет, переколол по меньшей мере две дюжины тварей, отыскал выход – и на рассвете как ни в чем не бывало явился отпирать лавку. Если бы не перепачканные землей колени, можно было подумать, что он провел ночь за партией в бридж. Бенджамин Торп не походил внешне ни на Джеймса Кука, ни на Генри Мортона Стэнли, ни на прочих неистовых и бесстрашных исследователей, охотников, военачальников и авантюристов, стяжавших Британии ее заслуженную славу. Если он на кого и походил, так это на добропорядочного бакалейщика, но едва ли Левиафан мог похвастать, что сумел хотя бы раз напугать его. Стальной человек, стократ более крепкий, чем хваленая гарвеевская закаленная сталь, которая идет на обшивку линкоров. «Левиафан – великий мастер вытащить из души все самое низменное, – пояснил Торп как-то раз, когда Лэйду вздумалось завести об этом разговор. – Некоторые Его обличья вполне способны свести с ума даже многое повидавшего человека. Но я лицезрел их так часто, что, пожалуй, выработал своего рода иммунитет. Не думаю, что Он в силах по-настоящему напугать меня. Единственное, что меня пугает, – участь сделаться частью этого кошмара, но здесь Он надо мной не властен. Я Его узник, но никогда не сделаюсь Его соучастником. Сколько бы лет мне ни осталось здесь провести, я никогда не стану частью Нового Бангора». Лэйд со вздохом отхлебнул вина, стараясь унять колыхнувшееся на дне души раздражение. – Это не война, Бенджи. По крайней мере, не та война, где палят пушки, а огромные дредноуты сшибаются между собой, унося в бездну моряков. Скорее та, где старые склочные соседи мажут друг дружке дверные ручки дегтем. Нас с Вудманом сложно заподозрить в симпатии, это верно, но и за револьверы мы хвататься не спешим. – Кто такой этот Вудман? Лэйд мысленно вздохнул. Бенджамин Торп был великим мастером обходных маневров, при необходимости он мог три четверти часа кряду обсуждать тон галстука, подбираясь к интересующим его вещам. Но если он задавал прямой вопрос, лучше было отвечать сразу, не испытывая его терпения. – Роберт Уильям Вудман, – неохотно произнес Лэйд, – оккультный специалист и метафизик. А еще – самовлюбленный болван, но последнее едва ли значится на его визитной карточке. – Роберт? – Так я и сказал. – Я имел в виду… – Не Оберт. Он не дитя Нового Бангора, а такой же узник, как мы с тобой. Прибыл на остров года четыре тому назад, имея из багажа один только саквояж. В нем не нашлось бы ни единой пары чистого белья, ни чайной ложки, ни даже бритвы, зато он был битком набит титулами и регалиями. Черт, послушай сам! Великий Меченосец Объединенной ложи Англии, старший субстанциальный маг в Обществе розенкрейцеров, освобожденный адепт храма Исиды-Урании в культе Жертвенного Колоса, жрец гнозиса в ордене Золотого Солнца, доктор каббалы в Ордене Fraternitas Noctis Obscurae, первосвященник Авиньонского общества, серебряный аббат во «Всеблагом Минотавре»… Черт, я сотру язык до кости, прежде чем перечислю половину его титулов! Торп уважительно склонил голову. – Ого. И в самом деле внушительная коллекция. Не удивлюсь, если этот человек сбежал в Новый Бангор только для того, чтобы не платить членских взносов во все эти достойные организации. Лэйд едва не ухмыльнулся в ответ. Бенджамин Торп никогда не сорил остротами, полагая, что зубоскальство недостойно джентльмена, однако обладал отменным чувством юмора – того самого сорта, что невозможно раздобыть в тропических широтах и которое производится только на благословенных британских берегах. – К тому моменту он уже обзавелся своей собственной. И какой! Одно название звучит так, что, если бы я отсылал на его адрес корицу и изюм, счел бы себя обязанным увеличить счет по меньшей мере на два пенни. Только послушай! Герметический орден Золотой зари! – Премилое название, – сдержанно согласился Торп. – С таким названием, наверно, будет непросто стирать белье, или производить сливовое варенье, или чем он там решил заниматься в здешних краях. Лишь бы не сочинением стихов. У этого мира есть много пороков и недостатков, но двух Вудман он может не вынести… [32] Лэйд передвинул свой бокал с вином на три дюйма правее по столу, хотя тот совершенно в этом не нуждался. Так иногда шахматные фигуры бесцельно перемещаются по доске, изображая маневры, не из стратегической выгоды, а только лишь чтобы потянуть время. – Ни варенья, ни грязного белья. Это куда более серьезная контора, Бенджи. Видишь ли, мистер Вудман – чудотворец. Торп не удивился, его глаза не изменили оттенка, но по лицу, кажется, скользнула бледной тенью улыбка. – Чудотворец? Прекрасно. Надеюсь, он не вздумает наполнять сети рыбой или кормить пять тысяч человек пятью хлебами. Если он заявится в Хукахука с подобной программой, то рискует навлечь изрядно неприятностей на свою голову, как тот, другой джентльмен почти две тысячи лет тому назад… Лэйд кисло улыбнулся. – Разве не иронично, Бенджи? Этот остров сожрал и переварил прорву народу, включая самых отпетых мерзавцев и отъявленных праведников, свел с ума и превратил в чудовищ больше народу, чем все воскресные проповеди в мире, однако папаша Вудман с легкостью проскочил меж жерновов, мало того, пустил на здешней земле основательные корни. – Такое случается. Рассудительный человек, сохранивший душевную гармонию и сильный духом, вполне может выдержать натиск Левиафана, приняв невозможное за данность и подчинив себя ему, но… Лэйд фыркнул: – Вудман – не стоик и не титан духа. Его разум не вошел в смертельный резонанс с вывернутыми наизнанку силами Левиафана только потому, что разум этот на девять десятых состоит из раздувшегося самомнения, склеенного кукурузной патокой и сознанием собственной важности. Свободного места в его черепной коробке недостаточно, чтобы осознать ужасную суть острова и противоестественность той силы, которой он пытается манипулировать… Там, за пределами острова, он был никчемным шарлатаном, погрязшим в долгах, все состояние которого состояло из дешевых брошюр на оккультную тематику да замызганного носового платка. Здесь же… Здесь он обрел силу. – И в чем заключается его сила? Что-то серьезное? Лэйд налил себе еще вина. Не на три пальца, как полагается в хорошем обществе, – почти доверху. Если в положении лавочника и есть достоинства, одно из них – возможность пренебречь хорошими манерами. Впрочем, он старался не пользоваться этим слишком часто. – Серьезное? – Лэйд прикусил губу. – Пожалуй, нет. Не очень. Трансмутация предметов, пирокинез, чтение мыслей, немного левитации, все в таком духе… Обычный набор ярмарочного фокусника средней руки. Вот только это не фокусы. Однажды я видел, как Вудман разорвал пополам пиктского зверя [33] щелчком пальцев, а тот был шести футов в холке и с пастью, похожей на землеройную машину! – Ого. – Запавшие глаза Торпа округлились, но не чрезмерно. – В самом деле? Впечатляет. В самом деле впечатляет. Лэйд кивнул, не испытывая особенного воодушевления. – Ты же знаешь, иногда Он, чтоб позабавиться, одаряет некоторых узников своей милостью. Каким-то счастливчикам достается нечувствительность к ядам или способность завязать узлом корабельный якорь, другие получают неуязвимость к огню или умение говорить на всех языках мира. Нам с тобой не суждено было вытащить что-то из Его шляпы, но Вудман… О, Вудман оказался вознагражден по-царски. Что особенно иронично, учитывая его неверие в Левиафана. – Не верит в того, кто подарил ему силу? Лэйд покачал головой. – Он полагает, будто это его собственный врожденный дар, развитый годами сложных оккультных практик и ритуалов. А Новый Бангор – всего лишь место, в котором он смог вызреть и раскрыться, что-то вроде Шамбалы или Авалона, место силы, отрезанное от реального мира астральными барьерами. Он и других готов обучать этой науке при условии полного послушания и выполнения сложного свода магических правил. Неудивительно, что вокруг него и его проклятого Ордена стала собираться публика, охочая до подобных материй. – Так у него есть ученики? – И множество. Он охотно принимает неофитов и раздает оккультные титулы с такой легкостью, словно разбрасывает пшеничное печенье. Сейчас у него под крылом, если не ошибаюсь, душ тридцать. В большинстве своем великовозрастные болваны, помешанные на мистике и оккультизме, но не способные завязать шнурков. Неторопливые пальцы Торпа изобразили еще несколько арпеджио на подлокотнике кресла. Даже посеревшие, истончившиеся, они все еще были элегантны и быстры, как пальцы лучшего из пианистов. – Никогда бы не подумал, что ты нетерпим к таинствам… – Я нетерпим к невежеству! – резко бросил Лэйд. – Ученики Вудмана ни на грош не разбираются в тех вещах, которым ты меня когда-то учил. Они ничего не смыслят в здешней флоре и фауне. Просто удивительно, как Вудману не приходится ежемесячно набирать себе новых братьев вместо тех, что кончили жизнь в чьих-то зубах! Они ничего не смыслят в устройстве кроссарианских наук и всех тех ритуалах, которыми окружает себя паства Девяти. Они ни черта не знают о Левиафане – о Его привычках, ловушках, чувстве юмора – в конце концов, вообрази себе, они в Него просто не верят! Но это совершенно не мешает им, имея в багаже на фартинг знаний и на двести фунтов самомнения, бесцеремонно влезать в дела, в которых они ничего не смыслят! Черт, это так же нелепо, как если бы чахлый юноша, имеющий опыт лодочных прогулок по Темзе, подвизался бы в Адмиралтействе на строительстве дредноутов! Торп вздохнул, оправляя порядком замызганные рукава. – Не подумай, будто я пытаюсь примирить вас, – его глаза мягко сверкнули сурьмой, – ты знаешь, я сам недолюбливаю чудотворцев. И знаешь почему. – Да. – Дар Левиафана так же смертельно опасен, как и Его яд. Люди, которым он впрыскивает каплю своей крови, сами зачастую превращаются в чудовищ – куда более опасных, чем те несчастные, которых Он просто лишил рассудка. Как мистер Варетотара, например, которого мы недавно вспоминали. Тот, в конце концов, просто превратился в человекоподобную тысячефунтовую акулу, а прочие… Я помню прочих, вяло подумал Лэйд, разглядывая жижу в своем бокале. Помню, хотя, Бог свидетель, никогда не записывал их имена ни в одну конторскую книгу. Более того, отчаянно старался забыть изо всех сил. Ты учил меня находить их, обнаруживая следы, слишком зыбкие для того, чтобы их смогли найти даже натасканные Канцелярские крысы. А когда нет следов – идти по бесплотному запаху, угадывая тигриным естеством направление. – Ты ведь помнишь Джорджа Чепмена, Лэйд? * * * Лэйд не знал, как выглядят чертоги памяти у Бенджамина Торпа. Едва ли как громоздкие каменные скрижали древних вавилонян, скорее как заполненные аккуратным почерком гроссбухи. В них наверняка значилась бездна имен, а многим из них было отведено по нескольку страниц: чета Бартлеттов, Джимми Говернор, Тэйлор, Холл, Хэд, безумная проститутка Агнесс Мак-Ви… Интересно, повинуясь какой прихоти память Торпа извлекла из его богатой сокровищницы именно этот листок?.. – Чепмена? – Лэйд склонил голову, будто пытаясь припомнить. – Не уверен наверняка. Такой долговязый, брюнет, с густыми усами и… – «Серебряный Рупор» еще прозвал его Ночным Хирургом. – Ах, этот… – пробормотал Лэйд, пытаясь изобразить на лице какую-нибудь подходящую случаю гримасу, но ощущая лишь онемение мимических мышц. – Черт, еще бы не помнить! – Между прочим, он никакой не уроженец Лондона, как мы с тобой думали поначалу. Он родился в Польше, его настоящее имя – Северин Антонович Клосовский. Бьюсь об заклад, ты этого не знал. – Не знал. Это в Польше он научился так ловко резать людей? – Он был фельдшером в Кракове, – на губах Торпа появилась слабая полуулыбка, – думаю, именно там он овладел навыком распускать людей на части, как лоскутное одеяло. – А я думал, этому учат на курсах чтецов-декламаторов… – проворчал Лэйд. – Черт, он заставил нас побегать, а? – Он был чудовищем, – убежденно произнес Торп, разглядывая свой бокал, из которого сделал лишь один крошечный глоток. – Левиафан дал ему толику своей силы, но я часто думаю о том, а не передал ли Он в придачу с ней и частицу безумия, превратившую мистера Чепмена-Клосовского в Ночного Хирурга? А может, толика безумия дремала в нем от рождения и страшный дар лишь пробудил ее?.. – Про него говорили, что он – ученик Бангорской Гиены. Торп вновь заворочался в скрипящем кресле. – Вздор. Бангорской Гиены никогда не существовало на свете, мой мальчик. Это сказка, одна из тех дрянных жутких сказок, которые придумывают мудрые крысы из Канцелярии, чтобы прикрыть какие-то свои старые грешки. А вот Ночной Хирург… О да, подумал Лэйд, этот человек вполне существовал. На тот случай, если бы нам пришло в голову в этом сомневаться, он оставлял для нас подарки. Никто не знал, где это будет. Иногда это были тесные переулки Шипспоттинга или трущобы Скрэпси, иногда – ухоженные чистые улицы Редруфа или грязные пустыри Коппертауна. Но мы всегда знали, что подарок – от него. Хотя Ночной Хирург никогда не был настолько тщеславен или глуп, чтоб оставлять визитную карточку. Лэйд хотел было выпить вина, но при виде вязко колыхнувшейся в бокале жидкости ощутил короткий приступ тошноты. Он мог бы узнать места работы Хирурга даже с закрытыми глазами, по одному только густому запаху карболки, который там царил. Черт, ему и хотелось закрыть глаза всякий раз, когда он это видел. Обычный кухонный нож длиной пять дюймов может сотворить с человеческим телом много нехороших вещей – таких, которые ты определенно не захочешь вспоминать с приятелями за ужином в «Глупой Утке». Лэйд покосился в сторону «Большой поваренной книги Хиггса», лежащей на краю стола. Как советует мистер Хиггс, великий кулинар и большой мудрец, действуйте ножом осторожно и предупредительно, в противном случае результаты ваших трудов смогут скорее ужаснуть гостей, чем воодушевить. Впрочем, кажется, он говорил это по поводу фрикасе из кролика, а не по поводу тех тел, которыми Ночной Хирург изволил делиться с публикой. Джордж Чепмен. Ночной Хирург. Человек с ножом. Он не наносил раны в слепой ярости, как обезумевший мясник. Он не оставлял сложных ритуальных шрамов, как Агнесс Мак-Ви, несчастная мать. Он… Он творил, подумал Лэйд, борясь с желанием привычно водрузить на колени «Большую поваренную книгу Хиггса» – и читать, читать, читать… Читать, не разбирая смысла, планомерно загружая мозг рецептами рисовых пудингов, сдобных булочек, печеных яблок и говядины по-веллингтонски – пока не утихнет дребезжащее в мозжечке чувство, возникающее там в такие минуты, чувство, будто все ниточки, на которых подвешен твой рассудок, сотрясаются и рвутся… Нелепо, подумал он, с трудом оторвав взгляд от манившей его книги, ощущая легкое чувство стыда. Я давно уже не тот самонадеянный сопляк, которым меня увидел Новый Бангор. Мне давно не нужны подобные примитивные инструменты, чтобы сохранить здравый рассудок, как оправившемуся от ран не нужен морфий. Но иногда… Иногда только старина Хиггс делал существование в пасти Левиафана хоть сколько-нибудь терпимым. Ночной Хирург творил, выставляя каждую свою жертву, точно стеснительный художник перед взыскательной публикой, не ожидая ни награды, ни почестей. Творил самозабвенно, так, что бледнели даже многое повидавшие крысы из Канцелярии. Первым был какой-то докер из Клифа, вспомнил Лэйд. Человек без образования, самых низменных и простых взглядов, в жизни не узревший ни одной картины и не прочитавший ни одной книги, однако неожиданно для себя сделавшийся предметом искусства. Сперва мне показалось, что кто-то разложил на улице ворох пестрых платков. Алые, желтые, белые… Алых было больше всего. Я даже подумал, что какой-то растяпа-коммивояжер случайно задел чемоданом фонарный столб, все эти платки вывалились наружу, да так и остались там, по какой-то причине не убранные, будто бы прилипнув к мостовой, к стенам, к афишной тумбе… Лишь спустя полминуты, услышав, как Торп выругался по-маорийски, я понял, на что смотрю. Он не просто разделал человеческое тело, преобразовав его по своему разумению в предмет искусства. Он в самом деле будто распахнул его, как старый чемодан, бережно изъяв все те скучные вещи, что в нем прежде лежали, соорудив из них пестрое и в высшей степени внушительное полотно. Печенка, ливер, сердце, легкие… Но самое страшное было не это. – Необычайное искусство. – Глаза Торпа приобрели оттенок заиндевевшей стали. – Иногда мне казалось, что в его ланцете заключен сам сатана, водящий его рукой. Невообразимо точные и чистые надрезы, идеально выверенные линии, ни одного лишнего касания… Не подумай, что я им восхищаюсь, Лэйд, свет не видывал большего чудовища, чем Ночной Хирург, но то, что он делал… В том, что он ловко потрошил тела несчастных, не было ничего выдающегося – всякий уважающий себя мясник справится с этим не хуже врача, – но то, что он умудрялся сохранять жизнь изъятым органам, было в некотором роде восхитительно. В противоестественном смысле, конечно. Восхитительно, подумал Лэйд. Красивое, емкое слово, которое легко применить к свежей партии греческих оливок или кондитерскому крему, но непросто – к груде растянутых посреди улицы заскорузлых лент, которая еще недавно была человеком. Черт. Которая до сих пор остается в некотором смысле живым человеком. Тончайшие слюдяные нити брыжейки, алые нити кровеносных сосудов, серые нити соединительных тканей… Ночной Хирург распахивал старый чемодан, в котором содержались эти богатства, и извлекал их, но делал этой с такой нечеловеческой ловкостью, что органы еще на протяжении нескольких часов оставались живыми. Я помню изумление и ужас полисмена, который задел ногой грязную гирлянду чужого кишечника, растянутую, точно бечевка для сушки белья, и обнаружил, что та едва заметно пульсирует, – изъятая из чужого брюха, она все еще сохраняла внутреннюю перистальтику, она была жива. Помню собственный стылый ужас, заползающий в глотку, при виде чужой печенки, кокетливо уложенной в пустую коробку из-под шоколадных конфет, печенки, которая содрогается в такт биению сердца, а сердце это свисает с фонарного столба, продолжая свои слабые ритмические колебания, – грязный беспомощный мешочек плоти размером с кулак… Но хуже всего мне сделалось, когда я увидел глаза. Мне не привыкать заглядывать в глаза мертвецам, бывали времена, когда мне приходилось заниматься этим чаще, чем смотреть на склянки с уксусом и маринадом. Но эти… Погасшие, сухие, лишенные век, они походили на пару несвежих слив, устроенных на чьем-то подоконнике и тронутых желтизной. Они не могли ничего видеть, не больше, чем препараты на анатомической кафедре, плавающие в консервирующем растворе, но в свете полицейского фонаря я заметил тонкие канатики зрительных нервов, тянущиеся к какому-то большому волокнистому плоду, лежащему посреди улицы в обрамлении багряной расколотой скорлупы, плоду, который был… человеческим мозгом, и на его поверхности все еще бились мелкие жилки. Мозг был жив. И существо, когда-то бывшее человеком, а теперь представляющее собой растянутую на семьдесят футов [34] поперек улицы выкройку, тоже было живо. Вполне возможно, оно все еще способно было чувствовать, и хоть наверняка не ощущало ничего, кроме оглушающей и бесконечной боли, это напугало меня до чертиков. – Неимоверно тонкая работа, – пробормотал Торп, морщась, – которая сделала бы его любимым учеником сразу двух Чарльзов, обогативших британскую науку, – Белла [35] и Хорнера [36] . Знаешь, я говорил с четырьмя врачами, каждый из которых клятвенно уверял меня, что это невозможно. Нельзя распахнуть человеческое тело, вытряхнуть из него внутренности, но не оборвать жизнь. Для этого нужен глазомер потрясающей, недоступной человеку точности и еще какое-то дьявольское наитие. Беда только в том, что мистер Ночной Хирург всем этим вполне обладал… Милый дар Левиафана, которому он нашел хорошее применение. Я слышал, некоторые его жертвы прожили еще сутки. По счастью, Господь не дал мне достаточного воображения, чтобы я смог представить все то страдание, что суждено было им испытать. Нет, подумал Лэйд, наверное, все же представлял. Потому что с того самого дня, когда нам стало известно о первой жертве, ты почти перестал появляться в лавке. Бросил на меня все дела вплоть до рождественских писем постоянным клиентам и занялся охотой. Не той благородной охотой, которой развлекал себя в плену у Левиафана, закаляя разум и не позволяя ему бездействовать. В этот раз ты выглядел точно остервеневший пес, рвущийся с поводка и скалящий зубы. Ты чувствовал достойного противника, и, черт возьми, ты получил его. Ночной Хирург, верно, тоже предвкушал это действо со своей стороны, потому что с того дня не оставлял публику без очередного шедевра более чем на неделю. Его второе произведение газетные писаки прозвали «Паутиной», и хоть подробностей в «Серебряном Рупоре» не указывали, оно сумело впечатлить даже тамошних записных острословов. Жертвой стала гостиничная служанка сорока семи лет, а холстом – фасад пустующего трехэтажного дома в одном из старых закутков Шипси. Лэйд никогда бы не подумал, что это возможно, но холст пришелся впору новому творению Ночного Хирурга. Его жертва превратилась в переплетение из кровеносных сосудов, нервов и сухожилий, в которое, точно пульсирующие драгоценные камни, были вплетены внутренности. Третье прозвали «Эвритионом» [37] , с точки зрения Лэйда оно было отвратительнее первых двух. Жертв было две – но не два человека, как сперва было подумали вызванные полицией прозекторы, – это были человек и лошадь. Извозчик и его конь. Оба были распущены, точно пряжа, и оба остались в живых, если это жуткое существование, в котором их узоры взаимно переплелись, можно было именовать жизнью. Это было сродни сложнейшей трехмерной вышивке, растянутой между водопроводными трубами, которая подрагивала даже без всякого ветра, только лишь за счет рефлекторно сокращающихся мышечных волокон… Потом были «Арахна», «Эпонж», «Ларва», «Куколка», «Веер»… Безумный скульптор бомбардировал Новый Бангор все новыми и новыми произведениями искусства, каждое следующее из которых было более жутким и гротескным, чем предыдущие. Напрасно половина полицейских острова с наступлением темноты отправлялась в патрули, напрасно крысы полковника Уизерса-Уинтерблоссома сновали в тенях, пугая случайных прохожих своими мертвенными, неестественно бледными лицами. Ночной Хирург, верный ученик Бангорской Гиены, творил самозабвенно и старательно, с нечеловеческим упорством и даже дьявольской дерзостью. – Чертовски непростая выдалась охота, а? – Торп хмыкнул, покачав головой. – В моем-то возрасте… Да, подумал Лэйд, чертовски непростая. Я и сам вспоминаю это время едва ли не с ужасом, притом что большую часть времени провел в лавке, беспокойно меряя ее шагами из конца в конец. Ты называл меня компаньоном в ту пору, но мы оба знали, что я не более чем старательный подмастерье, только-только заслуживший право именоваться охотником на Левиафана. В этом деле тебе не требовался балласт, ты хотел закончить все сам. Ты мог не являться в лавку несколько дней подряд, а когда все же появлялся на пороге, выглядел так, словно побывал на пирушке в самом аду и был бесцеремонно вышвырнут оттуда. Грязная одежда, странные царапины на руках, остановившийся стеклянный взгляд… Мне даже не хочется думать, в какие глубины Его владений ты забирался, чтобы найти информацию, чем рисковал и какие ощущения испытывал. Как в том случае с умирающей девчонкой миссис Хаффт, ты так самозабвенно устремился навстречу опасности, что мне сделалось не по себе. Тогда мне удалось увести тебя до того, как ты выпустил всю свою кровь без остатка, но в этот… Есть демоны, с которыми нельзя договориться. В этот раз я не был уверен, что заставлю тебя отступиться от цели. «Орион», «Купель», «Салфетка»… Каждый раз, услышав о новом послании Ночного Хирурга, ты вздрагивал, словно был адресатом. Ты вставал, чем бы ни был занят, стряхивал сор с пиджака и, хоть едва стоял на ногах от усталости, удалялся прочь – пошатывающийся, тающий на глазах старик с холодным блеском серых глаз. Я пытался беречь тебя в меру сил, но куда там… Охваченный охотничьим азартом, ты рвался вперед, точно двужильный, иногда по три-четыре дня обходясь без еды, забыв о потребностях немолодого тела, лишь изредка взбадриваясь крохотными порциями осетровой икры. Ты не остановился бы, пока один из вас не умер. Уже не охота, а какая-то страшная смертельная гонка, в которой победитель получает право разнести себе голову… – Джордж Чепмен. – Торп потер узловатыми пальцами висок. – Знаешь, я сделался охотником задолго до того, как мы свели знакомство, я выследил и убил множество Его созданий, но это… Это казалось мне самым смертоносным из всех. Безупречным – в отвратительном смысле. Я не говорил тебе этого тогда, но чем дольше длилась охота, тем сильнее мной овладевало малодушие. Эта болезнь угнездилась во мне, пожирая заживо, как искра пожирает угольщика. Он был молод, дьявольски прозорлив и силен – идеальный хищник, сотворенный из Его силы и человеческого безумия. Я же… Я только тогда вдруг дал себе труд заметить, что, пожалуй, стар. Что мои глаза уже не могут разобрать газетную передовицу без очков, что по утрам отчаянно дребезжит в голове, ноет старая печенка, трепещет без всякой причины сердце… Мои руки еще вполне сносно повиновались, по крайней мере у них получалось самостоятельно повязать галстук, беда была в том, что наш противник был слишком хитер и опытен, чтобы я мог ощутить этими руками его горло. Но я старался. Мой бог, как я старался!.. Я помню, подумал Лэйд. Ты старался, Бенджи. Так отчаянно и неистово, будто мистер Джордж Чепмен, Ночной Хирург, был воплощением самого Левиафана, сошедшим на землю. Твоим личным заклятым врагом. Прежде я никогда не видел, чтобы тебя захватывал такой азарт. Всегда безукоризненно одетый, вежливый, спокойный, ты не изменял своим правилам, и неважно, касалось ли дело четырех фунтов сахарного песка или очередного чудовища, которое, причастившись Его кровью, рыщет по городу в поисках жертвы. Но тут… В тебя будто бес вселился. Обычно ты никогда надолго не отлучался из лавки, даже когда посетителей не имелось, а товар был взвешен и безукоризненно разложен на полках, что там, иногда мне приходилось идти на хитрости и угрозы, чтобы заставить тебя отлучиться на четверть часа, выпить кофе с ликером в ближайшей кофейне или совершить небольшую прогулку по Хейвуд-стрит. Однако стоило объявиться мистеру Хирургу, как ты решительно переменил все свои привычки, целиком подчинив их охоте. Оставшись один в обществе никелированного кассового аппарата, я каждый день испытывал все известные человеку муки страха. И вовсе не потому, что ожидал, будто у нас закончится какао или выйдут запасы крахмала. Я чертовски боялся за тебя, Бенджи. Ночной Хирург был выдающимся чудовищем даже по здешним меркам, а ты был немолод, хоть и делал вид, будто не замечаешь этого, я с ужасом представлял, что в какой-то миг он окажется на дюйм хитрее тебя, или на йоту быстрее, или… Торп стиснул кулаки, костлявые и порядком пожелтевшие. – Я все-таки прищучил его, не так ли? У него были хорошие карты и превосходная манера игры, он на два хода шел впереди полиции и Канцелярии, но мне не впервой играть с шулерами. И дельце выгорело. Да, подумал Лэйд, дельце выгорело. У меня сердце едва не выскочило из груди, когда ты наконец вернулся – после очередного трехдневного отсутствия. И выглядел ты так, что я не знал, что хватать первым, нюхательную соль или Библию. Полуживой от усталости, покрытый кровью, ты выглядел торжествующим, а глаза твои сверкали, точно июньское грозовое небо. «Был ты далеко, когда обагрял я о Фафнира меч! – провозгласил ты, жадно выпив полпинты неразбавленного джина. – Силами я со змеем померился, пока отдыхал ты! Живее, Лэйд, седлай коней. Кажется, я знаю, как нам прижать этого сукиного сына!» * * * Не знаю, с какими силами ты договаривался, что им обещал, на какие сделки шел. Но в безнадежной битве с Левиафаном ты вырвал у Него подсказку. И пусть толщиной она была с лошадиный волос, ты рвался в бой, потому что тебя звали Бенджамин Торп и иначе ты не умел. – Славная охота… – Торп прищурился, глядя на моргающие за окном фонари. – И славное завершение. Догадка была верна, все сошлось. Просто в головоломке имелось некоторое количество лишних деталей, а я был слишком небрежен, чтобы уделить им должное место… Мне сразу стоило обратить внимание на то, что окно разбито не изнутри, а снаружи, кроме того, свечной воск не застывает так быстро, а след от правого ботинка так и не был найден… Впрочем, уже неважно. Помнишь, что было дальше? Помнишь нашу дьявольскую погоню посреди города? Ах, эта ночь… Из трубы нашего локомобиля рвался дым, топка скрежетала, а мы с тобой неслись вслед за грозным Ночным Хирургом, который улепетывал от нас, точно застигнутый врасплох воришка? Помню, подумал Лэйд. И до сих пор не могу найти достаточно веских причин, побудивших Его сохранить наши жизни той ночью. У Чепмена был спортивный локомобиль, быстрый как пуля, у нас – какая-то древняя колесница, из которой я вышвырнул хозяина, плюющаяся дымом и грозящая взорваться каждый раз, когда приходилось поддать пару. Но Торп знал этот проклятый город наизусть, до последней трещины в мостовой, а Чепмен, перепуганное чудовище, несся практически наугад. А еще у него был новенький «штайр-манлихер» с автоматическим огнем в свободной руке, так что пули щелкали вокруг нас, как звонкий горох, норовя разворотить головы, вышибить глаза осколками или пробить злосчастный изношенный котел. Вокруг мелькали подворотни и дома, а мы с тобой неслись на шлейфе из раскаленного дыма, полуослепшие, ревущие от воодушевления, ничего не видящие кругом, – парочка безумных охотников, оседлавших самого Левиафана и мчащихся на Нем сквозь грозовую ночь… Дьявольская, дьявольская охота. Сумасшедшая гонка сквозь фантастические декорации, каждую секунду грозящая оборваться катастрофой. Сверкающие глаза Торпа, хлопки выстрелов, клокочущий в венах адреналиновый коктейль, прилипший к его собственным губам тигриный оскал… Наверно, перед мысленным взором Торпа проносилось нечто похожее, потому что глаза у него сделались выцветшие, цвета тонкой серой кисеи. – Ему везло ровно до Пауэлл-стрит, потому что на углу Пауэлл и Фюрно удача от него отвернулась, – Торп издал сухой смешок. – Какой-то прущий вслепую китобой вывернул из-за угла, точно странствующий айсберг, и отправился наперерез, ничего не замечая, прямиком под колеса. И Чепмен… Черт, как это иронично! У опытного чудовища, благословленного Левиафаном, гениального хирурга, не знающего себе равных, дернулись руки. Может, впервые за все время практики в Новом Бангоре. Чертова повозка отклонилась на три дюйма, задела столб, выскочила на тротуар… Он влетел в витрину часового магазина и рассек ее вдоль, котел его многострадальной машины лопнул и… Господи, ну и шуму было! Точно кто-то прищемил хвост всемогущему Левиафану дверью. Я не слышал такого грохота с тех пор, как германские шпионы подорвали в Коппертауне целлюлозный цех! Страшный удар! Искры! Звон!.. Жжешь ты меня, могучее пламя, огонь, отойди! Тлеющий мех потушить не могу я, пылает мой плащ!.. Лэйд и сам помнил эту минуту. Тяжелый скрежет раздираемой стали, страшный удар, сыплющееся из оконных проемов стекло, чужой локомобиль, катящийся по мостовой, точно игрушечный, и Чепмена, похожего на пугало в дымящихся лохмотьях, – лопнувший котел обварил его, превратив последние минуты жизни в одну нескончаемую пытку. Но он все равно ковылял, не выпуская из руки пистолета, – некоторые чудовища отчаянно упорны… – Если мы сидим здесь, то только потому, что Левиафан, в отличие от нас, неважный лавочник. Некоторым своим клиентам Он может отсыпать на гран удачи больше, чем полагается, – пробормотал Лэйд. – Мы сами имели все шансы взлететь на воздух, как ракета Конгрива. Я чудом остановил наш экипаж возле самой стены, но прежде чем успел перевести дух, ты соскочил на землю и через огонь бросился к распростертому Чепмену с одной только тростью в руках. И это человек, не устававший твердить мне о здравомыслии! Торп виновато улыбнулся. – Я боялся не пламени, Лэйд. Я боялся, что убийца умрет прежде, чем я успею заглянуть ему в глаза. Я хотел увидеть поверженное чудовище и, может, увидеть в его взгляде что-то такое, что наполнило бы смыслом мою бесконечную охоту. Быть может, Его отчаяние? Отражение страха самого Левиафана?.. – И сам чуть не отдал Богу душу! – пробормотал Лэйд, отводя взгляд. – Черт, я едва успел оттолкнуть тебя в сторону! Торп улыбнулся и с благодарностью кивнул. – Я помню. Он выстрелил мне в грудь из своего маленького пистолетика, но ты успел на полсекунды раньше, не то, конечно, я бы не сидел сейчас здесь, наслаждаясь этим вином. Мой верный Лэйд, мой отважный тигр, что бы я делал без тебя?.. Я все-таки успел посмотреть ему в глаза. Знаешь, что там было? Не мука, как у многих других подлецов, которых мы выслеживали. Не боль, не страх. Там было отрешенное умиротворение. Словно это обожженное чудовище, издыхающее на моих глазах, ничуть не жалело о том, что все кончилось именно так… Черт, славная была охота! Старые следопыты вроде нас с тобой могут лишь мечтать о такой. А теперь, будь добр, расскажи мне об этом твоем Вудмане. Лэйд мрачно усмехнулся, встряхнув остатки вина в бокале. – Не спеши взводить курки, Бенджи. Вудман – не чудовище. Он чудотворец, подлец и манипулятор, но на его руках нет крови. Если не считать крови тех несчастных, что имеют неосторожность довериться ему и его никчемным ученикам. – Значит, Новый Бангор оказался слишком тесен для вас двоих? И вы решили устроить небольшую дуэль, как это принято в Новом Свете? Взгляд серых глаз не сделался мягче. Лэйд невольно ощутил желание поерзать в кресле – как мальчишка в церкви посреди воскресной проповеди, поймав на себе строгий взгляд викария. – Скорее, обкорнали немного друг другу бороды, – вяло возразил он. – Дуэли – дело молодых и дерзких, джентльмену моей комплекции и моего возраста лучше подыскать себе другое занятие, чтобы не стать мишенью для насмешек. Например, вязание или разгадывание кроссвордов… Нет, я не ссорился с Вудманом. Беда в том, что его разношерстная оккультная братия стала вторгаться на мою территорию. – Твою территорию! – Торп произнес это слово то ли с насмешкой, то ли с горечью, неожиданно резко. – У тебя нет здесь никакой территории, Лэйд Лайвстоун! Ты пленник, как и мы все. Однако по какой-то причине вместо того, чтобы обзаводиться союзниками, обзаводишься врагами! Лэйд отхлебнул еще вина и погонял его во рту. – Скорее Левиафан укусит себя за хвост, чем мы с Вудманом сделаемся союзниками, Бенджи. Скорее я возьму в компаньоны вместо тебя дохлого кота или пригоршню садовых мокриц. Скорее… – Довольно. Я понял. Вы настолько друг друга не переносите? – Знаешь, как меня величают ребята папаши Вудмана? Тигр на поводке у крыс! Глаза Лэйда прищурились, приобретя оттенок свинцовых белил. – Пожалуй, грубовато, но, полагаю, мы оба вполне способны оценить иронию. – Их отчаянно раздражает, что я по старой памяти время от времени выполняю кое-какую работу для Канцелярии, – сами они боятся ее до дрожи в коленях. В их глазах полковник Уизерс-Уинтерблоссом сродни дьяволу. – Значит, ни у кого из вас нет намерения идти на мировую? – Скорее уж Монтекки и Капулетти споют вместе комические куплеты, чем мы с папашей Вудманом пожмем друг другу руки! – фыркнул Лэйд. – Черт, нет. Мы с Орденом и раньше не испытывали друг к другу теплых чувств, но в последнее время… Пожалуй, температура наших взаимоотношений упала так низко, что почти коснулась той точки, за которой вода превращается в лед. – Была причина? – Возможно, – неохотно признал Лэйд, – была одна скверная история не так давно. Она заварилась из-за одного самоуверенного банкира и его чертовой монеты, а кончилась не сказать чтобы лучшим образом. По крайней мере, не для всех участников званого вечера. Чертов Бредбедл… К его удивлению, Торп присвистнул. – Бредбедл? Сир Берсилак? – осведомился он с веселым изумлением. – Ну и ну, Лэйд. Поздравляю! Не знаю, что за вечер вы там затеяли, но, если к вам явился мистер Бредбедл собственной персоной, можешь считать, что мероприятие удалось на славу. В некоторых кругах он, знаешь ли, считается личностью легендарной, сродни самой Паточной Леди, и даже более того. Встретить его чертовски непросто. Зеленый рыцарь обычно не жалует пиров, а если поднимается из глубин, то по какому-нибудь вескому поводу. Зеленый рыцарь, подумал Лэйд, вспомнив покров из гниющих водорослей на лязгающей стальной шкуре чудовища. Чертовски метко сказано, старина. Чертовски метко. – Ему больше не придется утруждать себя, – пробормотал он, – крысы разнесли мистера Бредбедла на черепки, расстреляли у меня на глазах из какой-то крысиной пушки, так что… Торп рассмеялся. Негромко, как смеются воспитанные люди, но его глаза на миг сделались почти серебристыми. – Не беспокойся насчет мистера Бредбедла. Я проводил многие изыскания и в конце концов пришел к выводу, что на этом острове не существует оружия, способного его уничтожить. Самое большее – причинить временные неудобства. И крысы, конечно же, превосходно об этом осведомлены. Так вы с ним беседовали? Как он тебе показался? – Беседовали немного, – Лэйд кивнул, изучая содержимое своего бокала, – за ужином. – Не правда ли, весьма интересный джентльмен? Образованный, смышленый и с великолепным чувством юмора. И какой потрясающий рассказчик!.. Да, он может выглядеть грозным, но это просто маскировка, сам по себе он не опаснее обычного зеркала. Он ведь не в силах нанести удар, лишь отвечать на тот удар, который ему нанесли. Ты ведь быстро сообразил это, Лэйд, мой мальчик? – Я… – Язык Лэйда запнулся о зубы. – Значит, и ты с ним знаком? Торп рассмеялся. – С Бредбедлом? Ну конечно! Тридцать лет назад мы с ним провели превосходный вечер, соревнуясь в ирландских анекдотах, и расстались предельно довольные друг другом. Впрочем… – Торп склонился над столом, задумчиво царапнув пальцем поверхность. – Наверно, мне стоит предупредить тебя. – О чем? – Бредбедл… Видишь ли, он по своей натуре домосед. Не выносит шум и гам и редко выбирается к свету. Он из числа тех существ, что обитают в трещинах и щелях Нового Бангора, таких глубоких, что не найти без гальванического фонаря. Я бы сам не смог его обнаружить, при всем желании. – Понятно, – кивнул Лэйд, – как Паточная Леди и… – Да. Совершенно верно. Это не те существа, которые будут выбираться в свет, чтобы стянуть у хозяина носки или похулиганить у него на кухне. Они выбираются из своих… кхм… трещин и щелей весьма редко, чаще от скуки или когда ощущают… вибрацию. – Вибрацию? – Лэйд и сам приподнял бровь. – О чем это ты, Бенджи? Торп потер пальцами лоб, как делал всегда, когда его ученик проявлял потрясающую бестолковость. Например, не мог на память сказать, сколько футов в длину средний татцельвурм, чем отличаются маэро от туреху, на какой глубине можно повстречать нингена… – Тебе когда-нибудь приходилось бить молотком по термитнику? – Нет. Никогда. – Попробуй. Для этого потребуется увесистый камень или хороший молоток, ведь термитники обыкновенно довольно прочны. Уверен, после нескольких ударов ты обнаружишь в трещинах едва заметное шевеление. Это термиты, крошечные хозяева улья, бесцеремонно разбуженные и отвлеченные от своих важных дел, высовывают усики наружу, пытаясь понять, что за дрожь сотрясает устои их мироздания. Они ни черта не понимают в законах физики и не разбираются в молотках, но своими тонкими органами чувств безошибочно ощущают сотрясение и, повинуясь инстинктам, выбираются на поверхность. Так заложено в их природе – реагировать на возмущение. – Хочешь сказать… – Да. В Его потрохах тоже иногда происходит возмущение. Легкая вибрация, которую не чувствуем мы, но которую вполне ощущают Его отпрыски. Если уж что-то заставило домоседа Бредбедла выползти наружу… Черт, это может ничего не значить. В конце концов, раз в сто лет, говорят, даже шотландец оставляет на чай. – Или кто-то прямо сейчас бьет молотком по термитнику. Торп улыбнулся, но улыбка на его сухом лице показалась Лэйду трещиной в камне. – Не будем думать о подобных вещах, но… Поглядывай по сторонам, Лэйд. Лэйду захотелось разжечь огонь в печи – вечерний холод пробрался в кабинет сквозь многочисленные щели и неплотно затворенные окна и, пусть еще не успел запустить свои колючие щупальца ему за шиворот, уже грыз озябшие пальцы. Даже странно, что Торп не замечает этого в своем легком габардиновом пиджаке… – Что ты имеешь в виду, Бенджи? – Поглядывай по сторонам, – повторил Торп, немного понизив голос. – Сам знаешь… Запахи, которых ты раньше не ощущал, вещи, которые раньше не происходили… Какие-нибудь подозрительные и ни на что не похожие штуки. Даже в этом городе, созданном из странностей, можно встретить ни на что не похожие странности. Держи ухо востро, Лэйд, вот и все. Как знать, может, это безобидный озноб, а может… Ладно, неважно. Так вот, по поводу этого твоего Вудмана… – Нет уж, постой. – Лэйд твердо покачал головой. – Ты сказал, Бредбедл уже выбирался на поверхность и вы с ним мило поболтали. Когда это было? – О, задолго до нашего знакомства. Даже до твоего прибытия на остров. Лет тридцать тому назад. – Ну и что случилось в Новом Бангоре тридцать лет тому назад? Торп заколебался. Его высохшие пальцы неуверенно заерзали на подлокотниках, глаза обрели цвет выбеленной океаном гальки. Как это интересно – колеблющийся Бенджамин Торп… А ведь он не колебался даже тогда, когда угодил в нору морлоков, подумал Лэйд, ощущая колючую наледь на легких. Он просто шел в темноте и хладнокровно разил их своей шпагой, одного за другим, а тут… Торп сдавленно усмехнулся. – Одна старая история, – пробормотал он. – Не хочу утомлять тебя ее хитросплетениями, поверь, их было достаточно для того, чтобы свести с ума даже пожилого паука. – Ты тоже в ней участвовал? – На правах второстепенного персонажа, – Торп улыбнулся, – хотя, видит Бог, предпочел бы остаться в стороне от всего происходящего. Некоторые даже считают, что я сыграл во всем этом не последнюю роль, но я, как джентльмен, всегда возражал против этого. Всего лишь счастливое стечение обстоятельств, не более того. – Но ты никогда не… – Не рассказывал об этой истории? Верно. И сейчас не горю желанием. Это была скверная история, уж можешь мне поверить, скверная история, которая могла обрести очень паршивый конец для всех нас, вне зависимости от того, кем мы себя воображаем – каторжниками, охотниками или Его игрушками… Как видишь, все обошлось. Мы живы, а наш термитник, как и прежде, самый неприступный термитник в мире. Лэйд сделал несколько неглубоких размеренных вдохов. Обычно он делал такие перед схваткой, чтобы собраться с духом, уняв дребезжание страхов и сомнений, но сейчас… Сейчас ему нужно было привести в порядок мысли. – Но если… – Нет, – глаза Торпа мягко сверкнули, – нет. Исключено. Эта история не повторится в будущем. – Но Бредбедл!.. – Уверен, старому негодяю просто стало скучно на дне морском, вот он и… – Дело не только в нем, Бенджи. Не только в старом чудовище, которое вдруг решило выбраться на свет Божий. В последнее время я все чаще ощущаю вокруг себя нечто… необычное. Торп нахмурился. – Звуки? Запахи? – Нет. Ничего конкретного. Просто… Как если бы тени, лежащие на стенах домов, начали бы танцевать и изгибаться, оказавшись на самом краю зрения. Стоит перевести на них взгляд, как они благопристойно замирают, но едва лишь расфокусируешь его, уведешь в сторону… А еще эти чертовы фонари… – Что такое с фонарями? – Полюбуйся! – Лэйд махнул рукой в сторону окна, за которым, раз за разом погружая Хейвуд-стрит в сумерки, мигали пять газовых огней. – Конечно, фонари – это ерунда, всего лишь какой-то сбой, но… Черт, от этого мигания у меня скоро сделается мигрень! Будто мало мне обычных забот, мерзавца Вудмана, всего прочего… Торп взглянул на мигающие фонари, в его глазах замерцали отраженные газовые вспышки. – Так-так… Напоминает фонтан «Танцующие огни» во Флоренции. – Гаснут и тухнут, видишь? И так целую ночь напролет. – Это выглядит как… как мигающие фонари. Лэйд нетерпеливо кивнул: – Да, черт возьми. Но в последнее время вокруг меня становится слишком много мигающих фонарей. Они словно… – Словно пытаются подать тебе знак? Лэйд не глядя налил себе еще вина. Несмотря на землистый привкус и легкий осадок на языке, вино приятно охлаждало разгоряченное и порядком пересохшее горло. – Да, – неохотно произнес он, сделав два осторожных глотка. – Точно Он своими семафорными огнями пытается что-то мне подсказать или от чего-то предостеречь. Конечно, это может быть случайностью, но… Я помню, о чем ты предупреждал меня много лет тому назад. Левиафан – это не сказочный дракон, сказал ты, Его опасность не в острых зубах и не в огненном дыхании. Его истинное оружие – это случайности. Именно из случайностей Он сооружает самые страшные ловушки. Но это… Если это ловушка, она слишком хитра для меня. А если предостережение – слишком туманно. – Ты пытался расшифровать эти вспышки? – спокойно уточнил Торп. – Битую неделю. Это не азбука Морзе, это ни одна из прочих известных мне азбук и кодов. Однако сигналы повторяются. Присмотрись. Каждый из фонарей выдает определенное количество вспышек каждую минуту. Это ведь должно что-то значить? Или… Черт. Если Он – повелитель случайностей, это ведь не значит, что обычных случайностей в Новом Бангоре не осталось вовсе, верно? Может, я просто сам старательно свожу себя с ума, видя знаки там, где их никогда не было… Вина? – Благодарю, – Торп покачал головой, – не сейчас. Лэйд нахмурился, ощущая укол тупой булавки в основание черепа. Не беспокойство – пока еще, – лишь легкое недоумение. – Я думал, ты любишь пино-нуар. – В моем возрасте приходится советоваться с доктором, даже если хочешь пропустить чашку чая, – усмехнулся Торп, – но благодарю за намерения, вино и в самом деле отменное. А теперь, будь добр, поведай мне, какую роль визит мистера Бредбедла сыграл в истории твоей войны с Орденом. – Связь здесь зыбкая, но в глазах старика Вудмана она крепче швартовочных канатов, – пробормотал Лэйд. – Дело в том, что мистер Бредбедл – не очень-то церемонная особа. Его визит сопровождался некоторым количеством разрушений и жертв. Торп вздохнул: – Он бывает несдержан, я знаю, но сам по себе кроток, как ягненок. Если ты не нападаешь на него первым, он и волоса с твоей головы не уронит, это понимает всякий уважающий себя охотник. – Одним из погибших был некий Ледбитер. Профессор мистических наук, маг-самоучка, мнящий себя охотником, он тоже состоял в Ордене, мало того, приходился доверенным лицом Вудмана. – Тебя обвиняют в его смерти? – Нет, орденоносные болваны не настолько глупы, чтобы предъявить мне обвинения, но я отчетливо слышу, как скрипят их зубы, стоит им только меня увидеть. Кажется, они подозревают, будто я нарочно не пришел на помощь Ледбитеру, позволив Бредбедлу с ним разделаться, устроил месть чужими руками. После этого, как ты понимаешь, отношения между мной и Орденом, прежде неприязненные, сделались ледяными. Торп вздохнул и некоторое время массировал пальцами дряблые веки. – Дьявол со всеми вами, – пробормотал он. – Даже полуграмотные каторжники, которых мой приятель полвека тому назад отправлял на Тасманию, и то понимали, что междоусобная вражда ни к чему не приводит, лишь облегчает работу надсмотрщику, а вы… Лэйд кисло улыбнулся в ответ. – В тот день, когда узники Нового Бангора подпишут вселенский пакт о сотрудничестве и примутся работать сообща, я надену шляпу, возьму прогулочную трость – и вновь отправлюсь прочь отсюда по морскому дну. Видишь ли, я знаю, чем заканчиваются подобные истории. Чем они обречены заканчиваться. – Клуб «Альбион»? – Клуб «Альбион», Бенджи. Ты и сам знаешь, Его Величество Левиафан Первый – неважный хозяин, но отменный тюремщик. Он может сколь угодно долго глядеть на наши забавы, позволяя любые выходки и фокусы, но чего Он не терпит, так это сговора. Если Он узнает, что несколько охотников объединились, неважно под каким предлогом, наказание будет неотвратимым и страшным. Серые глаза Торпа сверкнули – не так, как сверкает начищенное серебро, скорее мягким блеском потертого алюминия. – Но я же рискнул взять тебя в ученики? Глава 3 Лэйд кинул в рот консервированный гриб и жевал его до тех пор, пока не растер в безвкусную солоноватую кашицу. – Весьма опрометчивый поступок с твоей стороны, не так ли? Черт, подумал он, для человека, вооруженного авторитетом и благоразумием Бенджамина Торпа, это была выходка сродни необъяснимому чудачеству. Человек, считающийся – и не без оснований – одним из самых уважаемых и старейших специалистов по оккультному ремеслу, принял в ученики сопляка, не имеющего за душой ничего, кроме репутации. Да и та, позвольте заметить… Торп спас его рассудок при помощи «Большой поваренной книги Хиггса» – и это было проявление скорее христианского милосердия, чем спокойной, выверенной, как механизм мерцеровских часов [38] , рациональности. Спас, не потребовав вознаграждения, чтобы раствориться бесследно, – следующие пять лет их жизни чертили витиеватые, сложные, но ни разу не пересекающиеся линии. И если линия самого Торпа походила на идеально просчитанную и очерченную кривую, ползущую по графику согласно сложным расчетам, его собственная представляла собой хаотическую комету, то и дело норовящую выбраться за очерченные рамками пределы. Напрасно он часами листал «Большую поваренную книгу Хиггса», пытаясь искать в ней тайные ключи и подсказки, разными хитроумными способами сочетая слова. Мистер Хиггс ничего не мог ему предложить в этой области. Его спаситель и благодетель, он оперировал исключительно кулинарными материями, рецептом борьбы с Левиафаном он поделиться не мог, а крокеты из омаров были явно неподходящим оружием в этом бою. Левиафан, проклятое неуязвимое чудовище… Чудовище, страшилище, хищник… Хищник! Вот оно, мелькнуло в его воспаленном сознании, утомленном бесконечными рецептами тяжеловесной британской кухни и чувством беспомощности. Да, в этом ему определенно почудился выход… – Ты был уважаемым специалистом своего дела, Бенджи. Человеком, ко мнению которого прислушивались даже убежденные скептики и закоренелые кроссарианцы. А я… Мне пришлось до многого доходить своим умом, порой впотьмах, немилосердно разбивая лоб об углы. Ты вручил мне книгу, но ровным счетом ничего не объяснил насчет того, что меня ждет. – А что я мог объяснить? Лэйд, мой мальчик, отныне ты во власти чудовища, у которого нет ни формы, ни имени, но которого мы между собой договорились называть Левиафаном. Оно управляет материей и временем, но устроено так сложно, что ни один из ныне живущих, за исключением китобоев, так и не смог сообразить, что оно такое и чего от нас хочет. Отныне у тебя нет жизни, потому что ты более себе не принадлежишь. У тебя нет надежды вернуться, ты заперт в месте, которое не существует во всех смыслах одновременно. И весь остаток жизни ты будешь развлекать чертово чудовище, изумляясь, ужасаясь, отчаиваясь и медленно сходя с ума. Кстати, если ты чувствуешь душевную слабость, будет лучше, если ты умертвишь себя сам, собственноручно, не причиняя хлопот всем нам. Видишь ли, людей, в душе у которых зияет незакрытая рана, Он обычно превращает в монстров себе на потеху. Так? – Можно подумать, скажи ты так, я бы отказался от своей мысли сделаться охотником. Черт, в этом городе прорва охотников. Одним больше, одним меньше – велика ли беда?.. Торп с улыбкой покачал головой. – В этом городе уйма людей, считающих, будто им ведомы Его планы или они могут столковаться с Его слугами, но мало кто из них осмеливается вслух именовать себя охотником. Боятся навлечь на себя Его гнев, полагаю. Вот почему в этом городе великое множество мистиков, демонологов, спиритов, друидов, магнетизеров, мастеров оккультных наук, розенкрейцеров, шаманов, метафизиков, гностиков, витуалистов, тайноведов, алхимиков, эзотериков, антропософов, каббалистов, мартинистов… Но нет, тебе непременно надо было сделаться охотником!.. Лэйд хмыкнул. – Мечта детства. Знаешь, в школе мои сверстники упивались Рэндсом, Уитакером и Кингстоном, но я всегда презирал столь легкомысленное чтиво. Нет, сэр, если я что и держал на своей полке, то только солидные книги вроде «Винтовка и гончая» или «В сердце Африки». Так что, когда мне доводилось пробираться топкими улочками Саутварка, с увесистой дубовой веткой в руке, я воображал себя не сэром Ланселотом, никчемным болваном с жалким мечом, а по меньшей мере мистером Сэмюэлем Бэйкером [39] , ищущим добычу в пересохшем русле могучего Нила с верным винчестером наперевес… В прошлой жизни, в Англии, ему так и не довелось стать охотником. Он никогда не стрелял уток в Сомерсете и не выслеживал зайцев на лугах Корнуолла. Юношеский азарт вкупе с тщеславием быстро увлекли его из воображаемых прерий и сумрачных лесов в другой мир, в котором царствовал свет софитов и шелест театрального занавеса. Но здесь… – Значит, ты вообразил, будто Новый Бангор – это твои личные охотничьи угодья. – Если я кого и мечтал убить, так это самого Левиафана. Всадить серебряную пулю Ему меж глаз. Честно сказать, первые пять лет в Новом Бангоре только эта мысль и удерживала меня от безрассудств. Увы. Старое чудище всегда было слишком осторожно, чтобы показаться мне на глаза. Я никогда не видел его размытого силуэта в ядовитом смоге Коппертауна, не встречал отпечатков лап на брусчатке в Миддлдэке, не слышал эха Его воя в каменных лабиринтах Олд-Донована… – Некоторые старики поговаривают, Его иногда можно увидеть в бухте, – вставил Торп, не скрывая легкой улыбки, – мол, иногда, раз в тысячу лет, если ночь безлунна, Он поднимается к поверхности и приоткрывает глаз. И каждый, кто заглянет в него, сойдет с ума, даже если до этого уже был безумен. Лэйд вяло хмыкнул. – Оставь эти сказки зеленым соплякам, Бенджи. В свое время я три ночи подряд проторчал с заряженным ружьем на крыше какого-то полуразложившегося склада в Лонг-Джоне, но не могу похвастаться даже тем, будто видел кончик Его усов. Единственное, что мне довелось лицезреть, – брачный танец исполинских нингенов, гигантских кальмаров с человеческими лицами, способных в порыве страсти раздавить колесный пароход… – И ты решил устроить охоту на Его отпрысков, раз уж тебе не довелось приколотить голову самого Левиафана к охотничьему щиту в своей гостиной? – В ту пору у меня и гостиной-то не было. Но да, позыв был именно такой. Не в силах всадить пулю в Его голову, я видел спасение в том, чтобы изничтожать Его отпрысков, смутно надеясь, что это даст мне возможность рано или поздно поквитаться и с Ним. Торп кивнул. – Многие с этого начинают. Немногие доживают до того момента, когда понимают – это совершенно бессмысленное занятие. Но ты… – Я прикончил чертову прорву чудовищ, – согласился Лэйд, – самых разных. Некоторые из них были мне смутно знакомы – Он вытащил их из мрачной европейской мифологии. Другие были чертовски непривычны, Он создал их из кровожадных полинезийских легенд. Третьи… Черт, третьих Он, верно, позаимствовал из тех темных чуланов на задворках сознания, в которых человечество хранило страхи еще в древние времена, предшествующие цивилизации. Я убивал их, хладнокровно и жестоко. Банши, ярри, бонаконы, сквонки, морлоки, туреху, визлы, шугские обезьяны, кофгоды, танифа, змеелюди, гриндилоу, стриксы, эттины, понатури… И это, черт возьми, была самая безумная охота на свете. У меня не было ни арсенала, ни знаний об их повадках, ни умения находить следы, одна только клокочущая в крови тигриная ярость. И до поры до времени она заменяла мне все остальное. Торп поджал губы. – До меня доходили слухи о твоей… охоте. И, знаешь ли, куда чаще эти истории напоминали полицейский протокол, чем элегантные охотничьи рассказы Энтони Троллопа. Ты был несдержан, неумел, небрежен и безрассуден, ты отчаянно рисковал и просто чудом не закончил свои дни в очередной норе. Да, подумал Лэйд, просто чудом. Сперва он осмеливался бить дичь только там, где чувствовал себя уверенно, в сырых подворотнях Клифа и пустырях Лонг-Джона, но постепенно, очень медленно, стал расширять карту своих охотничьих владений, включая в них шумные грязные улочки Шипси, ревущие фабричные громады Коппертауна, холодные серые кварталы Майринка… В них тоже водилась дичь, и тоже смертельно опасная. Маэро, гримы, акефалы, аванки, пиктские звери, боггарты, тролли, селениты, маэхау, тупуа, копуваи… Чаще всего он выискивал добычу сам. Даже укрощенное, его тигриное чутье поднимало тревогу, обнаруживая определенные знаки, обычно незаметные человеческому глазу. Царапины определенной формы на брусчатке, неуместные запахи, странные звуки… Бывало, его нанимали другие – жители Нового Бангора или такие же узники, как он сам. Они не всегда видели угрожающую им опасность, зачастую лишь смутно ощущали ее, но он почти всегда, не раздумывая, брался за такую работу. Денег в ту пору у него почти не водилось, и всякая монета была на вес золота. Он находил свою добычу. Убивал. Получал награду, если такая полагалась. Или спешил убраться прочь, зажимая кровоточащие отметины, прежде чем на улице объявятся негромко шипящие черные локомобили Канцелярии. Охотничья удача – штука переменчивая и ненадежная… Он работал без изысков, зачастую неаккуратно или по-варварски грубо – иначе не умел. Бесцеремонно вторгался в те сферы, куда лучше было не заглядывать, даже имея приглашение, не замечал очевидных знаков и следов, вызывал раздражение у существ, которых лучше было бы не злить… И все же он учился. Медленно, понемногу, щедро платя собственной кровью за неудачи и ошибки, но каждый день, который не убивал, делал его сильнее, позволяя накапливать драгоценные крупинки опыта подобно тому, как пылинки золота накапливаются в лотке золотоискателя. Он начал замечать вещи, которых не видел изначально, пристально наблюдая за добычей. Странные закономерности, которые прежде казались ему несущественными. Призрачные знаки и растворенные в воздухе намеки… Хлопотная пора, наполненная тяжелой, опасной, выматывающей работой. Он был доволен собой, несмотря на растущее количество шрамов на предплечьях и скверные воспоминания, которые удавалось приглушить лишь после трубки выкуренной чешуи и хорошей порции рома. Он думал, что движется в правильном направлении, но… Это не было движением. Он осознал это как-то на рассвете, сидя возле костра, тщетно пытаясь очистить пиджак от крови, или желчи, или ихора – или что еще за дьявольская смесь текла в жилах убитого им чудовища. Это было циркуляцией на одном месте вроде той, что вынужден описывать корабль с поврежденным рулем. Бессмысленным маневром, которому он отдал несколько лет жизни, но который ни на дюйм не приблизил его к спасению. Он пять лет учился находить и уничтожать чудовищ, ежеминутно рискуя, но ни на йоту не приблизился к пониманию того, что такое Левиафан и где Его искать. Не обнаружил ни тайных пружин, ни скрытых течений, не познал законов и правил… Он все еще был безоружен перед Его лицом, так же как и в день, когда впервые ступил на землю Нового Бангора. Безоружен, порядком истощен – и стал на пять лет старше. Впустую потраченное время. * * * – Ты прав, Бенджи, это было никчемное ребячество. Я просто искал выход для своей ярости, и Он охотно мне его предоставил, надеясь, верно, что я рано или поздно издохну с распоротым животом или попросту рехнусь, поняв всю безнадежность своей затеи. – Но ты остепенился. Да, подумал Лэйд, я остепенился. Удар был жесток – на несколько месяцев он погрузился в глубокую меланхолию, от которой не помогал даже старина Хиггс. В то время он, казалось, сам напропалую язвил сарказмом, втыкая в его порядком потрепанную тигриную шкуру ядовитые дикобразьи иглы. «Не обязательно быть пастухом, чтобы суметь приготовить пастуший пирог, равно как не требуется быть охотником, чтоб подать на стол „шотландского вальдшнепа“ [40] ». Черт, невеселое было время. Он накачивался джином в Шипси, но приходил в себя с раскалывающейся головой и щемящим ощущением пустоты в душе. Иногда он обнаруживал на себе раны, происхождение которых сам не мог вспомнить, отпечатки невесть чьих зубов и причудливой формы ожоги. Он чуть было не пристрастился к рыбному зелью, но вовремя бросил, с ужасом обнаружив намечающуюся на шее чешую. Ему нужен был новый план. Новое направление. Он понял, в чем заключалась его ошибка. Только круглый дурак, пытаясь извести яблоню, уничтожает сыплющиеся ему на голову плоды вместо того, чтоб выкорчевать корень. Он и был круглым дураком, помешавшимся на своей охоте, забывшим о том, что всякой практике должна предшествовать теория. Все это время он палил вслепую, не имея возможности прицелиться, почти ничего не зная о том, как устроены эти существа, каким законам и течениям они подчиняются, какие центры гравитации управляют их существованием. Он все еще не знал, что такое Левиафан. Он раз за разом пытался выходить на бой против существа, которое создало Новый Бангор, являясь его верховным судьей, архитектором, палачом и бургомистром, почти ровным счетом ничего о нем не зная. Да, он успел набраться кое-каких знаний во время своей беспорядочной охоты, но эти знания были отрывочны и скудны, отдельные лоскуты, из которых никак не сшить холста… Нужно менять охотничью тактику, понял он. Повзрослеть, набраться ума. Прекратить палить на всякий звук и метаться по джунглям, точно одержимый дикарь. Ему нужен новый Лэйд Лайвстоун, более благоразумный, более терпеливый, более выдержанный… Это было непросто – тигриные манеры не укрыть под костюмом, – но пять лет непрерывной охоты научили его сдержанности. Он стал спокойным, хладнокровным хищником, привил себе хорошие манеры и умение держаться в обществе. Он умел работать с публикой, выглядеть респектабельным, внушать доверие – пока не превратился в дикого зверя, одержимого проклятым Левиафаном. Пора было вспоминать эту школу. Только сопливый глупец, воображающий себя охотником, отправляется в лес в гордом одиночестве с ружьем на плече. В лучшем случае его добыча – дюжина костлявых перепелок или пребывающая в почтенном возрасте утка. Охотники, обоснованно считающие себя профессионалами, работают сообща, слаженными партиями. У них есть разведчики и загонщики, носильщики и псари, они не блуждают вслепую, полагаясь на удачу, вместо этого планируют каждую охоту, как военную операцию. Ему нужна группа. Он тщательно отбирал кандидатов, безжалостно отсеивая шаманов, самозваных колдунов, виталистов и доморощенных метафизиков. Ему нужны были люди, наделенные здравым трезвым умом, а не отравленные Его ядом мечтатели, уверенные, будто могут загнать Его в прокрустово ложе своих фальшивых наук и никчемных магических школ. Ему нужны были такие же люди, как и он сам. Пусть их будет несколько, сообща они смогут выработать план, ясное видение того, что такое Левиафан и что человек может Ему противопоставить. Время охотников-одиночек прошло, как прошло время беспорядочной пальбы, отныне они будут использовать хитрые капканы или смертоносный яд – едва только поймут, какая сила им противостоит и как она устроена… Долгое время у него ничего не получалось. Люди, к которым он обращался, смотрели на него с нескрываемым ужасом, а бывало, что и грозили оружием. Это была новая для него работа, непривычного свойства, требовавшая совсем не тех навыков, которые он заработал за предыдущие годы, выслеживая и уничтожая кровожадных Левиафановых отпрысков. Она требовала искусства дипломата, а не охотника. Ему нужно было уговаривать, обнадеживать и утешать смертельно перепуганных или сбитых с толку людей, но иногда этого было мало, иногда приходилось лгать и запугивать, иногда… Ему пришлось вспомнить кое-что из прошлой жизни. Может, он не был великим мастером, но он, черт возьми, умел работать с публикой, и делал это профессионально. Он собирал полные залы и брал по двадцать шиллингов за индивидуальные номера. Он знал, как устроен грубый и нелепый механизм человеческой души, который достаточно смазать в некоторых местах, чтобы повернуть в нужную сторону… Ему удалось собрать небольшую группу людей, сплотить их и создать подобие отряда. Своего отряда. Истощенные, уставшие, подозревающие друг друга и сами себя обрекающие на мучения, они были скверными охотниками, но они приняли придуманные им правила игры. Они попытались создать гипотезу того, что такое Левиафан и где могут находиться точки Его слабости. Он еще не знал, на что обрекает своих невольных соучастников… Всемогущий Левиафан не испепелил их пламенем за дерзость, как потом болтали некоторые досужие сплетники, вхожие в оккультные круги. И не разорвал в клочья. Он даже не лишил никого из них жизни. Может, он даже не заметил всех их отчаянных усилий, просто его древнее тело, спящее миллионы лет в колыбели меж складками реальности, непроизвольно шевельнулось – и этого было достаточно, чтобы все они, самоуверенные охотники, опрометью бросились прочь, испытывая смертельный ужас. Снова не то. Он снова выбрал неверное направление, сжигая и так не бесконечные силы. Потерял время, потерял направление, вновь ощутил себя пушинкой в гигантском зеве Левиафана… Он снова что-то упустил, что-то не принял во внимание, позволил Ему сбить себя с толку. Возможно… Да, понял он, мне попросту не хватило знаний. Не тех, что можно добыть, бесцельно шляясь по улицам или бессистемно охотясь в попытке выместить свою злость, не тех, что можно купить на три пенса или выиграть в кегли. А тех, что можно добыть только путем многолетнего, систематического, основательного исследования. Лишенный знаний, весь его опыт не стоил и гроша, а всякая попытка оказывалась бессмысленной уже в тот момент, когда приходила в голову. Новый Бангор – не мифическое чудовище, которое можно сразить одним хорошим ударом, не невидимый дракон, в пасть которого, улучив момент, можно всадить копье, поразив насмерть. Чтобы найти средство против него, он должен понять границы его полномочий, принципы устройства, сущность, слабости и страхи… Он должен изучить его, пристально, не упуская ни одной мелочи, как изучают самую зубодробительную на свете науку. Превратить этот пласт безумия в научную дисциплину и планомерно штурмовать ее, выискивая крупинки знаний, формируя из них нечто целостное… Он попытался взяться за дело с новыми силами в свете открывшегося ему понимания, и почти тотчас ощутил глухое отчаяние. Этот город неохотно раскрывал свои секреты, даже самые невинные. Он, как и прежде, не знал великого множества вещей о Новом Бангоре, и все эти вещи приходилось постигать, выцарапывая у проклятого города. Вынюхивать, разрывая великое множество обманчивых призрачных вуалей. Находить на дне, ныряя на головокружительную глубину, надеясь, что воздуха и в этот раз хватит, чтобы вернуться назад… И даже добытые таким трудом знания часто оборачивались никчемной пустышкой, разваливающейся в пальцах гнилушкой. Знания мало добыть, нужно найти им место, ловко встроив в общую целостную и непротиворечивую систему, соскрести с них налет, только тогда они сделаются ценны. Знания, добытые наспех и небрежно, ничуть не помогали в его работе, наоборот, висели мертвым грузом, стесняя рассудок и загромождая память. Через некоторое время он с ужасом понял, что его работа в этом направлении движется не просто медленно – непостижимо лениво. Безумный мир, выстроенный древним созданием на костях из немыслимых парадоксов, противился изучению. Каждое драгоценное зернышко знания, найденное в пыли и заботливо отряхнутое, стоило ему огромных потерь времени или чудовищного напряжения сил. Бывало и так, что он тратил изрядные запасы того и другого, не получая ничего в ответ – просто потому, что выбрал неверное направление или неурочный час. Дьявольская наука, которую невозможно постичь, если сам сохранил здравомыслие. Он ощущал себя человеком, пытающимся самостоятельно выучить тригонометрию по этикеткам с винных бутылок. В какой-то момент он почти было сдался, почти позволил себе опустить руки и принять неизбежное, но… Его Величество Левиафан, владыка случайностей. Именно в этот момент Он нажал какие-то скрытые пружины, а может, пружины нажались сами собой и… – А ведь ты тогда сумел меня удивить, Бенджи. – Кто? Я? – Серые глаза насмешливо сверкнули. – Когда? – Когда заявил, будто яблочный крамбл можно готовить без корицы! – Лэйд фыркнул. – Когда заявился ко мне, точно Мефистофель, сделав предложение, от которого мне оставалось только выпучить глаза. – Не преувеличивай. Я всего лишь предложил взять тебя в ученики. Старая добрая британская традиция цехового мастерства, не более того. Лэйд мысленно усмехнулся. С тем же успехом можно представить, как Моисей сходит с небес на землю, чтобы предложить тебе махнуть порцию шотландского двойного яблочного крепкого где-нибудь за углом… Бенджамин Торп. Нельзя сказать, чтоб это имя было широко известно в Новом Бангоре, – по крайней мере, его легко могли затмить и любимец публики актер Кирл Беллью, неподражаемо сыгравший Шерлока Холмса, и мисс Октавия Хилл, неистовая защитница обездоленных рабочих, и даже тот малый с роскошными усами, лик которого можно было найти на упаковке столовых галет стоимостью в один пенни. Однако те люди, которые по каким-то причинам знали его имя, предпочитали произносить его негромким, немного приглушенным тоном, что само по себе могло служить наилучшей рекомендацией в некоторых кругах Нового Бангора, в которые сам Лэйд еще не был толком вхож. Человек, про которого говорили, что он проник в тайны Левиафана глубже, чем все прочие дармоеды, именующие себя кудесниками и магнетизерами. Человек, которому почтительно уступали дорогу на улице даже кроссарианские жрецы… – Это было щедрое предложение с твоей стороны, ты сам это знаешь. Чертовски щедрое. – Ну, я не обещал спасения твоей душе, всего лишь дал возможность изучать ту науку, которую постигал сам на протяжении многих лет. Лэйд позволил себе смешок. – В этой науке ты был гроссмейстером, Бенджи, я же – невежественным подмастерьем. Между нами зияла пропасть… Знаешь, про тебя говорили, что, если Левиафан однажды утомится от трудов своих и захочет пропустить с кем-нибудь стаканчик перед сном, Он позовет старого Торпа… Торп улыбнулся, его пальцы возобновили движение по подлокотнику кресла, только теперь это была не прогулка, скорее какой-то неспешный старомодный танец, который почтенные джентльмены исполняли лет шестьдесят назад – варсавьен или «Valse à deux temps». – А про тебя говорили, что ты груб и неаккуратен в работе. Ты ищешь боя там, где можно решить все миром. Ты плохо сдерживаешь себя, не замечаешь очевидных вещей и, скорее всего, долго не проживешь. Лэйд ощутил досаду, колючим мхом прорастающую в грудной клетке. – Но ты все-таки принял меня под свое крыло, не так ли? – Верно. Но не потому, что разглядел в тебе что-то выдающееся. Как охотник ты был весьма посредственен. Однако… – Да? – Было кое-то, что заставило меня присмотреться к тебе повнимательнее. Биркам. Лэйд отвернулся, бросив взгляд в окно. Возможно, перед «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа» проедет запоздалый дребезжащий локомобиль, рассыпая из трубы ворохи искр, на который можно будет уставиться, высвободившись на несколько секунд из разговора. Или прошествует очередной китобой, извергающий наполненные глубокой мудростью и оттого совершенно бессмысленные предсказания. Или… Черт возьми, он был бы рад отвлечься, даже если бы причиной стал Те Веке-а-Мутуранги, исполинский осьминог, выбравшийся из океана на берег, чтобы осушить кружку-другую пива в Шипси. Увы. Хейвуд-стрит, несмотря на ранний вечер, была почти безлюдна – как и многие другие улочки Миддлдэка. Гомонящий, клокочущий и непоседливый днем, с наступлением темноты Миддлдэк засыпал быстро, точно старая курица, не утомляя себя ночными кутежами и гулянками. Теперь до самого рассвета улицы будут пусты, разве что ветер всю ночь напролет вяло и без особой охоты возьмется стучать ставнями, которые кто-то позабыл закрыть… Фонари усмехнулись Лэйду, точно пять хохочущих пастей. Как и прежде, они моргали без всякого ритма и системы, вразнобой, но время от времени дружно гасли, погружая изрядный кусок Хейвуд-стрит в пугающую угольную темноту. Чтобы не видеть их, Лэйд отвернулся от окна и обнаружил, что Торп все это время внимательно смотрел на него. Глаза его были серыми, как старый жемчуг. – Биркам… Биркам… – Лэйд потер лоб пальцем. – Прости, что-то не припоминаю. Это не… – Семья Биркам из Редруфа. – Торп заворочался в кресле, заставив пружины неприязненно звенеть. – И брось делать вид, будто ты их не помнишь. Девять человек. Они имели неосторожность заключить договор со Шляпником. И наверняка очень пожалели об этом. – Шляпник! – Лэйду вновь захотелось отвести глаза, лишь бы не видеть фигуры Торпа напротив себя, будто вырезанной из какого-то болотного дерева. – Господь с тобой, Бенджи, не упоминай этого имени всуе. По крайней мере, при мне. Ты же знаешь, что он… Торп слабо улыбнулся. – Об оружье своем, о смелости в битвах беседуют боги, но никто из них другом тебя не зовет – ни асы, ни альвы… Можешь не верить, у меня у самого делалась отчаянная изжога, едва только я видел этого горделивого пингвина, шествующего по улице в своем чудовищном цилиндре… – Шляпник был самодовольным болваном, Бенджи. – А еще – одним из лучших охотников в этом городе, – сухо заметил Торп. – Мы с ним не жаловали друг друга, это верно, но это не значит, что я позволю себе умалять его заслуги. У Шляпника был большой дар. Особенное чутье, которое достается один раз на сто тысяч душ. Он умел чувствовать этот город, возможно, даже тоньше, чем я сам. Ощущать его невидимые струны, запахи, желания… Находить закономерности в случайностях… – И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, – внезапно вставил из прихожей Диоген, – ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади. Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале в Париже и долбили французские вокабулы и французское право и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть… Но на него никто не обратил внимания, и он, горестно проскрежетав шестеренками, удалился прочь. – Да, Шляпник был хорош в деле, – пробормотал Лэйд, поправляя воротник шлафрока, – может, поэтому и вел себя как спесивый сукин сын. Кроме того, мы оба знаем, что хваленое чутье в конце концов его подвело. Шляпник ошибся. Торп кивнул. – Да. Прискорбный случай. Он… – Биркам наняли его, чтобы осмотреть дом. Ничего серьезного, но некоторые следы… Скрип когтей по полу, прочие странные звуки, внезапно нагревающаяся вода в чашках, шевелящиеся ставни… Они решили подстраховаться, и неудивительно, что выбрали его. Мало кому хочется вдыхать ту вонь, что оставляет после своих визитов Большой Шерп, или выметать груды рыбьей чешуи после Сводницы. Чертов высокомерный сукин сын, он покорял сердца тем, что держался как граф, и эта начищенная шляпа давала ему двадцать очков вперед… Но он ошибся. Так вжился в роль великого мага, что забыл про элементарные правила безопасности. Непростительная оплошность для опытного охотника. Он не понял, с какой силой столкнулся, не принял мер предосторожности, не предусмотрел последствий… Произнес не те слова и разбудил сущность, которой не был готов противостоять. – А ты… – Я был выскочкой и дилетантом, никчемным любителем, но в тот день, по стечению обстоятельств, я оказался рядом. И бросился на помощь, хотя имел все причины броситься в противоположном направлении, едва только сообразил, какую силу разбудил несчастный Шляпник. – Ты пришел на помощь, – согласился Торп, – на его счастье. Если что-то в тот день и спасло Шляпника, а также ту никчемную штуку, на которую он обычно напяливал цилиндр, так это простая случайность. И еще толика тигриной самонадеянности, горевшей у меня в груди. Той самой, которую я уже научился обуздывать, но которая нет-нет да и прорывалась наружу обжигающими сполохами пламени. Ни один здравомыслящий человек не зашел бы в дом, в котором бесновалось разбуженное Шляпником существо. Многие охотники не сочли бы зазорным опрометью броситься прочь, усыпая путь защитными амулетами и красной охрой. Будь во мне самом здравомыслия хотя бы на лошадиный волос, я и сам припустил бы в другую сторону, но… Я вмешался. И – благословение небесам! – по чистой случайности сделал все как надо. – Когда я пришел, было уже слишком поздно. Девять человек погибло – самой недоброй смертью, которую только можно вообразить. К тому моменту в живых оставались лишь младший отпрыск из семьи Биркам да сам Шляпник, обгадившийся от ужаса, впавший в паралич и белый, как глина. Он-то хорошо понимал, чем все должно было кончиться… Щеки Торпа побледнели еще больше, приобретя оттенок застоявшейся трюмной воды. – Я… помню, – пробормотал он. – Да, ужасный, ужасный случай… – Не из тех, что захочется вспоминать за рождественским ужином, – согласился Лэйд. – Я толком даже не знаю, что сталось с мальчишкой Биркамом. Кажется, он повредился в уме и отправился в какой-то приют. Неудивительно – после того, что ему пришлось пережить. – А Шляпник? Он так и не объявился? – И не объявится, будь уверен, – мрачно пообещал Лэйд. – Этот случай порядком сбил с него лоску. Говорят, не в силах вынести позора, он удалился от дел, повесил на крюк злосчастную шляпу, забыл про оккультные штучки и доживает свой век, всеми позабытый и брошенный. Но я от всей души надеюсь, что это не так и у старины Шляпника хватило остатков смелости взять пистолет и вышибить свои чертовы мозги на стену! * * * Торп некоторое время сидел молча, с безучастным видом разглядывая подлокотник. Старый, обильно исцарапанный, едва ли он представлял собой значительный объект для наблюдений, но глаза Бенджамина изучали его так пристально, точно тот был вырезан из кости Левиафана. – Шляпник был тщеславным сукиным сыном, – наконец пробормотал он, разомкнув пергаментные губы, – но мне будет его недоставать. Он в некотором роде был памятником эпохи, которую ты почти не застал, но которая мне по-своему памятна. Много еще некрологов я пропустил, пока был в отлучке? – Тебя давненько не было в этих краях, – осторожно напомнил Лэйд, – многие охотники уже повесили гарпуны на крюк, а то и отдали Богу душу. – Старый Гуркх, пожалуй, уже вышел на пенсию, а? Лэйд мотнул головой. – Погиб. Выслеживал выводок гриндилоу, повадившихся лакомиться рыбаками, но наткнулся на танифа. Чертовски крупную особь, судя по всему. Говорят, она была размером с кита и походила на вывернутого наизнанку кальмара. Сожрала Гуркха быстрее, чем он успел вытащить трубку изо рта. – А что Сплетница? – Жива и здорова, но давно отошла от дел. Держит семейный пансион на Карстенс-стрит. Дважды в год по старой памяти присылает мне ежевичные пироги, такие же ужасные, как и прежде. – Йомэн? – Погиб в Скрэпси лет пять тому назад. Иронично, человек, от имени которого вздрагивали все кроссарианцы в городе, был убит уличными головорезами из-за пары новых ботинок. – Король Койл? Плотник? – Первый завязал после того, как кобольды оторвали ему обе ноги. Доживает дни в каком-то грязном углу в Лонг-Джоне, говорят, пристрастился к рыбе и мало кого узнает. А Плотник… Старина на дух не выносил Канцелярию, ты помнишь? Винил ее во всех бедах и подозревал в сговоре с Левиафаном. Но превыше всего он ненавидел полковника Уизерса-Уинтерблоссома. Все мечтал встретить его и поквитаться. Черт, это была какая-то идея фикс… Торп криво усмехнулся: – Да, я помню, Плотник был непроходимо глуп даже для Миддлдэка. Так что с ним? Лэйд собирался съесть еще один маринованный гриб, но, не ощутив никакого аппетита, лишь вяло ковырнул пальцем стол. – Его мечта осуществилась. Он несколько месяцев бился, сооружая одному ему ведомую ловушку, и в конце концов добился своего – полковник попался в его сети. Торп поспешно перекрестился скрюченными подагрой пальцами. – Храни Господь его душу! Лэйд кивнул. – Больше Плотника никто не видел, конечно. Но некоторые булыжники в Майринке, если наступить на них, кричат его голосом, так что в некотором смысле… – Большая Агнесс? – Спилась. – Сир Галифакс? – Сделался торговцем цветами. – Амарант? – Застрелился в июле. Сармат, Ричард Третий, Жаворонок, Дуэнья, Корсиканец, Кузнец, Мачеха… Некоторое время Торп монотонно перечислял имена, неподвижно сидя в кресле. Лэйд отвечал, тоже механически, сухо, отчего возникало ощущение, словно они вдвоем играют в перепись прейскуранта бакалейных товаров. Умер. Умер. Сошел с ума. Умер. Вышел на пенсию. Задохнулся в дымоходе. Умер, умер, пропал без вести… Полфунта зубного порошка, три унции сушеной спаржи, бушель гороха, склянка эликсира для облегчения пищеварения… Он не помнит, подумал Лэйд, наблюдая за тем, как серые глаза равнодушно моргают при упоминании каждого охотника. Не помнит, что Ричард Третий получил свое прозвище после того, как ему чуть было не проломили в пивной голову томиком «Целомудренных и потерянных любовников» Босворта [41] . Что Йомэн обладал роскошным баритоном, а однажды съел на спор целую макрель и после этого как ни в чем не бывало прошел по ровной линии, когда любой другой на его месте уже пучил бы глаза, пуская воображаемые пузыри. Что Плотник был так ловок в фехтовальном искусстве, что при помощи обычной кочерги как-то перебил в одиночку двадцать маэро и выглядел не более уставшим, чем если бы выпил пару пива. Что Дуэнья имела необъяснимую слабость к «темпоральным шлюхам» – бывало, спускала по пять фунтов в месяц на миндальные пирожные и бламанже… Для него это только имена, подумал Лэйд. Старые засечки, нанесенные грубыми железными ножами на каменную шкуру Левиафана, полустертые временем. Потерявшие смысл отметины и навигационные значки. Список был не таким уж длинным, но, подобравшись к концу, Лэйд ощущал себя так, словно перенес две дюжины мешков с мукой, а в горле сделалось сухо, как в старом чулане. Он кашлянул, отчего Торп, погрузившийся в тяжелую задумчивость, вздрогнул. – Братьев оплакивай, милых сынов, родичей близких, в битве погибших! – пробормотал он. – Обоих нас тоже ты, Гудрун, оплачешь, всадников смелых, – к смерти мы близки… Эти люди были хорошими охотниками, но те, что пришли им на смену, наверняка не хуже. Лэйд усмехнулся, но усмешка вышла колючей, режущей кожу. – На смену им приходят люди вроде папаши Вудмана. Уверенные в том, что могут обыграть Его в кости, точно заезжего коммивояжера в пивной. Неудивительно, что Он щелкает их, как орешки. Ледбитер, Блондло, братья Боссьер… Мы с тобой старики, Бенджи. Вымирающая порода. – Они в самом деле так плохи в деле? – Представь себе, не далее как на прошлой неделе у меня в лавке появился неброско одетый господин, спросивший пинту кукурузного сиропа, и не обычного, а непременно «Кукурузного сиропа тетушки Джорджианы». Это значит… На бледных губах Торпа вновь появилась улыбка. – Это значит, что у него неприятности, с которыми он не решается пойти в полицию, чтоб его, чего доброго, не приняли за сумасшедшего, однако еще недостаточно напуган, чтобы отправиться с ними в Канцелярию. Более того, он уже успел обратиться за помощью к кому-то из твоих коллег-охотников и тот, будучи не в силах сам ему помочь по какой-то причине, заботливо переслал его к тебе, точно заказную бандероль, шепнув на ухо нужные слова. Если человек спрашивает «Кукурузный сироп тетушки Джорджианы», это значит, что случай у него странный, но без подвоха, сам по себе он – человек достойный, заслуживающий уважения, а к его делу стоит отнестись со всем вниманием. Консервированные корнишоны «Овощной компании братьев Герт» означают, что случай с душком, клиент или темнит, или чего-то недоговаривает, с ним надо держать ухо востро. А уж если ему требуется фунт ржаной цельнозерновой муки с южных плантаций… – …значит, это наверняка любопытная крыса из ведомства полковника Уизерса-Уинтерблоссома, которой не терпится засунуть нос в твои сундуки. Приятно знать, что ты помнишь старые коды. Торп сделал нетерпеливый жест ладонью. – Помню? Я был тем человеком, который их придумал! Так этот господин получил свой сироп? – Этот господин оказался маркшейдером, горным инженером, нанятым здешним синдикатом для осмотра старых алюминиевых рудников на восточной окраине. Он спускался вниз, в штреки, и составлял подробные карты, иногда часами бродя под землей. Одним прекрасным днем он обнаружил нечто, что сперва показалось ему капризом разыгравшегося воображения. Зыбкие силуэты, крадущиеся за ним в глухих штреках, но мгновенно исчезающие в свете фонаря. Он клялся, что самолично видел оставленные ими на рыхлой земле следы, похожие на человеческие, а еще утверждал, что эти странные существа издают протяжные стоны, которые можно принять за звуки флейты… – Патупаиарехе. – Торп кивнул, ни мгновенья не колеблясь. – Черт, а я думал, что извел их еще много лет тому назад… Пламя в газовом рожке, освещающем кабинет, затрепыхалось и едва не погасло, погрузив все помещение на несколько секунд в пронизанный острыми тенями полумрак, живо напомнивший зловещие каменные штольни и выработки. Лэйду на миг даже показалось, что он ощущает скрип земли под чужими ногами, а воздух в кабинете сгустился, став землистым, липким, тяжелым… Патупаиарехе двигаются осторожно, медленно, почти беззвучно, в тусклом свете фонаря их серые рыхлые тела кажутся мягкими, как глина, но это обманчивое ощущение, любой из них способен раздавить человека в своих объятьях, точно перезревший плод. Дети сырой земли и холодного камня, они могут застыть без движения на многие часы, слившись с темнотой, и не выдавать себя, пока не наступишь на них. А уж тогда – нападают внезапно и без предупреждения. Патупаиарехе не терзают своих жертв, как это делают хищники на поверхности, у них вообще нет пасти, одни только мясистые хоботки, которыми они всасывают сточные воды. Однако едва ли участь застигнутых ими врасплох бедняг делается от этого хоть сколько-нибудь более завидной. Нос будто бы защекотал тяжелый душный аромат вроде того, что царит в логове этих тварей. Запах несвежей плоти, смешанный с холодной сырой землей. Вонь, что издает разлагающаяся в своей норе мышь. Лэйду потребовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил – черт, нет, это всего лишь испорченное масло в подвале. Всего лишь масло и… – Патупаиарехе – это не морлоки, – пробормотал Торп, задумчиво приглаживая пальцем бакенбарды, – они не хищники по своей природе, не ищут человеческого мяса и не имеют привычки выходить на охоту. Но, как и многие Его создания, они могут быть чрезвычайно опасны, особенно для того, кто неосторожно сунется в чертоги, которые они считают своими. Помнишь, как они разделываются с жертвами? – Да. – Лэйд смочил вином рот, почти не ощутив вкуса. – Ты учил меня. Патупаиарехе не убивают добычу. Они ломают ей все кости, сдавливая в страшных объятьях, потом набивают ей полный рот и глазницы глиной, а затем замуровывают где-нибудь в нижних тоннелях под тоннами земли и камня. Незавидная смерть. Несчастные зачастую задыхаются несколько дней в кромешной темноте… – Однажды мы потеряли целую землепроходческую партию под землей. Четырнадцать человек. Кому-то вздумалось отправить их в небольшую экспедицию, чтобы обнаружить пути миграции демонических поездов. Обратно не вернулся ни один. Следующие два дня их искали полицейские с гальваническими фонарями и натасканными собаками – и ровным счетом не нашли ничего. Потом на поиски отправили крыс из Канцелярии, но и те обнаружили только отдельные пятна крови да лохмотья одежды. Лишь на пятый день они соизволили вспомнить про мое существование. – И ты… Торп кивнул, пристально изучая собственные ногти, серые, как столетние ракушки. – Злые дела там свершились, когда наступило печальное утро… – Опять стишки! – страдальчески поморщился Лэйд. – Так ты нашел их? – Не всех, но почти. Патупаиарехе обмазали их агонизирующие тела каким-то раствором и выстроили из них чудовищное сооружение… Возможно, это было что-то вроде алтаря для поклонения мрачным подземным богам, а может, с их нечеловеческой точки зрения, изысканная скульптура, от которой должно захватывать дух… Я пришел слишком поздно, конечно, несчастные жертвы уже задохнулись к тому моменту. Но я смог за них отомстить. Перебил прорву этих негодяев и… Прости, что там с твоим маркшейдером? – Он не придумал ничего лучше, чем обратиться за помощью к Ордену Золотой Зари. Заплатил им четыре фунта стерлингов и получил никчемный амулет-стекляшку стоимостью в два пенни и еще на фартинг – какой-то мази из свинцовых белил, серы и сахарной пудры. Торп фыркнул: – В жизни не слышал ничего глупее! С тем же успехом они могли ему посоветовать вымазаться вустерским соусом и взять в рот веточку сельдерея! Лэйд развел руками. – В этом весь Орден. Они не верят в Левиафана, не собирают кропотливо информацию обо всех Его отпрысках и капризах, как это делали мы с тобой. Они вообще считают ниже собственного достоинства ковыряться в грязи. Куда им! Они витают в сложных материях, проводят умопомрачительные ритуалы. Людей вроде нас с тобой они презирают и считают ремесленниками, порочащими основы благородной профессии. – Ого! – Они видят себя хирургами в сияющих белизной халатах, нас же – средневековыми коновалами, грубыми и неотесанными. Серые глаза Торпа опасно похолодели, приняв оттенок закаленной стали. – Ах, вот как… – По счастью, маркшейдер был достаточно разумен, чтобы обратиться ко мне. Для того, чтоб разобраться с его проблемой, не понадобились ни свинцовые белила, ни хитрые оккультные ритуалы. У меня было средство понадежнее. Лэйд протянул руку и снял с полки резную шкатулку, украшенную неказистым полинезийским узором. Крышка была пригнана так тщательно, что ему стоило немалого труда открыть ее. Внутри обнаружилось фунта два порошка шафраново-ржавого цвета, похожего на крупный песок. Запах от него исходил кисловатый, железистый, но, в общем-то, почти приятный. Торп улыбнулся, кивнув шкатулке, точно старому знакомому. – Красная охра. Ну разумеется. * * * – Красная охра, – подтвердил Лэйд. – Неизменно надежное средство, когда речь заходит о патупаиарехе, понатури, туреху, ваируа, маэро, копуваи, кикокико, танифа, тупуа и прочей дряни, что выбирается на поверхность сырыми темными ночами. Все эти отродья боятся красной охры как огня. Хватило всего трех унций, чтобы заставить тварей убраться прочь, испуганно вереща. Впрочем, парочку наименее проворных все равно пришлось застрелить… Торп рассмеялся. – Эта штука никогда меня не подводила. Полли называют ее «коковаи». Для хорошей смеси нужны два стоуна каолина, стоун хорошей пережженной земли без примесей, пять унций окиси железа… – …и четыре фунта свежего акульего жира. Я знаю. Это зелье приготовлено по твоей рецептуре, Бенджи. Как и многие другие вещи, которые я все еще использую в работе. – И стоит под рукой, как я погляжу. Ты всегда был прилежным учеником. – Нет, не всегда, мы оба это знаем. Я был скверным учеником. Особенно поначалу. Не доверял твоим зельям и декоктам, с пренебрежением относился к амулетам и магическим формулам. Я был нетерпелив и зол, как ребенок с игрушечным револьвером в руках, тебе потребовалась уйма времени, чтобы вбить хоть толику науки мне в голову. Это была хорошая наука. Она спасла мне жизнь и рассудок – ты спас. Глаза Торпа быстро заморгали, но не увлажнились, как это бывает у стариков, остались сухими, разве что совсем немного затуманились. – Ну, будет тебе… «Коковаи» – превосходное средство, но никогда не доверяй ей безоглядно свою жизнь, это отнюдь не панацея. – Совершенно верно. – Лэйд серьезно кивнул. – Красная охра – превосходная штука против тварей, которых Он вытащил из мрачной и сырой полинезийской мифологии. Против их европейских и английских собратьев она не смертоноснее зубного порошка. Однажды я попытался сыпануть красной охры в пасть баргесту – и тот едва не перекусил меня пополам. Торп негромко рассмеялся. Звук вышел скрипучий, не более мелодичный, чем скрип оконной ставни на ветру. – Ох, Лэйд, мой милый Лэйд. Даже если ты купишь костюм от Кальвино за двадцать фунтов, под ним и то проступят тигриные полоски. Ты и в обучении был таким – отбрасывал все, что не казалось тебе важным, практичным. Изучал лозу, но не корень, если так можно выразиться. А ведь я уверен, что рассказывал тебе старую полинезийскую легенду о сотворении мира. О том, как были разъединены Ранги и Папа, Отец-Небо и Мать-Земля, о том, как на свете появилась «коковаи», красная охра, и отчего ее так боятся многие хищные твари… – Ты рассказывал мне много полинезийских легенд, Бенджи, – уклончиво отозвался Лэйд, – я не вспомню и половины. Про Руамоко, божество вулканов, который так и не родился и обречен тысячелетиями сотрясать земную твердь толчками, не в силах выбраться из утробы матери. Про трудолюбивого рыбака Кайтангату, который женился на богине-людоедке Фаитири, что поймала сетями и сожрала его родню, а позже ослепла – из-за того, что полакомилась рыбой, пойманной на крючки, сделанные Кайтангатой из костей несчастных. Уж не обижайся, но я не великий ценитель такого рода преданий. Как по мне, от легенд полли разит горелым жиром не меньше, чем от их кухни. – В тебе опять говорит тигр, не джентльмен, – произнес Торп, не скрывая горечи. – Нельзя изничтожать тварей, не зная, какие силы вырвали их из недр клокочущего варварского подсознания. Кроме того, это очень занятная легенда, история о великой любви и великом предательстве… Что ж, я расскажу тебе ее позже, если выдастся время. Кроме того, меня беспокоит твой легкомысленный настрой. Существа из полинезийских верований могут выглядеть не так внушительно и грозно, как твари из старых британских и европейских легенд, которых Он пригрел у себя на груди, – змеелюди, аргопельтеры, ярри, кинокефалы, татцельвурмы, гоблины, – но стоит зазеваться… – Не так давно мне встретились брауни, – вставил Лэйд. Глаза Торпа округлились. – Брауни? Крошки-домовые? Ты шутишь? Я думал… – Я знаю. Мы с тобой всегда думали, что это миф, россказни пьяных стариков, но вообрази себе, я видел их собственными глазами! – Досадно, что я сам их никогда не встречал, было бы любопытно. Какие они? – Прелестный маленький народец, тебе бы они понравились, – усмехнулся Лэйд. – Вообрази себе, обожают чай. Что до всякого рода адских исчадий… Не хочу, чтобы кто-то упрекнул старого Чабба в колонизаторских замашках, но, как по мне, полинезийские отродья и вполовину не так опасны, как старые добрые британские. Не умаляю мифологию полли, она проникнута дрянными кошмарами ничуть не в меньшей степени, чем наша собственная. Кроме того, там гораздо меньше пресного, как старые сухари, морализаторства. Но если судить об этом с точки зрения охотника… – Неси это гордое бремя, от юности вдалеке! – провозгласил Торп, не скрывая усмешки. – Забудешь о легкой славе, дешевом лавровом венке [42] ! – Я предпочел бы схватиться со стаей патупаиарехе, имея один лишь перочинный нож с лезвием в три дюйма, чем связаться с банши, способным вывернуть человека наизнанку, как перчатку, и натянуть на церковный шпиль вместо флага. – Если я за что и спокоен в лавке, так это за запасы самоуверенности. Судя по всему, их хватит еще года на три, даже если тебе вздумается отпускать каждому покупателю фунта по три. Я знал многих охотников, которые погибли или были искалечены только потому, что не восприняли всерьез здешнюю… фауну. Держи с ней ухо востро, Лэйд! – Вот уж кто никогда не доставлял мне хлопот. А я видел это зверье во всех видах, уж можешь мне поверить. – Да ну? Торп прищурился, немного наклонив голову. Для человека несведущего это движение показалось бы невыразительным, едва заметным, но Лэйд знал, что оно сродни помахиванию дуэльным пистолетом. Были вещи, которых Бенджамин не терпел, – консервированная фасоль, регтайм и самодовольство. – Как насчет капуваи? Лэйд небрежно пожал плечами. – Примитивные собакоголовые хищники с чертовски неприятными зубами. Они так трусливы, что при виде охотника стараются поскорее удрать. – Только поодиночке. В стае они делаются яростны, как голодные демоны, мало того, не боятся ни огня, ни выстрелов. Однажды я видел, как они сожрали в мангровых зарослях патруль из пятерых вооруженных морских пехотинцев, оставив одни только истрепанные подошвы сапог. Лэйд скривился. – Мне не потребовалась бы даже охра, чтобы избавиться от них. В свое время я перебил прорву этих тварей при помощи бочки бараньего жира, мешка хороших гвоздей и… – Вот как. А что по поводу маэро? Длинноволосые лесные отродья, почти не спускающиеся с деревьев, но делается не по себе, когда думаешь, на что способны их длинные когти… Клянусь, однажды я видел человека, разделенного вдоль так ловко, будто его рассекло невидимой струной! – Маэро вялы, как объевшиеся ленивцы, и делаются опасны, только когда как следует оголодают и выйдут всем племенем на охоту. Кроме того, я давно заметил – как бы светло ни было вокруг, к ним можно подобраться почти незамеченным, если идти с восточного направления. Так уж у них устроены глаза. Торп усмехнулся. – А как тебе моэхау? Ты и с ними готов вступить в драку? Лэйд лишь отмахнулся. – Моэхау не опасны, это огромные травоядные обезьяны с разумом как у трехлетнего ребенка. – Они могут причинить вред человеку. – Только если он достаточно глуп, чтобы забраться к ним в логово. Там столько ядовитых лиан, змей и шипов, что живым едва ли выберешься, даже если битком набьешь все карманы красной охрой. Но мне никогда не приходилось этого делать, моэхау совершенно безобидны. – Здесь нет безобидных существ, Лэйд. Даже те из них, что не пытаются вонзить клыки тебе в живот или освежевать острыми когтями, служат для того, чтобы смутить твой разум, сбить его с верной тропы, заставить сомневаться во всем, уничтожая выработанные годами связи… – Я знаю, – Лэйд ощутил легкую досаду, – но ты сам учил меня, что охота – тонкое искусство, не допускающее бездумной пальбы. Я стараюсь не враждовать с созданиями, которые не угрожают ни мне, ни человеку, который меня нанял. – Когда кто-нибудь из посетителей спросит, не держишь ли ты в лавке чего-нибудь, чем можно было бы заточить нож, отвесь ему немного своего фирменного упрямства, Лэйд Лайвстоун. Ничего тверже я в жизни не встречал. Спорим на шиллинг, я могу назвать тварь, с которой тебе нипочем не захотелось бы вступить в бой. – Идет! Так как мы оба джентльмены, можем даже не скреплять спор рукопожатием. Торп улыбнулся. Он никогда не был отъявленным спорщиком, находя это увлечение слишком азартным и неблагоразумным, но Лэйду, кажется, удалось немного задеть его. – Понатури, истинные отпрыски Танивхе. Бледные рыжеволосые существа с холодной липкой кровью, обитающие в океане. Они склизкие и тощие, от них смердит гниющей рыбой. Старые шаманы говорят: чтобы предсказать их появление, надо на закате пристально вглядываться в небо. Если звезды на небосводе будут ерзать на своих местах, или ветер вдруг запахнет паленой шерстью, или волны наполнятся грязной серой пеной – надо хватать пожитки и оставлять деревню, потому что на рассвете из воды, беззвучно ступая по песку, выйдут понатури. Их глаза, похожие на тухлые яйца, способны видеть в полной темноте, а пальцы – разорвать человека пополам. Они не грызут своих жертв, как псы, а утаскивают в темные, вымазанные черной глиной и инкрустированные разноцветными кораллами пещеры, где проглатывают, переваривая все, вплоть до костей, оставляя разве что волосы и зубные протезы, застревающие в рыбацких сетях… – Да ну? – Один мой знакомый, любитель пару раз в год съесть порцию запеченного минтая в сметане, как-то ночью сидел с удочкой в своей шлюпке. Так боялся паровых катеров Канцелярии, шныряющих вдоль побережья, что даже трубку не закурил. Услышал негромкий скрип под днищем, подумал, уж не наскочил ли ненароком в темноте на коралловую банку, склонился над бортом и… – Торп сделал отрывистое движение кистью, будто подсекал рыбу. – Говорит, следующее, что он помнит, – стальной крюк, распоровший ему щеку и впившийся в челюсть. Страшный рывок – и вот он уже перелетел через борт и камнем пошел ко дну, стиснутый чем-то тяжелым, твердым и липким одновременно, сдавившим его тысячей ног. Фортуна выдала ему козырь – хорошо заточенный рыбацкий нож. Он ударил вслепую – раз, другой, еще десяток раз, освободился от объятий и всплыл, ощущая себя хлебным мякишем, побывавшим у акулы в зубах. Он выжил и даже добрался до берега, но судьба его незавидна. Переломанный лапами понатури, он всю оставшуюся жизнь передвигался на костылях, с трудом ворочая головой. А еще обзавелся водобоязнью в такой страшной форме, что от полотен Филиппа Конрада его мутило похуже, чем иных – от картин Босха. Что до посуды, он до конца дней не в силах был взять в руки стакан и пил, посасывая смоченный носовой платок! Торп был превосходным рассказчиком, от его голоса Лэйд и сам на миг ощутил удушье, пронизанное гнилостными ароматами моря, словно вокруг был не обжитый и теплый кабинет, а тесная клеть батискафа, опускающегося в непроглядные глубины. Впрочем, это ощущение быстро рассеялось. – Недурно, старина, – одобрительно кивнул он. – Будь на моем месте бедняжка мисс Прайс, уже лишилась бы чувств. Но я – старый толстокожий лавочник, чтобы пронять меня, тебе потребуется снаряд посерьезней. Кроме того… Как-то раз мы с тобой устроили славную охоту на понатури. Перебили по меньшей мере дюжину, и это было не сильно сложнее, чем палить из револьвера по тыквам в огороде. Шипси, помнишь? История с меблированными комнатами Бартлеттов?.. * * * Полли и Джим Бартлетты. Учтивые приветливые люди средних лет, отец и дочь, не отягощенные ни изрядным состоянием, ни хорошими манерами, обладатели вайомингского акцента в самом худшем его проявлении из всех, что когда-нибудь приходилось слышать Лэйду. В Новый Бангор они перебрались из какого-то дремучего местечка в американской глуши, приобрели в Шипси небольшой домишко, служивший прежде прачечной, привели его в порядок, выкрасили свежей краской, подновили что можно – и устроили там меблированные комнаты. По необременительной цене их сдавали всем желающим, обычно морякам торговых судов, сошедших со своих кораблей и составлявших в Шипспоттинге изрядную часть населения. Лэйду приходилось бывать внутри как-то раз, по случайному поводу, в поисках одного пропавшего человека, и он посчитал домик весьма мило обставленным, а Бартлеттов – обходительными и добрыми хозяевами. В отличие от прочих домовладельцев, зачастую высокомерных и заносчивых, Полли и Джим были начисто лишены свойственной лендлордам спеси. А кроме того, кажется, и обоняния. Почти в каждой комнате имелась курительница, источающая благовонные ароматы бергамота, ладана, мускуса и сандалового масла. Атмосфера была столь насыщена благовониями, что Лэйд, выбравшись оттуда, еще добрых четверть часа прочищал нос. Чертов тигриный нюх часто был хорошим подспорьем, однако иной раз причинял и неудобства. Лишь по пути домой, в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», он понял, что за тупая иголочка подспудно колола его в печенку, пока он находился у Бартлеттов. Слишком чисто. Слишком опрятно. Слишком… тихо. Моряки – беспокойная публика, причиняющая множество неудобств всем вокруг, и в первую очередь – хозяевам меблированных комнат. Останавливаясь в Шипси, они заливают в себя галлоны джина, осатанело играют в карты и самозабвенно лупят друг дружку. Их проживание обыкновенно сопровождается в высшей степени безобразными сценами, напоминающими собачью грызню. В отличие от чопорного Редруфа, заметающего все свои грешки под ковер, Шипспоттинг живет открыто и громко: здесь никогда не считалось зазорным запустить кому-то в голову соусником или перечислить во всеуслышание все грехи чужой матери и ее родни до седьмого колена… Однако моряки, пользовавшиеся кровом семьи Бартлетт, вели себя столь целомудренно и достойно, словно все как на подбор состояли членами Королевского филателистического общества в Лондоне. Ни ссор, ни попоек, ни даже разбитых окон… Они и покидали гостеприимный дом бесшумно, как подобает хорошим гостям, не оставляя после себя никаких следов и не тревожа соседей – чертовски мило с их стороны! «Как ты сказал, там пахнет? – осведомился Торп, услышав рассказ о приятном доме. – Мускус и сандаловое масло?.. Кхм. Ну, бить в барабаны, пожалуй, рано, но кое-какие справки я наведу». Он навел справки, весьма необычным образом, в своей манере. Торп не посещал полиции, не шептался украдкой в темных переулках с канцелярскими клерками, не получал от незнакомцев в маске таинственных пакетов, однако к исходу недели, почти не отлучаясь из лавки, возясь с кошенилью, крахмалом и сахаром, знал о милом домике Бартлеттов куда больше самого Лэйда. Ничего удивительного. Никто в Новом Бангоре не знал, откуда Бенджамин Торп получает информацию, просто он получает ее в один прекрасный момент, вот и все. «Пожалуй, мне надо извиниться перед этими людьми, Лэйд, – пробормотал он, покачиваясь в кресле, – в ту пору он еще занимал хозяйское кресло в кабинете, а не гостевое. – По какой-то причине я предполагал, что эти твои Бартлетты скрывают в своих меблированных номерах что-то недоброе, но теперь, как джентльмен, я вынужден забрать назад свои подозрения. Кажется, это в самом деле очень милое семейство. Они благообразны настолько, что зацепляют даже сторонних людей, преображая и очищая их души. Представь себе, я обнаружил, что из ста шестидесяти семи моряков, снимавших меблированные комнаты у Бартлеттов, сто шестьдесят не вернулись на свои корабли. Надо полагать, причастившись добродетели, они отринули старое ремесло и нашли себя в чем-то новом, возможно сделались проповедниками и отправились прочь на полинезийские острова, нести слово просвещения и веры…» Ах, дьявол. Лэйд живо вспомнил вспыхнувшую у него в груди холодную тигриную ярость. Значит, интуиция не просто так кольнула его, с домиком в самом деле было что-то нечисто. Он поглощал своих постояльцев, причем в изрядных количествах, точно был исполинским каменным хищником, выросшим посреди Шипспоттинга, причем хищником элегантным и неброским, с экстерьером, оформленным согласно канонам георгианской архитектуры. Не только поглощал, но и переваривал, потому что за следующие три недели Лэйду не удалось найти ни единого тела. А ведь за это время еще шестерых моряков, имевших неосторожность бросить якорь в этом гостеприимном месте, не досчитались на их кораблях. «Дело Бартлеттов» вытянуло из Лэйда порядочно соков. Требовалось найти не только способ, которым они умертвляют своих жертв, но и метод, которым они избавляются от трупов. Мертвецов не вывозили из гостиницы с мусором и отходами, Лэйд проверил это в первую очередь. Их не сжигали в каких-нибудь хитроумных печах – над домом часто курился дымок, но совсем не такой густой, как это бывает при сожжении тел, да и пах он не паленым мясом, а бергамотом, ладаном и мускусом. Их не закапывали в земле под домом – земля в Шипспоттинге тверда как гранит. Чтобы совладать с ней, Бартлеттам потребовался бы землеройный снаряд и изрядный запас динамита… Постояльцы продолжали исчезать. Лэйд нарезал круги вокруг проклятого дома, точно акула, но возможности щелкнуть зубами не представилось ни разу – исчезновения происходили так чисто и гладко, что зацепиться было не за что. Чертовы меблированные комнаты за неделю переваривали больше человеческого мяса, чем средней величины танифа, поселившийся в бухте и переворачивающий рыбацкие лодки. Ни выстрелов, ни криков о помощи, ни суматохи… А ведь моряки торгового флота – крепкие ребята, лишь самую малость уступающие морским пехотинцам Ее Величества, отважные, как черти, и умелые в драке. Таких не возьмешь голыми руками. Значит… яд? Маловероятно, но Лэйд навел справки во всех аптеках города – ни одна из них не продавала Бартлеттам ни стрихнина, ни крысиного яда, ни прочего, что полагается в таких случаях. Выстрелов он не слышал ни разу, а значит, огнестрельное оружие в ход не шло, да и не рискнули бы они поднять на ноги выстрелами всю округу. Может, ножи или дубинки? Лэйд хорошо знал инструментарий джентльменов из Скрэпси, но сомневался, что Джим Бартлетт или его великовозрастная дочь когда-нибудь брали в руки такое грубое оружие. Никто из них не обладал достаточной физической силой, кроме того, им нужны были определенные навыки, которыми они едва ли могли разжиться в прежней жизни. В своем Вайоминге он был заурядным техником, она – содержала курятник. Значит, значит, значит… Когда он нехотя признался Торпу, что его запас воображения на исходе, тот не стал корить его – ни словом, ни взглядом. Просто отложил совочек для сахара, набросил на плечи пиджак – не габардиновый, а старый, из простой шерсти, который держал для пыльной работы в погребе. Вернулся он через три часа и невозмутимо принялся за работу с того момента, на котором остановился. Единственной переменой в нем были немного испачканные сажей ладони. «Ах да, Лэйд, – произнес он некоторое время спустя, словно вспомнив о чем-то. – Кажется, этим вечером у нас с тобой будет работенка. Не мог бы ты проверить и смазать наши револьверы? Кроме того, прихвати с собой три фунта красной охры из старых запасов и позвони, пожалуйста, в Канцелярию. Передай полковнику, чтоб подогнал один экипаж на Басби-стрит к десяти, быть может ему тоже перепадет от нашей добычи». Наверно, Лэйд выглядел крайне глупо в ту минуту. Как тигр, обнаруживший в своей миске пучок моркови вместо хорошего бифштекса. По счастью, милосердие Торпа распространялось не только на забывчивых покупателей и невоспитанных должников, но и на несмышленых учеников. Он не стал долго мучить его неизвестностью. Просто протянул руку и выложил на стол десятка два оплавленных бесформенных металлических комков, густо покрытых сажей. «Этим вечером я побывал у Бартлеттов, – спокойно пояснил он, – представился печным инспектором и спокойно проник внутрь. Разложить амулеты мне, конечно, не дали, зато я осмотрел все печи и камины в здании. Вот моя добыча. Знаешь, что это?» Лэйд не знал. Ощущая себя мальчишкой-загонщиком с деревянной трещоткой под присмотром опытного охотника, он несколько минут пристально изучал находку, прежде чем признать свое бессилие. Торп улыбнулся. Не снисходительно, не высокомерно, не свысока. Обычная человеческая улыбка, от которой его серые глаза на несколько секунд будто бы немного теплели. «Домашний камин – это не доменная печь, мой мальчик, – пояснил он. – Не так уж много известных человечеству металлов он в силах расплавить. Взгляни на эти комки внимательнее. Это определенно не серебро, не олово и не свинец. Значит… Ты совершенно прав, это медь. Старая добрая медь. Тебе ведь известно, что моряки – известные модники? Они могут носить ветхую хламиду, едва имеющую право именоваться пиджаком, но пуговицы на ней непременно будут не костяные и не деревянные, а из хорошей меди…» Пуговицы! От незадачливых постояльцев не оставалось ни костей, ни требухи, одни только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин, а значит… «Пожалуй, лучше взять четыре фунта охры, – пробормотал Торп. – Мы с тобой не только охотники, но и бакалейщики, и плох тот бакалейщик, который не озаботится небольшим запасом на всякий случай…» Та ночь выдалась хлопотной и тяжелой для них обоих. Милый особнячок в георгианском стиле не случайно прежде был прачечной – под ним располагался приличных размеров подвал, в котором… Их было две дюжины или около того, бледнокожих рыжеволосых тварей с длинными когтями, волочащимися по земле. Тонкие слюдяные зубы, торчащие из хищно оскаленных пастей. Смрад, похожий на запах гниющего кита, – только тогда он сообразил, почему по всему дому расставлены эти чертовы курительницы с благовониями. Покачивающиеся тонкокостные тела, движущиеся с обманчиво медлительной рыбьей грацией. Шлепанье склизких бледных лап по полу, шелест ерзающих во рту полупрозрачных языков… Понатури. Здесь, в сыром затопленном подвале, их не просто терпели, их привечали как дорогих гостей, обеспечив им наилучшие условия – даже лучшие, чем в меблированных комнатах наверху. Кто-то был столь добр и радушен, что натащил любимых ими водорослей и мха, соорудил логово, напустил воды… А еще – оборудовал хитроумные механизмы под кроватями постояльцев, которые при необходимости могли повернуться вдоль своей оси, сбрасывая спящего человека в темную нору, полную скрежещущих зубами тварей… Понатури пожирали жертву в считаные минуты, вместе с одеждой и башмаками, непереваренными оставались только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин вместе с прочими останками. Одна огромная подземная кормушка для чудовищ… Ночь была тяжелой, хлопотной, но не очень длинной, почти не оставившей воспоминаний. Лэйд помнил только звенящие револьверные вспышки, раскалывающие темноту, яростный крик Торпа, всаживающего куда-то пулю за пулей, скользящие слизкие пласты водорослей под ногами, щелканье полупрозрачных зубов, рычание, вырывающееся из чьей-то глотки, может его собственной… Понатури умирали по-рыбьи беззвучно, молча, расплескивая по подвалу свои студенистые внутренности. Лишенные костей, нечеловечески гибкие, они устремились к спасительному лазу, но слишком поздно спохватились – пули из револьверов косили их одного за другим. Когда пули кончились, Торп выхватил табакерку, набитую красной охрой, и швырнул вперед, точно гранату… Полковник Уизерс-Уинтерблоссом был верен своему слову. Когда они вышли на улицу, локомобиль Канцелярии уже ждал их на холостом ходу, потушив фары, в ближайшем переулке. Торп не стал задерживаться, чтобы поздороваться с его обитателями, – среди охотников считалось дурной манерой обращать внимание на крыс, – лишь убедился в том, что его салон достаточно велик, чтобы вместить в себя две дюжины мертвых понатури и хнычущего мистера Бартлетта со сломанной рукой. Мисс Бартлетт в качестве пассажира можно было не учитывать – более сообразительная, чем ее отец, она вскрыла себе горло кухонным ножом… Торп осторожно улыбнулся. – Моя память уже не та, что в молодости. Иногда мне кажется, что впору приставлять к ней сторожа с ружьем, – мыши отгрызают от нее изрядные куски… Но я помню Бартлеттов. Конечно, помню. Славное было время, а? Славное?.. Лэйд ощутил стеснение в груди – словно набрал полные легкие дыма от рыбьей чешуи, но не изысканной лососевой, обещающей легкие умиротворяющие видения и шелест невидимых волн, а дрянной карповой, по шиллингу за унцию, наполняющей тело стылой рыбьей кровью и медленно рассасывающимся отупением. – Да, – пробормотал он, – славное. Конечно. – Ну хорошо, будем считать, что понатури тебя не напугать. А что ты скажешь про… ваируа? Лэйд ощутил тяжесть в животе. Словно за последний час съел не пару маринованных грибов с ломтиком сыра, а набил желудок сухим гипсом. – Ваируа? Восставший мертвец? Брось, Бенджи, я не куплюсь на эту удочку. И я двадцать пять лет торчу на этом чертовом острове. Ваируа не существует. Торп окатил его презрительным взглядом. – Альвис, скажи мне, про все, что есть в мире, наверно, ты знаешь… Не существует? Что ж… Ты никогда не думал обзавестись новой шляпой, Лэйд Лайвстоун? Скажем, солидным представительным цилиндром? Отчего нет – насколько я вижу, самонадеянность Шляпника тебе вполне к лицу. – Черт… – Это то, о чем я тебе толкую с первого дня твоего обучения. Не утверждай, будто чего-то не существует, только потому, что тебе не довелось с ним столкнуться. Когда-то ты был уверен, что и Паточной Леди не существует в природе, верно? Жизнь предоставила тебе возможность убедиться в собственной неправоте. Лэйд неохотно кивнул. – Я знаком с Паточной Леди, хоть и мельком. Видит Бог, это не та особа, которую я пригласил бы на чай. Но ваируа… Все эти ожившие мертвецы – вымысел полинезийских крестьян, способных придумать сто сорок причин того, почему не родит почва, за исключением собственной лени. – Ваируа существуют. Это редкие создания, мало кто из нашего брата сталкивался с ними. Ты ведь знаешь, как они появляются на свет? – Непременно узнаю – когда водружу над нашей лавкой, вместо привычной тебе надписи, «Лэйд Лайвстоун, коллекционер досужих вымыслов»! Торп не улыбнулся, его глаза прочертили невидимую черту по кабинету, словно разделив его на две половины. – Они появляются, если человека не предать земле должным образом. К примеру, если знатного полинезийского вождя вместо того, чтобы похоронить окруженного телами мертвых врагов, драгоценным оружием и провизией, просто бросить гнить в канаве. Чем сильнее были его заслуги при жизни, тем больше вероятность того, что после смерти его дух, не в силах присоединиться к сонму предков, вернется к своим обидчикам. И это будет очень скверно настроенный, алчный, исполненный смертельного голода дух, тащащий за собой разлагающееся и крайне живучее тело. – Затейливая выдумка не делается более реальной только лишь оттого, что чье-то воображение украсило ее деталями, Бенджи. Я никогда не видел ваируа и не верю в них. – Или же до смерти их боишься. – Что? – Мы с тобой предали земле немало публики, а, Лэйд? Макету Варетотара. Агнесс Мак-Ви. Джимми-Мозги-Всмятку. Уильям Генри Уитворт, Сэмюель Дерби, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд… Ну и конечно, наш добрый друг Ночной Хирург, мистер Джордж Чепмен. Мы часто выполняли за Канцелярию ее работу, не так ли? Я знаю, ты и сам думал об этом не раз. Думаешь прямо сейчас. – Глаза Торпа приобрели цвет ртути. – Ты тоже мысленно записываешь их в книгу, всех тех несчастных безумцев, которых мы с тобой лишили жизни, объявив добычей. Возможно, именно поэтому ты всегда держишь дверь в лавку запертой, а под рукой хранишь полную красной охры шкатулку. Ты думаешь, что если кто-нибудь из них вдруг решит нанести старине Чаббу визит… Лэйд ощутил, словно его желудок заполняется тягучим соусом камберленд, холодным, но с лошадиной дозой жгучего кайенского перца. – Я не верю в оживших мертвецов, – произнес он твердо, подкрепив эти слова несколькими увесистыми хлопками ладони по столу. – Но если на секунду допустить, что поверю… Что бы ты посоветовал против них? Старая добрая охра все еще достаточно действенное средство? Торп кивнул. – Разумеется. Ваируа рождены из полинезийской мифологии, «коковаи» для них – что святая вода для призрака. Кроме того… Ну, серебряная пуля должна быть тоже хороша. Мертвецы, какова бы ни была их природа, не выносят серебра. Пепел тисового дерева, растворенный в дождевой воде, амулет в форме «тики» [43] из бронзы и стекла, а еще… кхм… – Что? – Ну, это и в самом деле похоже на досужие домыслы, но мне приходилось слышать, будто действенное средство против ваируа – приятная неожиданность. – Приятная неожиданность? – Лэйд почесал затылок. – Что это, черт возьми, должно значить? – Не знаю. Возможно, это какой-то эвфемизм, иносказание… Вот уж чем мы с тобой никогда не запасались, отправляясь на охоту, так это десятком-другим лотерейных билетов! Впрочем, я… Кхм… – Бенджи? Торп смущенно улыбнулся. – Прости. На миг мне самому подумалось, до чего же глупо это выглядит. Мертвецы, чудовища, красная охра… Мы, люди, всегда были и остаемся рабами своих привычек. Нам с тобой привычно ощущать себя охотниками, выслеживающими добычу, но, может, лишь потому, что это позволяет не задумываться, что мы ищем на самом деле. – А что мы ищем на самом деле? – Дверь. Лазейку, потайной люк, трещину… Какую-то едва угадываемую черточку в окружающем мире, в которую можно было бы впиться ногтями, чтобы распахнуть тайный проход, ведущий прочь отсюда. Знаешь, иногда у меня душа зудела от нетерпения и досады, все чудилось, что эта черточка где-то рядом, в пяти дюймах от меня. В старом сундуке, задвинутом в угол, в подворотне, укрытая тенью, в соседней лавке, за старым зеркалом… С течением времени я привык утешать себя этой мыслью, как тяжело раненный солдат с вывернутым наизнанку животом утешает себя очередной дозой опиума, позволяющей приглушить боль. После каждой неудачи и поражения я заставлял себя думать о том, что все это, в сущности, ерунда, потому что, как скверно ни складывались бы обстоятельства, уже в следующую секунду спасительная дверь может распахнуться прямо у меня перед носом. Никогда не знаешь, когда найдешь на улице пенни, верно? Я подумал об этом, когда вспомнил о приятной неожиданности… Черт, да. Это было бы приятной неожиданностью. – Бенджи… Торп повел плечами. Даже обтянутые щегольской серой тканью, они выглядели по-старчески острыми и скрипели, точно несмазанные дверные петли. Да и сам пиджак… Ткань обвисла, истончилась, на левой стороне груди угадывалось пятно, хорошо заметное даже в неярком свете газового рожка, вроде тех винных пятен, которые украшают пиджаки выпивох и рыбоедов от Клифа до Шипси. Лэйд отвел глаза в сторону. У каждого бывают хорошие и плохие времена. Бенджамин Торп, похоже, свои хорошие времена уже растратил. – Я всю жизнь искал эту лазейку, давно сбил в кровь ноги, растерял уйму волос и приобрел так много шрамов, что сам уже не помню их происхождения. Даже когда я сделался владельцем бакалейной лавки, в минуты праздного безделья вместо того, чтобы подсчитывать мысленно мешки с мукой, я думал о том, а существует ли она вообще, эта лазейка… – Существует, – твердо произнес Лэйд, – конечно, существует. Потому что… – Взгляни правде в глаза, Лэйд. Мы – пленники безумного божества, вскормленные Им и живущие по Его милости. Глупо думать, будто Он оставляет своим узникам шанс на спасение. Здесь само мироздание безумно, потому что безумие – это форма его существования. И если мы с тобой еще живы, то только потому, что все еще надеемся отыскать щелку в нашей темнице. И все еще продолжаем делать вид, будто верим в успех. Вот только… – Что? Торп усмехнулся. – Ты ведь и сам задумывался об этом, не так ли? О том, что на самом деле, в душе, мы давно уже поняли тщетность всех наших попыток? А если еще дергаемся, то лишь по привычке, больше изображая попытки спасения, чем надеясь на них в самом деле. Как заводные солдатики, которые перебирают ногами, пока не кончится завод. А кончится – Он без жалости смахнет их со стола, чтобы заменить другими… – Бенджи! Торп выпрямился в кресле, непослушными пальцами оправив фалды пиджака. – Прости, Лэйд. – Он отвел взгляд. – В моем возрасте, выйдя на прогулку вечером, ничего не стоит подхватить меланхолию, даже проще, чем весеннюю инфлюэнцу, видно витает что-то в воздухе. Просто приступ старческого малодушия. Я… Пожалуй, мне пора идти. Я и так слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством. – Это твоя лавка, Бенджи. Ты можешь оставаться здесь так долго, как только захочешь. Торп поднялся. Суставы его хрустнули, голова тяжело качнулась вперед-назад, но движение это не выглядело старческим, напротив, вполне энергичным. – Нет, прости, мне пора. Проклятые воспоминания иногда могут донимать не хуже клопов, не хочу заразить тебя ими. Не беспокойся, уж надо думать, мы видимся не в последний раз. Я… Я ведь не собираюсь покидать остров. – Где ты остановился, в «Полевом клевере» или в «Опунции»? – В «Полевом клевере», – рассеянно отозвался Торп, глядя в окно, будто пытаясь считать непонятный, бессмысленный сигнал ожесточенно семафорящих в ночи фонарей. – Впрочем, нет, кажется в… в этой… Забавно, вылетело из головы. – Надолго ты в городе? – Я… – Серые глаза несколько раз озадаченно моргнули. – Да, пожалуй. То есть… Нет, не очень. – Все еще путешествуешь налегке, как я вижу? Ни дорожного саквояжа, ни сундуков? Торп оглянулся, точно только сейчас заметил, что при нем нет багажа. – Ты же знаешь, я не люблю отягощать себя вещами. – Он сделал короткий осторожный шаг к двери. – Ну, доброй ночи, старина. Доброй ночи! * * * Он поправил воротник и двинулся к двери, осторожно и размеренно переставляя ноги, острый тощий циркуль, беззвучно отмеряющий раз и навсегда заданный интервал. Лэйд поймал себя на том, что ощущает облегчение с каждым его шагом. Будто внутри плавится, стекая тяжелыми каплями жидкого металла, какая-то штука сродни рыболовному крючку, которую он проглотил и которая все это время мешала ему удобно сидеть. Да, подумал он, доброй ночи, старина. Покинь это место с легким сердцем, оставив за спиной вывеску с надписью «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» – и смертельно измотанного человека, сидящего за столом, который устал улыбаться тебе в ответ. Не беспокойся за меня. Я даже не буду пытаться уснуть этой ночью, знаю, что не смогу сомкнуть глаз до рассвета. Я пошлю Дигги в «Глупую Утку» за бутылкой вина – не изысканного пино-нуар, а дешевого и крепкого – и до утра буду накачиваться им, пытаясь извести беспокойно зудящие воспоминания и мысли, точно пружины в старом диване, норовящие уколоть сквозь потертую обивку. Диоген, маявшийся от безделья в прихожей, при виде Торпа встрепенулся, вытянувшись во весь рост, точно отставной гвардеец при виде генерала. – Прощай, Дигги, прощай, жестяной приятель. – Завтрак попозже, сэр? Слушаюсь, сэр. Пожалуйте-с сюда, сэр!.. – с готовностью отрапортовал автоматон, приняв такую позу, словно намеревался изобразить одновременно Абрахама Канна [44] и Арабеллу Минаж [45] . – Проводить джентльмена в Конкордию! Чемодан джентльмена и горячей воды в Конкордию! Снять сапоги у джентльмена в Конкордии. Камин топится на славу, можете сами убедиться, сэр. Цирюльника живо в Конкордию! Ну, шевелись, не зевай, вы там, в Конкордию! Он бросился открывать дверь и одновременно подавать несуществующий зонт, и был столь смешон и нелеп при этом, что Торп рассмеялся. – Ну, будь здоров! Тяжелая голова Диогена заскрипела, видно бронзовый барабан натужно перематывал свиток с перфокартой, подыскивая наиболее удачный и остроумный с его точки зрения ответ. И такой ответ, конечно, нашелся. – Вас давно похоронили? Торп, уже шагнувший было в сторону открытой двери, остановился. Бенджамин слишком хорошо владел собой, чтобы вздрагивать, но Лэйд видел, как натянулся серый габардин на его острых плечах. – Ржавый разбойник! – пробормотал он со смешком. – Я и забыл, что сегодня у тебя в меню только Диккенс! Ну что ж… кхм… Почти восемнадцать лет назад! – А вы знаете, что возвращены к жизни? – Да, мне говорили. – Я думаю, вам хочется жить? – Не знаю, не могу сказать. – Вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают? – Давным-давно… Лэйд ощутил, как виски наливаются недоброй тяжестью, а дыхание превращается в едкий аммиачный выхлоп. Спокойно, болван, это просто Диккенс. Никчемный автоматон не к месту вспомнил кусок из «Повести о двух городах», которую весь день треплет в зубах, точно озорной щенок хозяйский башмак, а Бенджи ловко ему подыгрывает. Обычная холостяцкая шутка, и только. Возможно, у Него тоже есть чувство юмора, рассеянно подумал Лэйд, наблюдая за тем, как Торп движется к услужливо открытой автоматоном двери. Но, к нашему счастью, мы не в силах понять его суть… Торп так и не переступил порог, замешкался в дверном проеме. На какой-то миг – это был очень долгий миг – мигнувшие на Хейвуд-стрит фонари наложили на его высохшее сосредоточенное лицо подобие черно-желтой маорийской маски. Жутковатая иллюзия длиной в одно мгновение, но Лэйд обнаружил, что за это время его спина покрылась крохотными муравьями с колючими лапками. Только не сегодня, подумал он про себя, ощущая горячее желание вскочить и собственноручно закрыть дверь лавки. Заклинаю тебя, только не сегодня… Торп простоял на пороге несколько секунд, рассеянно глядя перед собой, не замечая порывов прохладного ночного ветра, бесцеремонно облизывающего его потертый костюм. – Ох, кажется, я кое-что позабыл в кабинете, приятель. Одну минуту. – Целую ваши ручки, мисс! – галантно отозвался Диоген, отвесив ему королевский поклон. – Я счастлив, что мне оказали такое доверие. Торп вернулся в кабинет и, хоть двигался он в своей прежней манере, немного скованно, как человек, не до конца доверяющий собственному телу, Лэйду показалось, что это кто-то другой, не тот, что выходил отсюда минуту назад. Может, дело было в усмешке. Когда Торп выходил, этой усмешки не было, а сейчас он явственно видел ее даже в свете прикрученного газового рожка – сухую, похожую на клок паутины, прилипший к его лицу. – Что такое, Бенджи? – благодушно спросил он, ощущая на боках холодные рыбьи чешуйки. – Что-то забыл? Черт. Он выпил всего два бокала пино-нуар, но до сих пор ощущал привкус земли во рту… – Прости, Лэйд, я уже собирался было покинуть твою обитель, вполне насладившись гостеприимством, но вспомнил, что за мной остался должок. С твоей стороны было великодушно забыть про него, но я не смогу считать себя джентльменом, пока с ним не разделаюсь. – Должок? – Лэйд попытался усмехнуться в ответ и ощутил, что губы немного онемели, словно он съел пару драхм рыбьего мяса. – О чем ты, старина? – История про красную охру. Ты чуть не позволил мне уйти, так и не поделившись ею. А ведь это прекрасная в своем роде легенда. Лэйд поморщился. – Терпеть не могу полинезийского эпоса, ты же знаешь. Некоторые истории наводят на меня тоску, а другие лишают аппетита на целый день. – Думаю, чтобы совладать с твоим аппетитом, потребуется нечто куда большее. Я в самом деле буду ощущать себя неловко, если не поделюсь ею с тобой. Считай это платой старика за вечер в твоей компании. К тому же в ней есть поучительное зерно. Нет, подумал Лэйд. Не хочу и слышать. Убирайся отсюда вместе с этой историей, Бенджи, ради всего того, что нас связывало, убирайся, пока я не приказал Диогену вышвырнуть тебя силой и не захлопнул дверь перед твоим носом!.. – Ну, если уж так… – Он без всякого энтузиазма указал на гостевое кресло, еще примятое Торпом. – Располагайся. – О, в этом нет нужды. Историйка-то небольшая, на две минуты. Моим костям не требуются такие послабления. Он не стал садиться. Вместо этого он прошелся по кабинету своей поскрипывающей походкой, от которой Лэйду делалось не по себе. – Ты ведь знаешь, что, когда мир возник из вселенской пустоты, в нем не было ничего, кроме отца-неба по имени Ранги и матери-земли по имени Папа? Очарованные друг другом, они сблизились и слились в объятьях, что ничуть не удивительно. Мистер Ранги наверняка был достойным джентльменом, а миссис Папа – приличной и воспитанной дамой. Их узы были столь сильны, что в темноте, образованной двумя сжатыми телами, возникли крошечные отпрыски, маленькие божества. Бог лесов и птиц Тане, бог мира и сельского хозяйства Ронго, бог растений Хаумиа-тикетике, бог Икатере, предок всех рыб… – История определенно не покажется мне короткой, если ты вздумал перечислять всю эту чертову ораву дармоедов, – пробормотал Лэйд. – И уж подавно я не собираюсь интересоваться их жизнеописанием. – Да, их были сотни и тысячи. Большие и малые божества, прародители животных и птиц, домашние и свободные духи… Долгое время все они существовали в мире и спокойствии, но их жизнь была однообразна и безрадостна, потому что тела их родителей, земли и неба, были сжаты друг с другом так плотно, что ни воздух, ни свет не проникали меж них. Земля в ту пору была покрыта вьющимися растениями и мелкими сорняками, а в море была только черная вода, темная, как ночь. Не существовало ни времени, ни радости, ни печали. Не самая приятная обитель, а? – Как в «Глупой Утке» в ранние часы. Что дальше? – Юные божества вынуждены были терпеть, но чем больше, тем сильнее становилась их жажда нового. Существование без света и времени претило им, тесное пространство, в котором они ютились, угнетало, а родительская опека сделалась давящей. Посовещавшись, они решили, что уже достаточно разумны и сильны, чтобы жить наособицу, сами по себе, но для этого требовалось разъединить родителей, давших им жизнь, которые провели в объятьях столько времени, что уже срослись между собой. – Точно не хочешь присесть, Бенджи? – Лэйд кашлянул в кулак. – Может, немного вина, чтоб освежить горло? – Нет, не стоит, благодарю. Тем более, сейчас самая интересная часть… Первым за дело взялся Рангоматане, бог домашних растений. Он заставил сорок столетних дубов подняться из земли и упереться в небо, чтобы оторвать его прочь, но ничего не добился – огромные деревья трещали, точно сухая трава, ломаясь от страшных усилий. Вторым был Тангароа, покровитель морских обитателей. Он позвал на помощь сорок могучих китов, чтобы они растолкали небо и землю, но те не смогли сдвинуть их и на дюйм. Один за другим юные божества пытались разъединить родителей, сдавивших их между собой, но ни одному из них не светил успех. – Только не думай, будто я сочувствую кому-то из них. Я-то помню нрав полинезийских божеств, больших и малых, в большинстве своем они мало отличались от выводка голодных акул… Торп не ответил ему. Сосредоточенный, задумчивый, он двигался по периметру кабинета, заложив руки за спину, его внимательный взгляд бесцельно прыгал по стенам, время от времени ненадолго прилипая к ничего не значащим предметам обстановки. – Поняв, что все усилия пропали втуне, последним поднялся Тамутуэнге. Он не стал использовать деревья или китов, он не вызывал ветер и не направлял ураганов. Он был богом войны и точно знал, что нужно делать. Он вытащил свой нож – и вонзил его в сухожилие, связывающее небо и землю воедино. Лэйд стиснул зубы. Эта дрянная история не нравилась ему с самого начала. От нее веяло… чем-то дурным, как от испорченного масла в подвале. Дурной, липкий, скверный запах, который человеческое обоняние ощущало просто смрадом, а тигриное, куда как более сложно устроенное, источником опасности. Ты сам виноват, Лэйд Лайвстоун, сказал он себе. Ты рисковал, и знал это. Еще с того момента, когда он отказался от вина. Надо было приказать Диогену захлопнуть дверь у него перед носом. Или… Да, пожалуй, время пришло. Не переставая задумчиво кивать, как полагается человеку, поглощенному рассказом, он выдвинул нижний ящик письменного стола и осторожно достал сверток. Обтянутый парусиной, он не казался большим, но был вполне увесистым, чтобы ноющие от недоброго предчувствия пальцы на миг обрели уверенность. Лэйд аккуратно положил сверток себе на колени. Он готов был поклясться, что сделал это совершенно беззвучно – именно поэтому сверток был обернут не в тряпицу, а в хороший плотный голландский канифас, – но Торп внезапно остановился посреди кабинета, его изношенные суставы в очередной раз заскрипели. Лицо, обращенное к Лэйду, было почти бесстрастно, но на какую-то секунду ему показалось, что… Черт. Всего лишь мимолетная иллюзия – отблеск газового рожка, упавший на его лицо, исказивший черты, но эффект был таков, что Лэйд ощутил, словно каменеет в кресле. – Хлынула кровь. Первая кровь мира, пролитая на рассвете времен, кровь отца и матери, сделавшая землю красной. Мистер Ранги и миссис Папа закричали от боли. «Зачем вы это делаете с нами, дети наши? Зачем вы причиняете нам страдания? Зачем увечите нас? Неужели этим вы хотите отплатить нам за все добро?» Но Тамутуэнге был божеством войны, он был упрям и настойчив. Раз за разом он поднимал нож и всаживал его в трещащие сухожилия своих родителей, пока прочие боги изо всех сил налегли на земную твердь, стараясь вырвать ее из объятий неба. – Слушай, история захватывающая, но… – И это свершилось. Земля и небо, закричав от невыносимой боли, отпрянули друг от друга, отчего в мире тут же воцарился свет и простор, возникли ветра, звезды, запахи и направления. Освобожденная от давящих объятий, согретая солнцем, земля быстро расцвела, сделавшись плодородной и теплой. Она покрылась лесами и джунглями, озерами и болотами, горами и пустошами. Но кое-где, если присмотреться, на ней видны пятна, отливающие красным. Земля в таких местах особого рода. Полинезийские мудрецы называют ее «коковаи». Это земля, впитавшая в себя кровь отца и матери, пущенную предателем. Красная охра. Благословенная красная охра, лучшее на свете оружие против чудовищ… Торп замолчал, его взгляд по-прежнему рассеянно блуждал по кабинету, по какой-то причине избегая письменного стола и самого Лэйда Лайвстоуна, восседавшего за ним. Его глаза… Пожалуй, впервые за долгие годы Лэйд не смог бы сказать, какого они цвета. Это был какой-то новый оттенок серого, напоминающий одновременно предрассветное небо, ногти мертвеца, стекающий с гор туман, сухую известь, потускневшее бритвенное лезвие, холодный гранитный валун, хищные грозовые тучи, грязную морскую пену, гнилые деревья на болоте… В этом цвете были тысячи оттенков – и вместе с тем ни одного. Одна только безбрежная серость, глубокая, как распахнутая могила, как зев, как темный дверной проем, как мир, в котором никогда не было солнца… Лэйд шевельнулся в кресле, ощущая, как эта серость затягивает его, точно бездонное болото. Затхлая мертвая вода, полная гнилостных флюидов и мертвого осадка. В Лонг-Джоне есть такая топь, вспомнил он, за старыми портовыми складами, в нее стараются не соваться даже созданные Им отродья, смертельно опасное, гиблое место… Я был там лишь однажды, и не по собственной прихоти. Только потому, что мне пришлось… мне нужно было… я… Чем больше он думал об этом, тем сильнее ощущал себя большим, но немощным животным, медленно погружающимся в зыбучую трясину, полную дрянной тяжелой серой воды. Он должен прекратить думать об этом, потому что… потому… – Прелестная история, – пробормотал он, ощущая во рту гнилостный вкус, будто в самом деле нахлебался затхлой воды, пытаясь разбавить его беззаботностью собственного голоса. – Здорово напоминает Элджернона Суинберна в его молодые годы. Никто еще не догадался записать ее и отослать в «Стрэнд» или «Литературный калейдоскоп»? Впрочем, на твоем месте я бы не особо надеялся на гонорар. Писаки из журналов любят истории с моралью, а с моралью в полинезийских сказках всегда неважно. Вечно кому-то вспороли живот, или заживо сожгли, или что-нибудь еще в этом духе… – Здесь есть мораль. Более того, я уверен, что ты отлично ее понял, Лэйд Лайвстоун. Серые глаза, смотрящие на него в упор. Серые, как мертвая кошка, раздавленная локомобилем посреди мостовой. Серые, как оскаленные в усмешке зубы мертвеца. Серые, как… Кабинет бакалейной лавки, обычно казавшийся ему уютным не в последнюю очередь из-за своих невеликих размеров, вдруг показался совсем крошечным. Он опять ощутил давление серой жижи, норовящей заползти в рот, забраться в глазницы… – Прости? – Мы, британцы, никогда бы не смогли придумать ничего подобного. В наших историях легендарное оружие благородно и свято, оно достается избранному только после того, как тот пройдет ритуалы и испытания, продемонстрировав чистоту души. Только достойный, только благородный духом… Эскалибур короля Артура, Хротти Сигурда, Дюрандаль Роланда… Мы даже и помыслить не можем о том, чтобы великое оружие было создано не грандиозным подвигом, но страшным предательством. Торп сделал шаг к письменному столу. И хотя этот шаг не отдался привычным скрипом, был почти беззвучен, Лэйд ощутил себя неуютно. – Тамутуэнге совершил предательство, когда пролил кровь своих родителей. Он еще не знал, что из этой крови его потомки начнут делать красную охру, лучшее на свете средство против чудовищ, но даже если бы знал – стало бы это оправданием его поступку? – Постой, Бенджи! Я думал, это легенда, а ты преподносишь мне загадку… – Мы, охотники на Левиафана, привыкли считать себя живым оружием против Него. После того как я отошел от дел, ты, быть может, сделался лучшим оружием Нового Бангора, Лэйд. Каково тебе сознавать, что тебя создал не подвиг, но предательство? Что ты сам – предатель до кончиков ногтей? Глава 4 Сверток, завернутый в парусину, все еще лежащий на коленях… Лэйд осторожно потянулся к нему, чувствуя, как пальцы делаются бесчувственными свинцовыми обрубками. Все в порядке, Лэйд Лайвстоун, ты успеешь. Кое-что пошло не по плану, это верно, но ты потратил много времени и сил и все предусмотрел. Бакалейщики – хитрый народ, они всегда все предусматривают… – Бенджи? Бенджамин? Торп сделал еще один короткий скрипучий шаг. – Зачем ты сделал это, Лэйд? – Послушай… Серые глаза. Серые, как дохлая рыба, разевающая рот на песке. Серые, как пулевое отверстие в кирасе. Серые, как большая, жадно чавкающая ядовитая топь… – Я-то думал, мне удалось избавить тебя от тигриной самонадеянности… Господи, Лэйд, я ведь сам обучал тебя! Я создавал науки, которые ты неумело постигал, я придумывал названия и символы для вещей, которых ты не мог и вообразить, так неужели ты думаешь, что я не замечу всего этого? Тонкая парусина свертка липла к мокрым от пота пальцам, но Лэйд не мог позволить себе спешку, действуя так медленно и осторожно, как это только возможно, словно в его руках находилась колба с нитроглицерином. – Бенджи, Бенджи… – Он добавил в голос немного мягкой укоризны. – Послушай, я все понимаю. Ты проделал долгий путь, ты устал, ты немного сбит с толку. Прекрасная возможность для Него, чтобы проверить твой разум на прочность. Давай-ка сядем и поговорим, как добрые приятели. И вот еще что, выпей все же вина, оно тебе не повредит… Торп вздохнул, положив сухую кисть на спинку гостевого кресла. – Ах, Лэйд… Знаешь, сперва мне показалось, что ты не очень-то бережно относишься к нашему имуществу и надо бы заказать мебельщику новую обивку, старая сплошь в царапинах. Вот здесь, здесь, здесь… Мои старые глаза не сразу разобрали, что это не царапины. Вот эта штука на подлокотнике, похожая не то на моллюска, не то на эмбрион, называется «тики», она служит для отпугивания злых духов. Недурно исполнено, к слову. Винтовая симметрия удается тебе вполне сносно, да и узловые линии обозначены весьма уверенно, у тебя твердая рука. Здесь, на спинке, – «хику тахора», хвост кита, дарует защиту. А еще вот, вот и вот… Перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк… Я насчитал три дюжины отметок, но, верно, их гораздо больше. Одна или две еще были бы объяснимы, но столько… Вероятно, на правах старого приятеля и компаньона я должен спросить тебя, Лэйд Лайвстоун, кого же ты так сильно боишься? Лэйд улыбнулся, и у этой улыбки был привкус дешевого вяленого мяса по три пенни за фунт. Плевать, если она выглядит фальшиво, – она просто должна дать ему недостающие несколько секунд, чтобы заржавевшие, сделавшиеся непослушными и медлительными пальцы наконец совладали со свертком, сорвав ткань. – Как говорит мистер Хиггс, лишь двум вещам в мире надо придавать самое серьезное значение – спасению бессмертной души и тушеному шпинату, все прочие обыкновенно не стоят пристального внимания. Я практиковался на старом кресле, когда учился наносить символы, только и всего. Если хочешь, я сам отдам его мастеру на этой неделе… Торп обошел вокруг кресла. Движения его ног, и прежде несбалансированные, сделались еще более резкими, разболтанными. Точно им управляли крошечные человечки, спрятавшиеся в карманах габардинового пиджака, ловко дергающие за привязанные к членам нитки. – Дело не только в кресле. Шкатулка с красной охрой – она стоит не на своем обычном месте. Ты по какой-то причине предпочитаешь держать ее под рукой. Мало того, недавно наполнил ее свежим порошком, и весьма щедро. У свежей охры всегда приметный запах и цвет, это легко заметить. Зачем тебе так много свежей охры, Лэйд? Собрался на бой со всеми чудовищами Нового Бангора? Лэйду наконец удалось сбросить ткань под стол, пальцы беззвучно легли на сталь. Безукоризненно отполированная, твердая, она обычно отзывалась на прикосновения приятной прохладой, но сейчас она едва не обожгла кожу. Спокойно, Чабб. Ты пользовался этой штукой так часто, что тебе даже не придется думать, пальцы сделают все сами. И ты знал, что рано или поздно этот момент наступит. Просто не предполагал, что в этот раз. Но ты готовился к нему. Серые глаза Торпа прищурились, когда он мазнул взглядом по бокалу с вином, которого так и не пригубил. – Ну и сколько охры ты подмешал в вино? Бьюсь об заклад, не меньше двух унций. Снова ошибка. Ты переборщил, хватило бы и втрое меньшей порции, запах выдает ее с головой. Кроме того, раз уж ты взялся подмешивать красную охру в вино, тебе стоило бы озаботиться более подходящим сортом. На твоем месте я выбрал бы малагу или херес. Но пино-нуар!.. Это легкое вино с тонким ароматом, нелюбимое опытными отравителями. Мне горько замечать все это, Лэйд. Я тысячу раз твердил тебе, что наше ремесло не терпит небрежности, что опытный охотник не позволяет себе ее даже в мелочах. А ты… Пожалуй, я вправе считать себя разочарованным в лучших чувствах. Торп медленно развернулся и прошелся по кабинету, но Лэйд знал, что эта неторопливость обманчива. Когда Бенджамин Торп хотел двигаться быстро, за ним не мог бы поспеть даже тропический ураган. Спокойно, Чабб, не дергайся, приказал себе Лэйд, пытаясь расслабить под столом онемевшие запястья. Не суетись, не совершай поспешных движений. Этот человек может быть опасен, он по праву считается лучшим охотником Нового Бангора, но… Нет. Лэйд заставил себя сохранять каменную неподвижность, чтобы дождаться той самой, единственно верной секунды, когда все произойдет. Этот человек был лучшим охотником Нового Бангора… Торп сокрушенно покачал головой, отчего его шея издала негромкий скрип. – Честно сказать, сперва я подумал, что все это мне мерещится. Все эти странные знаки, непонятные предосторожности… Я старался не придавать им значения. Просто нелепое стечение обстоятельств, твердил я себе, а может, мой компаньон Лэйд Лайвстоун немного повредился в уме за то время, что меня не было. Новый Бангор – великий мастер сводить с ума, он отточил это искусство в совершенстве. Но потом… – Диоген, – негромко произнес Лэйд, – проклятый Диккенс. – Да. «Вас давно похоронили?» – Торп прикрыл глаза, подарив Лэйду половину секунды облегчения. – Я всегда говорил, Диккенс убийственно меток, но в этот раз он превзошел сам себя. Только тогда я сообразил в полной мере. И еще запах… Ну и тупица же я. Такому тупице впору содержать прачечную, а не бакалейную лавку! И теперь у меня есть вопрос к тебе, Лэйд. Торп приблизился к столу, не отрывая от него взгляда. Тигриное чутье Лэйда беспокойно заворчало, требуя выпустить когти, пронизывая все естество колючей охотничьей дрожью. Этот человек… Этот человек – Бенджамин Торп, подумал Лэйд, стискивая зубы, мой учитель и компаньон. В нем нет ничего странного. Он двигается тяжело, потому что немолод и многое перенес. Он странно ведет себя, потому что посвятил всю жизнь борьбе с Ним и Его отпрысками, сам не раз находясь в шаге от помешательства. Его костюм не в лучшем виде потому, что он проделал долгий путь. Его глаза серого цвета, потому что так было всегда, а запах… Запах из-за несвежего масла, завтра, клянусь, я заставлю Диогена вытащить его на помойку, и… Слишком поздно. Воображаемый тигр не получил команды, но он и не ждал ее. Ощутив слабость сдерживающих его клетку запоров, он сам выбрался наружу, зловеще ворча, и не намеревался церемониться. Газовый рожок не вспыхнул ослепительной звездой, лишь затрепетал, как фонари за окном, но, когда разгорелся вновь, в его тусклом свечении сделались видны детали, которых Лэйд прежде не замечал. Сам кабинет не претерпел никаких изменений, разве что некоторые контуры стали резче, а вот угловатая фигура в сером костюме, стоявшая посреди кабинета… С ней происходили страшные перемены. Роскошный габардин ветшал на глазах, превращаясь в заскорузлые серые лохмотья, делая немного поношенный костюм Бенджамина Торпа похожим на полуистлевший саван. Ткань стремительно изгнивала на глазах, скручиваясь жгутами, рассыпаясь, теряя тесемки и пуговицы, делаясь отвратительным тряпьем. Шелковый галстук цвета какао, мастерски завязанный «принцем Альбертом», съеживался, превращаясь в бесцветную сдавившую горло бечевку. Белоснежная сорочка в считаные секунды расползлась грязными лоскутами. Должно быть, из горла Лэйда вырвался какой-то возглас, потому что Торп резко обернулся в его сторону. – В чем дело? Он… Его лицо… Страшный процесс затронул и его. Кожа на лице стремительно наливалась нездоровой желтизной и лопалась, точно старая обивка, образовывая приклеившиеся к костям черепа желтые складки и рубцы. Щеки провалились внутрь, так что сделались видны ерзающие на своих местах ряды тусклых зубов. Нос забурлил и лопнул, образовав причудливый цветок из хрящей, который, впрочем, тоже быстро сгнил и исчез. Бенджи, Бенджи… Веки истончились, подернулись гнилостной желтизной и растаяли, затрещала, высыхая и съеживаясь, гортань под клацающей голыми костями челюстью. Но самая страшная перемена коснулась глаз. Они остались серыми, хорошо знакомыми Лэйду, но эта серость уже была иного свойства. Она уже ничем не напоминала раннее утро на Темзе, или холодный камень, или необожженную сталь. Это была серость разложения, холодного, медленно текущего некротического процесса, который годами пожирает утонувших в болоте мертвецов, неспешно превращая их плоть в белесую мылообразную массу. Это была серость самой смерти. Торп ощерился, хрустнув осколками костей и зубов. Едва ли нарочно, просто его щеки изгнили, превратив рот в разверстую, украшенную ухмылкой пасть с истлевшим черным кружевом губ. Бенджамин Торп, последний в своем роде джентльмен-охотник Нового Бангора… – Что ты наделал? – прохрипел он, его водянистые полусгнившие серые глаза заворочались в глазницах. – Что ты натворил, Лэйд Лайвстоун?! Избавившись от вороха окутывавших его тело иллюзий, он более не выглядел ни импозантным джентльменом, ни респектабельным лавочником – сутулый мертвец в истлевшем костюме, двигающийся со скрежетом ворочающихся в серой слизи костей. Я слышал этот скрежет с первой секунды, что он вошел, подумал Лэйд отстраненно. Я чувствовал запах его гниющего мяса. Я… Его Величество Левиафан – великий мастер плести иллюзии. Возможно, лучший в своем роде. Но иллюзии, которые укрывали мертвое тело Бенджамина Торпа, были иного рода. Их создал трусливый разум бакалейщика, его, Лэйда Лайвстоуна, разум. И сейчас тигриная злость, вырвавшаяся наружу, безжалостно кромсала эти иллюзии, заставляя их расползаться и таять… – Что ты натворил?! Мертвец шагнул к его столу, неуклюже переставляя ноги. – Что ты со мной сделал, Лэйд?! Лэйд заставил себя превратиться в статую из холодного пурбекского мрамора. В выбеленную временем китовую кость. – Остановись, Бенджи. Ни шагу вперед. – Что? – У меня под столом револьвер. Если подойдешь ближе, Левиафан свидетель, я всажу тебе в грудь все пять пуль быстрее, чем отсчитываю сдачу с одного шиллинга, когда кто-то покупает у меня унцию яблочного уксуса. Я не блефую. Торп остановился посреди кабинета. В его нутре скрежетали, цепляясь друг за друга, остатки хрящей и осколки каких-то костей. – Я знаю, что ты не блефуешь. Я почувствовал запах оружейной смазки, едва только вошел сюда. Должно быть, ты боялся, что револьвер может дать осечку в решающий момент, и как следует почистил его. – Так и есть. Мы оба знаем, мои инструменты не чета твоим, им недостает изящества, но они вполне действенны. – Пуля серебряная? – Разумеется. – Толковый мальчик. – Я ученик Бенджамина Торпа, лучшего охотника в Новом Бангоре. – Лэйд кивнул, но очень осторожно, так, чтобы пальцы, держащие рукоять револьвера, не сдвинулись даже на четверть дюйма. – Твой ученик, Бенджи. Ты всегда досадовал, когда я сводил все к стрельбе, помнишь? Корил мои проклятые тигриные полоски. Пытался увещевать, что, если драться со всеми тварями в этом городе, не протянешь и года. С некоторыми созданиями надо договариваться, пусть это иногда стоит определенных уступок. Я хочу договориться с тобой, Бенджи. Позади тебя дверь. Повернись, выйди из кабинета и покинь эту лавку. Можешь даже попрощаться с Диогеном. Тогда каждый из нас останется при своем. Вместо ответа Торп принялся ожесточенно тереть полусгнившей культей левую сторону груди, в том месте, где в габардине угадывалось опаленное отверстие размером с соверен. Может, он испытывал что-то сродни досаждающей щекотке, а может – Лэйд не стал бы этого исключать – ему просто нравился звук глухо лязгающих костей. – Черт… – пробормотал он. – У меня ведь с самого начала саднило что-то здесь, и запах… Мне стоило догадаться, как только я почувствовал, чем здесь пахнет, но… – В глазах мертвеца радужка давно растворилась, превратившись в бесформенное пятно цвета отварных шампиньонов, но на какую-то секунду Лэйд готов был поклясться, что видит в них вполне человеческий страх. – Что ты натворил со мной, Лэйд Лайвстоун? – Прости, Бенджи. Пасть Торпа распахнулась так широко, что угрожающе хрустнули челюсти, еще укрытые лохмотьями кожи и почерневшим, как войлок, мясом. – Прости? Господь Великий, Лэйд, ты собираешься просто попросить прощения, словно рассыпал кошениль или смешал чай разного сорта? Я ваируа, Лэйд. Я чертов оживший мертвец. – Да, Бенджи. Торп вновь прикоснулся к отверстию в груди, медленно погрузив в него скрюченный когтеобразный палец. – Как странно, – пробормотал он. – Вообще нет боли. Впрочем, ничего удивительного. – Боли не будет. Ты мертв. – Очень… милосердно. Как это случилось? Лэйд вздохнул. Револьвер системы Томаса – это не совочек для сахара, снаряженный, он весит полных два фунта. Удерживать его на весу не так-то просто, но он знал, что не может позволить себе положить оружие на колени. Ваируа выглядят как несвежие мертвецы, немилосердно изъеденные гнилью, но всякий опытный охотник знает – они могут быть быстры и смертельно опасны. – А ты не помнишь? Торп замер посреди кабинета, сжимал и разжимал кулаки, похожие на багрово-черные язвы. – Я помню многое, но только не последние минуты жизни. Что-то отрывочное – ночь, грохот, пар, погоня… Черт. Учитывая, что со мной случилось, я удивлен тем, что способен хоть что-то помнить. И что способен членораздельно говорить, если на то пошло. – Торп покачал головой, и выглядело это тошнотворно, будто гнилой кочан капусты ворочается на костяной пике позвоночника. – Все ваируа, которых я прежде встречал, были озлобленными полуразложившимися хищниками, у которых в черепах сохранилось недостаточно разума даже для того, чтобы зажечь спичку. Однако… Черт, неважно. Как я умер? Лэйд ощупал револьвер, убедившись, что курок взведен. Если потребуется стрелять, достаточно будет совсем небольшого усилия. Вот только от этого он не ощущал себя легче. При виде разлагающегося чудовища, облаченного в габардиновый костюм Торпа, он ощущал изжогу, едкую, как азотная кислота, и давящую тяжесть над желудком. – Это была ночь славной охоты, Бенджи. Великой охоты, о которой неизвестно почти никому, за исключением нас двоих. Страшная, жуткая ночь. Гром гремел так неистово, будто собирался расколоть небо, молнии сыпались вокруг нас, освещая улицы лучше фар. Мы неслись по узким улицам впотьмах, и наш экипаж ревел, точно дьявольская колесница, а двигатель едва не стонал от натуги. Струи дождя хлестали нас по лицу, мы глотали едкий дым из пробитой пулями трубы, но гнали так, словно преследовали самого Левиафана… Торп вздрогнул, зубы лязгнули друг о друга. – Я… я помню. Та ночь. Та самая ночь. – Мы должны были разбиться вдребезги, оглохнуть, заблудиться в переулках, но мы неслись вперед, точно неумолимые призраки, мы чуяли добычу и знали, что в этот раз она не уйдет. Он хотел продолжить, но Торп внезапно встрепенулся. – Это было на углу Пауэлл и Фюрно, – пробормотал он. – Чепмен ошибся всего на дюйм. Задел столб и влетел на полном ходу в витрину какой-то лавки. У его локомобиля лопнул котел. Изломанный, обваренный паром, умирающий, он вывалился наружу, но уже не мог уйти. Воя от бессилия и боли, он выстрелил, но ты оттолкнул меня в сторону и… Лэйд молчал, пытаясь сосредоточиться на холодной тяжести револьвера, который держал под столом. Мертвец с серыми глазами Бенджамина Торпа повернулся к нему. Полусгнившие оболочки, служившие ему лицом, зашевелились, образуя бессмысленные бугры из некротизированной плоти, не похожие на все известные Лэйду выражения человеческого лица. Возможно, это было досадой, или растерянностью, или… – Лэйд? – Извини меня, Бенджи. – Ты оттолкнул меня, и пуля прошла мимо, а я… – Извини. * * * Восемь футов. Восемь футов и шесть дюймов. Девять футов три дюйма. В какую бы сторону ни направился Торп, бесцельно бродя по кабинету, Лэйд машинально сопровождал его взглядом, выверяя расстояние со скрупулезностью даже не бакалейщика, но пожилого артиллериста. В этом не было особой необходимости, скорее лишь сила привычки. Ваируа – смертельно опасные твари. Они не обладают сокрушительной силой аванка или невообразимой стремительностью стрикса, изъеденные разложением кости и сухожилия не позволяют им передвигаться со скоростью, превосходящей человеческую, но это не делает их менее опасными. Оказавшись вблизи, голодный ваируа способен растерзать человека в клочья за считаные секунды. Лэйд не собирался давать ему эту возможность. Торп замолчал, зачарованно глядя на развороченную пулей дыру в груди. В ней не было видно крови, рана ссохлась много лет тому назад, превратившись в подобие открытой язвы. – Значит, он попал. – Мне не хватило полсекунды. Тебя вела охотничья страсть, жгущая изнутри, ты выскочил из локомобиля прежде, чем я успел тебя остановить. Это было… Беззвучно, как в синематографе, когда тапер отвлекается от своего рояля. Один маленький хлопок. Чепмен умирал, но даже перед смертью рука у него не дрожала. Его последняя пуля попала в цель. Торп вздрогнул и поднял на Лэйда пустые глаза. – Но я… Я успел? – Да, Бенджи, ты успел. Ты умер на полминуты позже него. Ты видел, как Ночной Хирург делает свой последний судорожный вздох, а глаза его стекленеют. И знаешь что, Бенджи? На твоем лице в тот миг была удовлетворенная улыбка. Я хорошо это помню. Самая важная охота в твоей жизни была завершена. – И ты, конечно, позаботился о своем старом друге… Лэйд отвел взгляд – непозволительная роскошь для человека, вынужденного держать собеседника на мушке. – Это была наша последняя с тобой прогулка, Бенджи. Страшная прогулка, которую я хотел бы забыть, как забыл многие кошмары Нового Бангора. Я сам шатался от усталости и слабо соображал, но я знал, что нужно сделать. Мы шли через ночной город, я нес тебя на плече, точно куль с мукой, и всю дорогу бормотал какие-то утешительные слова, будто ты еще был способен их слышать. Я ненавидел себя уже за то, что собирался сделать, но ничего поделать не мог. Только бормотать свои никчемные утешения – и еще беззвучно молиться, чтобы по пути нам не встретились канцелярские крысы. Город был полон взбудораженных крыс… И знаешь что? Нам повезло. Мы пересекли весь Миддлдэк и половину Клифа, ни с кем не столкнувшись. Может, в кои-то веки удача остановила свою повозку на моей улице. А может… Может, это сам Левиафан той ночью помог нам, укрыв от посторонних глаз. Говорят, древнее чудовище понимает толк в хорошей шутке. Черт, той ночью, наблюдая за нами, оно должно было хохотать до слез… – Ты мог просто бросить меня в море. – Мог, – согласился Лэйд, – и даже думал об этом. Но… – Не было гарантии. – Да. Тело должно быть похоронено самым неподобающим образом. – И ты выбрал… – Лонг-Джон. В глубине, за старыми полуразвалившимися портовыми складами, есть старая трясина, ты знаешь ее. Когда-то ты учил меня в тех краях охотиться на кинокефалов. – Восточная топь. – Да. Когда мы пришли, уже занимался рассвет. Я нашел самую глубокую яму, полную липкой черной жижи, и опустил тебя туда. Ты тонул медленно, топь там густая, как сырая нефть, а я стоял и смотрел. Я не прочел молитвы, хотя мне отчаянно хотелось. Я даже не закрыл тебе глаза. Наверно, стоило бы закрыть, но… – Боялся, что ритуал не сработает. – Да. Твои глаза… Они смотрели на меня, пока твое тело погружалось в черную зловонную жижу. Очень долго… Торп усмехнулся, отчего у него на щеке затрещал отставший от кости лоскут плоти. – Не слишком ли изобретательный способ самоубийства? Если ты собирался свести счеты с жизнью, мог бы выбрать куда более простой путь, чем связываться с ожившим мертвецом. – Ты не обычный мертвец, Бенджи. – Благодарю, я вполне себе отдаю в этом отчет. Я знаю, что такое ваируа, Лэйд. Это плотоядные чудовища, примитивные хищники, не помнящие даже своего имени. Мстительные мертвецы, обреченные вечно испытывать нечеловеческий голод, грызущий их гнилые потроха… – А что насчет тебя? Ты… голоден? Восемь футов. Восемь футов между ним, Лэйдом Лайвстоуном, удобно сидящим за столом, и разумным чудовищем, задумчиво разгуливающим по его кабинету. Чудовищем, которое изображает из себя Бенджамина Торпа и даже помнит его манеры, но природа которого неумолимо требует своего. Торп задумался. Его глаза на миг затуманились, зубы заскрипели во рту, машинально что-то перетирая. – Да, я определенно чувствую голод. Но не такой, как прежде. Мысли о сочном бифштексе вызывают у меня аппетита не больше, чем мысли о старых башмаках. Это… другой голод. При одной мысли о теплой крови, текущей в твоих венах, я испытываю головокружение и… Черт, я слишком хорошо знаю, чего хочет мое мертвое тело. С другой стороны, я способен рассуждать и чувствовать, я сохранил свою память вплоть до мелочей, я… Да, я разумен. Возможно, это какой-то фокус Левиафана, какая-то Его шутка… – Левиафан не имеет к этому отношения. Ты заметил некоторые охранные знаки, но уверяю тебя, это лишь малая их часть. Их куда больше. Стены под обоями усеяны ими едва ли не всплошную. Они выгравированы на карнизах и каминной решетке. Даже на мебели, даже на полу… «Тетакл», двойной крест, «карауна», две дюжины видов спиралей, «ману», спящий орел, «хе-тао» в трех вариантах… Черт, ну и пришлось же мне попотеть в свое время! Но я справился. Ты дал мне хорошую школу, Бенджи, но кое-что мне пришлось додумывать самому, где-то экспериментировать или идти на риск, но… Вышло неплохо. Даже ты не можешь этого отрицать. Взгляни, там, справа от камина. И здесь. И там. Приглядись, уверен, ты сам все поймешь. Торп, пошатываясь и поскрипывая, двинулся вдоль стены, разглядывая отметины. Некоторые из них были столь крошечными, что могли бы уместиться на булавочной головке, но мутные глаза мертвеца, должно быть, обладали куда более острым зрением, чем человеческие. Некоторые знаки Торп задумчиво трогал негнущимся когтеобразным пальцем, другим легко кивал, точно старым знакомым. – Двойной крест, «ману»… Бьюсь об заклад, ты подумал и про «упоко». – Само собой. Вон там, за шкафом… – Чертил углем? Лэйд фыркнул: – У меня в голове, чай, побольше мозгов, чем у папаши Вудмана. Рыбья желчь, графит и раствор медного купороса. Торп долго изучал стену, так пристально, точно неказистые обои, обильно заляпанные маслом и воском, засиженные мухами, были по меньшей мере полотном Стэнхоупа. Девять футов и три дюйма, подумал Лэйд. Вполне достаточное расстояние, чтобы я всадил в него пять патронов из шести, – и он это знает. – Весьма… остроумно. – Мертвец одобрительно клацнул зубами. – Сперва мне показалось, что это обычные охранные чары, но нет, конфигурация куда сложнее. Интересный рисунок. Эти знаки, они… Они призваны не ограждать от живого мертвеца, как я подумал было, скорее глушить, сдерживать его кровожадные порывы, в то же время сохраняя его… мою память. Ты не хотел уничтожить чудовище, вторгшееся в твой кабинет, ты хотел заполучить ручное чудовище, соблюдающее манеры и способное изображать человека. Лэйд осторожно кивнул. – В некотором смысле. Мне нужен был не голодный ваируа, способный обглодать мои кости за несколько минут, а мистер Бенджамин Торп во плоти, и неважно, если эта плоть немного… прохудилась. С твоей личностью, твоей памятью, твоими привычками. Мне нужен был ты, Бенджи. – Пожалуй, ты даже гордишься проделанной работой, а? – Пожалуй что горжусь! – твердо ответил Лэйд. – В конце концов, мне удалось вернуть тебя к жизни, пусть и такой ценой. Ты даже не представляешь, какую сложную и кропотливую работу мне пришлось сделать, чтобы притупить свойственный живым мертвецам голод. Тысячи знаков, сложнейшая геометрия, одни только расчеты заняли месяц… Торп приглушенно зарычал. Возможно, это был бы стон, сохранись его глотка и голосовые связки в приемлемом состоянии, но, глубоко проникнутые некрозом, они издавали хриплое ворчание. – Зачем? Бога ради, зачем, Лэйд? Лэйд долгое время молчал, прежде чем заговорить, – запас нужных слов обмелел до того, что впору было заколачивать лавку и вешать табличку «Переучет». А те, что остались, складывались в такие нелепые и никчемные сочетания, что ему самому делалось тошно. Дрянной привкус болотной воды во рту, смыть который не в силах было даже вино с красной охрой. – Ты был не просто лучшим охотником, Бенджи, ты был лучшим из всех, кто когда-либо ступал на землю Нового Бангора. Многие из нас умели изничтожать поголовье Его отпрысков, но ты всегда действовал мудрее, осторожнее, дальновиднее. Ты создавал науки и чертил карты. Ты открывал течения и писал словари. Пока мы, обожженные, перепуганные, сбитые с толку, оглушенные, медленно агонизировали, сходя с ума, или разили все, что попадалось под руку, ты был тем, кто прокладывает гать среди гибельных болот нематериального. Джентльменом, с которым сам Левиафан не счел бы зазорным опрокинуть кружку-другую. Может, единственным на всем острове человеком, который имел шанс увидеть щель в конце пути. Торп рассмеялся некрозной пастью, полной острых зубов. – Где твоя хваленая британская смелость, Лэйд? Даже Тамутуэнге не прикрывался милосердием, когда кромсал ножом тела своих родителей. То, что ты сделал, было обычным ограблением, не так ли? Разве что ты намеревался похитить не мой бумажник, а нечто большее. Мои знания. Серые глаза Торпа впились в него. Серые, как… Два кусочка пустоты, обрамленной несвежим мясом. Ах, Бенджи, Бенджи… Благородный узник Нового Бангора, ты не боялся Левиафана и Его чудовищ, единственное, чего ты боялся, – это сделаться Его частью, стать Его соучастником. Я воплотил наяву твой самый страшный кошмар, отнял у тебя – тебя самого. – Твои знания были бесценны, Бенджи, – тихо произнес Лэйд. – Я не мог позволить, чтоб они обратились в тлен. Потеряв их, я потерял бы все. Вернулся бы к тому, с чего начинал. В пасти Торпа заскрежетало, точно зубья тупой пилы царапали друг друга. – Вижу, я не ошибся, когда предложил тебе сделаться бакалейщиком. Ты прирожденный бакалейщик, мой друг. Воплощенная рациональность и разумная скупость. Каждая крупинка должна быть пущена в дело. Каждое рисовое зернышко, каждый гвоздь… – Мне нужно было закончить мое обучение. Голова Торпа дернулась, в носоглотке щелкнули хрящи. – Будь уверен, ты уже заработал похвальную грамоту за прилежание! Или, виноват, ты рассчитывал на медаль? Восемь футов девять дюймов. Он злится, подумал Лэйд, не позволяя немеющим свинцовым пальцам выпустить револьверную рукоять. И это неизбежно. Природа берет свое. Когда он был во власти иллюзий, характер Бенджамина Торпа брал под контроль запертые внутри инстинкты голодного чудовища, но сейчас, когда он увидел себя воочию… Черт. Хладнокровие Бенджамина Торпа и голодная ярость живого мертвеца – скверная смесь. – И часто это происходит? – резко спросил Торп. – Часто я прихожу? – Поначалу ты приходил часто. Несколько раз в год. Потом все реже и реже. Твое тело разлагается все сильнее, связь истончается, рвется… В последний раз ты был здесь двенадцать лет тому назад, Бенджи. – И каждый раз мы… Каждый раз разыгрываем это жалкое представление? – Торп зло рассмеялся, очертив гостиную изломанной полусгнившей лапой. – Уважаемый отошедший от дел наставник и почтительный ученик, вспоминающие славные старые времена… Прелестная картина. Я бы повесил что-нибудь подобное в своей гостиной – если бы в земляной норе, где ютится мое гниющее тело, у меня была гостиная! Лэйд пожал плечами. – А что еще нам остается? Хотим мы или нет, мы привязаны друг к другу. И ты, между прочим, в куда лучшем положении, чем я. Тебя Он милосердно лишил памяти о последних минутах жизни. Ты не осознаешь, кем стал, не замечаешь перемен, а я… Торп осклабился: – О, понимаю. Тебе, должно быть, приходится ужасно нелегко, а? Лицезреть своего компаньона в виде разлагающегося покойника, невозмутимо сидящего в кресле! Мало того, вытягивать из него знания, которые не успел получить при жизни! – Знания – это мое оружие против Него, – спокойно отозвался Лэйд. – Ты ведь знаешь, я больше не брожу по болотам с ружьем, ты привил мне уважение к собственным правилам. Я больше изучаю, чем охочусь. – И как успехи? Удалось узнать что-то новое за сегодня? Лэйд осторожно кивнул. – Не так уж много, но скудный урожай – тоже урожай, верно? Сегодня ты ненароком обронил, что верное средство против ваируа – приятная неожиданность. Ума не приложу, что это должно означать, но, будь уверен, когда ты уйдешь, я запишу это и постараюсь понять, чтобы использовать при случае. Кстати… Не сочти меня негостеприимным хозяином, Бенджи, но тебе пора собираться в путь. У меня впереди много работы. Надо привести стены и мебель в божеский вид, потому что завтра утром лавку отопрет Сэнди и будет чертовски удивлена, увидев все эти знаки, придется повозиться с мылом и зубным порошком… Доброй ночи. Уверен, ты еще не раз заглянешь сюда – и мы с тобой славно поболтаем, но сейчас… Тебе пора, Бенджи. Торп некоторое время пристально смотрел на него. – Я уйду… – негромко произнес он. – Конечно. Призракам прошлого излишне задерживаться сверх установленных приличиями границ. Мне пора вернуться в свою обитель, вновь замереть там на долгие годы, позволяя червям и мокрицам медленно пожирать себя в липкой болотной жиже. Не изволь беспокоиться, я не стану злоупотреблять твоим гостеприимством. Но, быть может, ты разрешишь мне сказать кое-что на прощание? – Что? Торп прижал руку к сердцу. Нелепый жест, машинально подумал Лэйд, его сердце давно превратилось в сморщенный кусок мышечной ткани, присохший к пожелтевшим ребрам… – Я горжусь тобой, Лэйд, мой мальчик. Ты лучший ученик, которого я когда-либо мог желать. Прекрасный компаньон и добрый приятель. Ты в самом деле смог побороть свои тигриные замашки, даже более того, ты превзошел меня самого. Ты сделался разумен, рационален и предусмотрителен – золотые черты и для лавочника, и для охотника на Левиафана. Даже эта твоя идея, с превращением меня в живого мертвеца… Не могу отрицать того, до чего ловко это проделано. Безукоризненная, тонкая работа, вот только… Лэйд ощутил подспудную тревогу. Торп смотрел прямо на него, и хоть тусклые мертвые глаза не способны были ничего выражать, ему показалось, будто в этой серой болотистой толще сквозит что-то сродни торжеству. – Что, Бенджи? – Ты даже не представляешь, как остры чувства живого мертвеца. Да я и сам до последнего времени не представлял, хоть и спровадил в могилу не одну дюжину ваируа. Знаешь, даже отсюда, стоя в восьми футах от тебя, я ощущаю биение твоего сердца. Оно не в лучшем состоянии, великовато в размерах, кроме того, я отчетливо чувствую тахикардию, надо думать, оно проработает еще несколько лет, особенно если ты откажешься от выпечки, а также от двойной порции пива после обеда в «Глупой Утке». А еще я чувствую запах твоего пота. И в этом запахе, помимо самодовольства мелкого лавочника, обманувшего Его Величество Левиафана, явственно ощущается кое-что еще. Нотка тревоги, пожалуй. Тонкий пряный запах страха, похожий на аромат корицы. Ты все предусмотрел и защитился со всех сторон, не так ли? Но что-то заставляет тебя чертовски нервничать, а твой палец – дрожать на спусковом крючке. Что-то пошло не так. Что-то нарушило твои планы. * * * Восемь футов, один или два дюйма. – Вздор. Ваируа не утруждают себя сложными маневрами. Они атакуют по кратчайшему пути, как акулы, но горе тому, кто окажется в хватке их некрозных лап, – силы в них достаточно, чтоб разорвать человека вдоль. Лэйду не требовалось выверять прицел для стрельбы, револьвер, устроившийся на его коленях, точно чуткий натасканный пес, пристально наблюдал за Торпом, сопровождая едва заметным движением ствола каждый его шаг. Мертвецы умеют многое. Лэйду как-то раз довелось увидеть ваируа, в которого всадили три заряда крупной дроби, – и тот продолжал идти, несмотря на то, что превратился в ком влажного мяса. Но нападать мгновенно они не способны. Изъеденное тело, обветшавшие мышцы, похожие на изгнившие бечевки сухожилия и хрупкие кости сопротивляются резким движениям. Если узы разума окажутся недостаточно сильны, чтобы сдержать гложущий хищника голод, если Торп вздумает напасть, Лэйд мог бы дать ему самое большее один к восьми, не более того… Но Торп благоразумно не совершал резких движений. Напротив, двигался так неспешно и плавно, как только могло позволить его бренное тело. – О, план был безукоризненный. Охранные знаки подавляли мой голод, а красная охра, подмешанная в вино, ослабляла мое восприятие, не давая понять происходящее. Все наши встречи были похожи одна на другую. Мы с тобой мило беседовали, как полагается старым друзьям, после чего ты набивал трубочку и садился за гроссбухи, а я уползал в свою темную топкую могилу, гнить до следующего раза. Я ни разу ничего не заподозрил, не так ли? До сегодняшнего дня. Сегодня все пошло не по плану. Я обнаружил порошок в вине и охранные знаки вокруг. А тут еще недотепа Диоген как нарочно сунулся со своим Диккенсом… – Что с того? – Ты ощущаешь себя игроком, у которого полная рука козырей, но тебе начинает казаться, что партия развивается совсем не так, как ты ее замыслил. Словно сам Левиафан украдкой подглядел твои карты и теперь спешно меняет на ходу правила игры. И вот уже двойка бьет туза, королей в колоде делается десять, валеты превращаются в хищных моллюсков, пики срастаются с бубнами… Ты выбит из колеи, ты обеспокоен. – Случайность, – хладнокровно обронил Лэйд, – только и всего. – Все это случайности, бесспорно, но мы оба знаем, кто виртуозно умеет играть случайностями, складывая из них свои дьявольские пасьянсы. И теперь тебе страшно. Ты чувствуешь колючий озноб на своей тигриной шкуре. Лэйд стиснул зубы. Нет смысла лгать мертвецу – он видел его насквозь. Но принадлежали ли эти глаза Бенджамину Торпу? Он не был в этом уверен. Ты сам сделал это с ним, Чабб, прошептал ему в левое ухо кто-то ледяным шепотом, от которого съеживалось все внутри. Ты создал кадавра, наделив его умом Бенджи и инстинктами монстра, для которого теплая человеческая плоть – лакомство из разряда, незнакомого даже многомудрому мистеру Хиггсу. Тебе нужен был результат, и ты не думал о тонкостях. И все было хорошо, пока разум Бенджамина Торпа, пребывая во власти иллюзий, удерживал главенствующее положение. Но сейчас равновесие пошатнулось. И тебе нужно быть чертовски осторожным, чтобы не угодить ему на ужин… – Опытный охотник не боится Левиафана, – проскрипел Торп, – но боится случайностей, потому что знает – именно из них Он сплетает свою адскую сеть. Вокруг тебя в последнее время как будто крутится немало зловещих случайностей, а? Лэйд зло дернул подбородком. – Допустим. Тебе-то что знать об этом? Можно подумать, ты любимый племянник Левиафана, которому Он доверяет все свои секреты! Шейные позвонки Торпа беспокойно заскрипели, когда он покачал головой. – Я лишь догадываюсь. Но если то, о чем я догадываюсь, верно… Черт побери, Новый Бангор в самом деле ждут веселые деньки. Настолько веселые, что мне впору поблагодарить тебя за то, что я уже мертв. Ты бы и сам знал об этом, если бы дал себе труд замечать посланные Им подсказки. Лэйд ощутил тягучее чувство беспокойства, заливающее живот горячей вязкой смолой. – Подсказки? Где они? – За окном. Лэйд бросил взгляд на улицу. Короткий, быстрый взгляд – он не собирался давать Торпу возможность застать себя врасплох. Ему потребовалась на это всего секунда, но это была бесцельно истраченная секунда. Хейвуд-стрит была пуста, как это обычно и бывало поздним вечером, темна и пуста. Ни подгулявших посетителей «Глупой Утки», влекомых винными парами и ожесточенно о чем-то спорящих, ни деловитых автоматонов, стучащих стальными пятками по брусчатке, ни даже беспутных китобоев, бредущих невесть куда и изрыгающих свои бесполезные пророчества… – Там никого нет. Торп вздохнул, отчего в его грудной клетке надулся и опал гниющий бурдюк, служивший некогда легкими. – Это все горячая кровь, она мешает хладнокровному наблюдению. А ведь ты сам чуть было не догадался. Мигающие фонари на Хейвуд-стрит, которые так тебе досаждали. Ты верно понял, что это сигнал, но не смог расшифровать его. Неудивительно. Тебе всегда не хватало внимательности. Эти фонари не просто моргают. Они передают весьма… небезынтересное сообщение. Лэйду не хотелось вновь поворачиваться к окну. Возможно, это ловушка. Между ним и Торпом было восемь футов шесть дюймов и массивный письменный стол в придачу. Кроме того, между ними размещался взведенный револьвер, но ему чертовски не нравилось выражение мертвых серых глаз, остановившихся на нем. Они словно что-то оценивали, прикидывали, взвешивали… Может, решали несложную задачку о том, сколько шагов успеет сделать живой мертвец к своей жертве, пока та впустую хлопает глазами, разглядывая уличные фонари?.. – Там нет никакого сообщения, – устало произнес Лэйд, – я пялился на эти чертовы фонари неделю подряд. Это не азбука Морзе. – Совершенно верно. Это код Бодо. – Что? По тронутому гниением лицу Торпа прошла короткая судорога. Возможно, это была презрительная гримаса. – Никогда не слышал про телеграфный код Бодо? Его используют уже двадцать пять лет для передачи сообщений на большие расстояния. В нем не одна фигура, как в азбуке Морзе, а пять, и каждая из этих пяти может принимать одно из двух положений. Пять огней, потухших или горящих, образуют комбинацию, каждая комбинация – букву. К примеру, сейчас горят первые четыре фонаря, пятый потушен – это литера «Л». А сейчас горит только средний, это, значит, литера «Э»… Сперва непросто, но со временем начинаешь разбирать. Взгляни сам. Лэйд сдавленно выругался. Он потратил прорву времени, любуясь на эти чертовы фонари, пытаясь найти шифр в какофонии из вспышек, но заработал лишь мигрень, а Торпу хватило лишь мимолетного, небрежного взгляда. Если, конечно, это не было ловушкой, призванной смутить его, сбить с толку, заставить потерять душевную концентрацию на секунду – а больше ему может и не потребоваться… – Читай! – приказал Лэйд. – Прочти сообщение, все, что сможешь разобрать. Мертвец с разлагающимся лицом Бенджамина Торпа, прилипшим к черепу, ухмыльнулся. – Нервничаешь? О, понимаю. Я бы тоже немного нервничал, если бы в моем кабинете оказался полуразложившийся покойник, для которого теплая человеческая кровь куда слаще самого изысканного пино-нуар. Что ж, в качестве благодарности за наш разговор и за твою откровенность, могу перевести тебе то немногое, что разбираю сам. Кхм… Черт, непросто разбирать эти вспышки, глаза у меня уже не те, что были в молодости, кроме того, в одном из них застрял какой-то мелкий жучок и отчаянно мне досаждает… – Читай! Торп потер обвисшие складки плоти, напоминающие грибной нарост и служившие ему подбородком. – Мои поздравления, Лэйд. Кажется, ты в самом деле не напрасно провел эти двадцать пять лет и успел натереть Ему небольшую мозоль. По крайней мере, Он знает тебя по имени. – Ложь. – Смотри сам. «Л», «Э», «Й»… «Лэйд Лайвстоун…» Он обращается к тебе. Не опуская револьвера, Лэйд осторожно повернул голову в сторону окна. Чертово древнее чудовище, что ты измыслило в этот раз? Что задумало? Какой страшный фокус решило провернуть с моим рассудком?.. – Лэйд Лайвстоун, ты… ты… Фонари на Хейвуд-стрит загорались и гасли, рождая несимметричные фигуры. Они сменяли друг друга слишком быстро, чтоб он смог прочесть образованные ими символы – даже если бы знал как. Но он впился в них взглядом, точно волхв, пристально изучающий свечение новых, никогда прежде не виданных звезд, возвещающих что-то великое. – Дальше! Что дальше?! – …ты самый большой дурак в Хукахука. Он даже не успел выругаться. * * * Их разделяло восемь футов и шесть дюймов – не очень большое расстояние для голодного ваируа, но Лэйд знал, что успеет выстрелить по меньшей мере трижды. Три серебряных пули калибра сорок пять сотых дюйма в упор способны остановить даже разъяренного тридцатифутового татцельвурма, не то что порядком изъеденного разложением мертвеца… Но Торп не бросился вперед. Хрустнуло какое-то напрягшееся сухожилие, похожее на полусгнившую бечевку, сухо треснула под серой ветошью кость… Первая пуля – в живот. Он знал это еще до того, как палец лег на спусковой крючок. Вторая и третья – в грудь. А потом… Он сам не знал, что будет потом. Если после этого Торп будет еще жив, возможно, он не станет добивать его. Откроет дверь и прикажет Диогену проводить мистера Торпа к выходу. Опасно оставлять хищника на свободе, но… Его не было двенадцать лет и, Бог даст, это последний его визит… Торп шевельнулся, чертовски резко для мертвеца, но это не был шаг, которого ждал Лэйд, это было какое-то другое движение. Короткое, резкое, от которого сухо хрустнули его разрушающиеся суставы. Он будто бы резко крутанулся, шевельнул плечом, вскидывая руку, и… Что-то ударило его в лицо. Размашисто и сильно, так, что свет газового рожка вдруг померк, а в темени вспыхнула искра, от которой вниз по лицу заструилась черными ручьями боль. Лэйд рефлекторно взмахнул руками, мгновенно потеряв положение собственного тела в пространстве, ощущая только чудовищную резь в глазах и скрежещущий на зубах песок. Ослепленный, оглушенный, он вскочил, с грохотом уронив кресло, револьвер в его руке слепо заплясал, грозя во все стороны сразу… Это был удар. Недостаточно сильный, чтобы вырубить его, но отчаянно ловкий и… Лэйд зарычал, попытавшись открыть глаза, но понял, что не может этого сделать. Его глаза были запорошены какой-то дрянью, мелким песком, режущим, точно стеклянная крошка. Этот же песок хрустел на зубах. Словно он набил полный рот тростникового сахара, только сахар этот рождал во рту не сладость, а подкрашенную привкусом жженого железа горечь… Не удар. Он что-то швырнул мне в лицо. Табакерку, полную песка, или что-то в этом роде. Старый добрый Бенджамин Торп и его ловкие фокусы, безошибочно сбивавшие с толку чудовищ, – они оказались действенны и против самонадеянных бакалейщиков… Сейчас он, верно, стремительно подбирается ко мне, щелкая зубами… Судорожно пытаясь очистить глаза, Лэйд попятился назад, выставив перед собой револьвер, тоже сделавшийся беспомощным, как ослепший пес. Черт, ему не нужны глаза, чтобы стрелять в упор. Едва только он услышит треск костей… – Ох, Лэйд… Он выстрелил – на звук, мгновенно. Запястье привычно стиснуло отдачей, он услышал грохот, тяжелый удар пули о стену и… Это был удар в челюсть. Короткий, но чудовищно сильный, едва не расколовший его голову пополам, точно старый орех. Лэйд отшатнулся, задыхаясь, ощущая себя так, точно в череп ему вбили одновременно полдюжины звенящих гвоздей. Мастерский удар – и чертовски ловкий… – Ох, Лэйд, Лэйд… Он выстрелил, резко повернув револьвер на звук. И тотчас оказался наказан еще одним ударом, угодившим в солнечное сплетение, скрутившим тело в один большой тугой спазм из боли и пульсирующей желчи. Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в Хукахука. Третьего выстрела ему сделать не дали. Пятясь назад, ничего не видя, сплевывая сквозь зубы горький песок, норовящий забить горло, он попытался выставить револьвер перед собой, но боль внезапно впилась ему в запястье с силой огромного никелированного компостера, отчего пальцы предательски разжались, выронив оружие. – Есть что-то ироничное в том, что тебя погубил тот же грех, который в свое время погубил Шляпника. Самодовольство. Как и всякий охотник, ты считаешь себя самым разумным и хитрым, забывая о том, что твой противник может свести самого большого хитреца с ума, просто щелкнув пальцами. – Бенджи… – Да, Лэйд? – Уходи. Пожалуйста. Он раздумывал – секунд пять или около того. – Сумрак настал, нам ехать пора по влажным нагорьям… – пробормотал он. – Уйти? Забраться обратно в свою липкую могилу? Прости, Лэйд. Может, где-то в мире есть и услужливые мертвецы, но я не из их числа. По правде сказать, я чертовски раздосадован тем, что ты сделал. Спокойно, Чабб. Лэйд заставил себя думать холодно и спокойно, чтобы побороть подпитываемую болью адреналиновую горячку. Не беда, что нет револьвера, ты все равно не безоружен. Твой кабинет – это не просто клетушка бакалейщика, это целый арсенал, наполненный лучшими образчиками твоего ремесла. Надо добраться до письменного стола. Третий ящик, потайная защелка… Боль полыхнула в правом бедре, мгновенно подрубив его ногу, как топор дровосека подрубает столетний дуб, заставив Лэйда беспомощно опуститься на колено. – Третий ящик? Отделение с амулетами? Задумано неплохо, но, Лэйд, с твоей стороны было крайне неблагоразумно подумать, что я позволю тебе нечто подобное. Это ведь я оборудовал тайник, ты помнишь? Лэйд зарычал от бессилия. – Ах ты чертов… гнилой… старый… – Есть еще отделение в секретере, – задумчиво произнес Торп, – и тайник в книжном шкафу. А может, прогуляемся до камина? Надеюсь, ты помнишь, третий кирпич от стены… Он был где-то рядом. В футе от него. Достаточно близко, чтобы рискнуть. Лэйд попытался резко развернуться, чтобы вбить локоть ему в основание черепа. Хороший прием, которому не учат на занятиях по боксу и которым не принято щеголять среди джентльменов, уважающих честную драку, но отчаянно эффективный, который он как-то подсмотрел у… …у Бенджамина Торпа. В этот раз боль и не пыталась казаться милосердной. Она полыхнула в грудине, точно беспощадный городской пожар, захватывающий квартал за кварталом, мгновенно распространяясь во все стороны и превращая всякую попытку пошевелиться в бессмысленное конвульсивное подергивание. Ему удалось смягчить падение плечом, но это не избавило от необходимости следующие несколько секунд по-рыбьи глотать воздух, лежа на боку. Унизительно и больно. Но так и должен, наверно, ощущать себя нерадивый ученик, попытавшийся обмануть учителя. Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в обитаемой части Вселенной. – Забавно. – Судя по треску, который издавали, неохотно растягиваясь, гнилые сухожилия, Торп неспешно обходил его кругом. – Некоторые старые мудрецы утверждают, что предательство есть неизменная стадия обучения, которую рано или поздно придется пройти, – и неважно, насколько мудр учитель, насколько толков ученик. Это просто определенный этап их отношений, этап, на котором ученик убеждается в том, что перенял все лучшее, что только мог взять, мало того, превзошел своего наставника, дряхлую развалину, сделавшись смелее, сильнее, рассудительнее. Глупо досадовать на это, ведь это – часть жизни, согласись, даже Иисуса Христа предали его ученики. Но ты… Ты создал из акта предательства целое произведение искусства, Лэйд Лайвстоун. Я даже немного горжусь тобой. Лэйд ожесточенно тер глаза, пытаясь восстановить если не возможность двигаться, то хотя бы зрение. Это удалось ему не сразу – огненные слезы лились из глаз, – но удалось. Это был не песок, как ему сперва показалось. Не сухой табак, не перец, не какая-нибудь дьявольская смесь. Его ладони, которыми он вытирал лицо, оказались густо перепачканы красными разводами – что-то вроде паприки, которую мистер Хиггс настоятельно рекомендует к тушеной телятине, только с сероватой ноткой золы. И этот железистый привкус во рту… – Коковаи. Красная охра. – Торп улыбнулся, обнажив пасть, похожую на древний морской грот, обложенный острыми желтыми валунами. – Превосходная штука – не только против хищников, но и против самонадеянных охотников. Лэйд ощутил досаду – тяжелый рыхлый ком досады, давящий на сердце. Вот, значит, что Торп метнул ему в лицо. Не табакерку с песком, как он сперва подумал. Шкатулку с красной охрой. Его собственную, Лэйда Лайвстоуна, шкатулку, которую он беспечно оставил на столе и которую похитили у него из-под носа. Если бы не внутренности, в которых жадно пировала боль, он бы рассмеялся. Какой примитивный и в то же время эффективный трюк. Ему бы и в голову не пришло, а Бенджи… Мертвец, хромая, подошел к нему. – У окна есть еще один тайник, но я надеюсь, что ты достаточно умен, чтобы не пытаться им воспользоваться. Потому что в противном случае мне придется сломать тебе руки. Лэйд попытался прокашляться, чтобы вновь обрести возможность дышать, по подбородку потекли багровые сгустки – не то кровь со слюной, не то проклятая охра. – Бенджи… Бенджи, постой… Мертвец печально улыбнулся, отчего мумифицированные пласты кожи на его лице со скрипом зашевелились, едва не трескаясь. – Ты просишь у меня времени, Лэйд? Для чего, позволь спросить? Для того, чтобы принести своему другу и компаньону Бенджи извинения за то, что обрек его на вечные муки ради своей личной войны с Левиафаном? Нет, едва ли. Знаешь, мне кажется, Он не отпустил бы тебя, даже если бы ты прожил на этом острове тысячу лет. Даже если бы изучил все мои науки и придумал дюжину новых. Ты… слишком упрям, Лэйд. Слишком упрям и примитивно устроен. Мы оба это знаем, не так ли? Тебе удалось взять свою тигриную сущность под контроль, но не победить, она продолжает отравлять твою жизнь. Ты недостаточно гибок, чтобы найти тайный ход в Его лабиринте, ты пытаешься крушить грудью стены и, надо думать, тем немало Его развлекаешь. Черт, даже сейчас, пожиная горькие плоды своего предательства, ты ищешь не путь к раскаянию и очищению души, ты ищешь оружие. Ты прав, подумал Лэйд, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя тошнотворный гул крови в ушах и едкую, расплавляющую тело слабость. Я ищу оружие, чтобы отправить тебя обратно в могилу. И, черт возьми, найду его. Вокруг меня полно оружия, образцы которого я собирал годами. Элегантные европейские стилеты с выгравированными кроссарианскими символами, похожими на агонизирующие человеческие тела. Хищные обсидиановые атамы [46] с зазубренными лезвиями, испившие столько крови, что жутко прикасаться. Примитивные полинезийские ножи и палицы, выглядящие несуразными поделками, но неизменно действенные в бою. Склянки, наполненные веществами, для которых нет названий, и порошками, от запаха которых немудрено лишиться чувств. Ртуть, жженая кость, белена и паслен, концентрированный рыбий жир, кислоты… У меня под рукой больше оружия, чем в Королевском арсенале Вулвича на южном берегу Темзы, подумал Лэйд, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую перед глазами прозелень и накатывающую слабость, вот только… Вот только ничего из этого я не могу использовать. Ты превосходно знаешь все тайники – ты сам их и оборудовал. Ты знаешь, что и где я держу. Стоит мне шевельнуться, а ты уже знаешь, что я задумал. Ничего удивительного. Мы с тобой работали вместе много лет, было бы глупо думать, что только я изучал тебя. Мертвец бросил безучастный взгляд в сторону окна. На его лице разгорались и гасли оранжевые сполохи – отражение сигнала, потерявшего смысл и адресата, превратившегося в беспорядочные вспышки света. – Когда лежишь в черном болоте, чувствуя, как медленно разлагается мясо на твоих костях, ядовитые сколопендры вьют гнезда у тебя под ребрами, а маслянистая смрадная жижа заливается тебе в череп, забываешь об истинной скорости времени, – пробормотал он. – Пожалуй, через пять часов уже будет светать. Нам пора, Лэйд. У нас впереди долгая прогулка, и лучше не тянуть понапрасну. Если нас застукают вместе, твоя репутация в Хукахука может порядочно испортиться. В наше время мало чтят мертвецов, разгуливающих по улицам… Прогулка?.. Лэйд ощутил, как ужас холодным шершавым насекомым заползает в грудину, раздвигая пульсирующие горячей кровью внутренности. Это небрежно брошенное слово прозвучало не просто зловеще – оно прозвучало жутко. Нет, черт возьми, я не отправлюсь с тобой на прогулку, куда бы ты ни намеревался пойти. Я – Лэйд Лайвстоун, человек, готовый схватиться с самим Левиафаном на кулаках, если потребуется. Я – Бангорский Тигр. И я что-нибудь придумаю… Его взгляд судорожно запрыгал по кабинету, точно голодный баргест, не зная, за что уцепиться. Револьвер – лежит на полу в противоположном углу, в нем еще три заряда, и это чертовски смертоносная игрушка, способная снести голову любому. Трехфутовая тайаха [47] в тайнике за камином, ее лезвие покрыто жиром акулы-людоеда, тоже превосходное оружие в своем роде, с которым он к тому же немало практиковался. Или… Черт. Довольно. С тем же успехом твое оружие может располагаться в Вестминстерском аббатстве. Ты не доберешься до него – он не позволит. И все твои отчаянные мысли, норовящие ухватиться за спасительную нить, в сущности лишь агония разума, парализованного смертельным страхом. Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак из всех, кого когда-нибудь приходилось глотать древнему чудовищу по имени Левиафан. Если бы Он имел хоть толику человеческой брезгливости, выплюнул бы тебя вместе с вонючим илом, сочтя эту встречу неприятной неожиданностью на своем бесконечном пути, но ты… Это была не мысль, лишь ее тень, но Лэйд жадно схватился за нее, мгновенно забыв про все свои тайники. Это… Это было глупо, но не безнадежно. По крайней мере, можно было попытаться. – Бенджи… – Да, Лэйд? – Мертвец благожелательно взглянул на него. Он только сейчас заметил – левый глаз был немного больше правого, в его мутной серой толще лихорадочно шевелился, дергая лапками, какой-то крошечный болотный клоп. – Я бы хотел… Если тебя не затруднит… – Что? – Я был тебе добрым другом, верно? Даже после того, как предал. Я мог убить тебя, но позволял приходить сюда, мы болтали вечерами напролет, вспоминая старые деньки… – Довольно, Лэйд. Чего ты хочешь? – Небольшой услуги. * * * Мертвец фыркнул, отчего из ощерившейся пасти брызнуло черной жижей. – Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы понимать – я не дам тебе ничего, что ты мог бы использовать в качестве оружия. Я же вижу этот блеск в твоих глазах, я знаю, о чем ты думаешь. – Не оружие. Нет. – О. Тогда что же? Хочешь выкурить трубку напоследок? Изволь. У нас немного времени, но, из уважения к нашему союзу, я позволю тебе эту малость. Не трубку? Что-то другое? – Газету. – Лэйд взглядом указал на листок «Серебряного Рупора», лежащий на столике у двери. – Я… Знаю, это звучит глупо, но… Я так и не прочел сегодняшнего номера. Его принесли утром, но у меня не было времени даже разрезать листы. Сперва хлопоты в лавке, потом… Потом я понял, что сегодня ты заявишься в гости. – Великий Боже. Тебе не терпится прочитать сегодняшние новости? – Не новости, нет. Футбольный листок. – Не припоминаю, чтоб ты так интересовался футболом. – Никогда не интересовался, – Лэйд тяжело усмехнулся, – но неделю назад мы со стариком Маккензи поспорили на три пенса, чья возьмет. Он, как все шотландцы, болеет за «Рейнджеров», а я в пику ему поставил на «Селтик». Торп задумчиво поковырял пальцем складки плоти на подбородке. – Да ну? Его глаза смотрели холодно и мрачно, но с некоторым интересом. Будто обнаружили что-то примечательное. – Я знаю, «Рейнджеры» превосходно идут в этом году, – поспешно произнес Лэйд, – они уже разгромили «Данди» и «Сен-Миррен», плюс ничья с «Клайдом»… У «Селтика» почти нет шансов. Я и поспорил-то только для того, чтобы заставить старика Маккензи нервничать, лишний раз дергая себя за бороду. Но я бы не хотел оставлять незавершенный спор. Торп усмехнулся. – Ну, полагаю, такую малость я могу тебе позволить. Он двигался неловко, неуклюже, как человек, болеющий всеми известными болезнями одновременно, но очень сосредоточенно. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы доковылять до столика и взять скрюченными пальцами газету. Даже если бы Лэйд хотел использовать это время, чтобы добраться до оружия, он успел бы самое большее сделать пару шагов. Но он не собирался делать ничего подобного. – У тебя половина минуты, – Торп бросил «Серебряный Рупор» на пол перед Лэйдом, – и на этом закончим, даже если тебе захочется ознакомиться со всеми театральными рецензиями и прогнозом погоды. Лэйд впился в газету так, словно от нее зависела его жизнь. Что ж, в некотором смысле… «Светская жизнь», «Советы садоводу», «Международная политика»… Он яростно пролистывал никчемные разделы, едва не раздирая от волнения бумагу. Его не интересовали подержанные граммофоны, патентованные пилюли от печени, меблированные комнаты, прелестные дамские горжетки, щенки фокстерьера, лошадиные кнуты, льняные скатерти, писчие принадлежности, бабушкины кольца… «Футбольный листок»! Лэйд впился взглядом в газетный лист, выхватывая разрозненные цифры и названия. «Сандерленд» наконец встретил «Дерби Каунти» и, конечно, разделал его под орех: три – ноль при трех таймах. Основанный в этом году «Фортуна Дюссельдорф» пожинает свои первые лавры… «Манчестер», как обычно, в своем репертуаре… Вот. Взгляд Лэйда уцепился за строку и затрепетал. «Рейнджеры» – «Селтик». И… – Два – шесть! – крикнул Лэйд, сминая листок и потрясая им над головой. – Два – шесть в пользу «Селтика»! Вот тебе! Торп с интересом наблюдал за ним, скрестив гнилые лапы на груди. Букашка в его левом глазу перестала сучить лапками, может, издохла, а может, убедилась в тщетности своих попыток. – Святой Боже, Лэйд. Ты в самом деле думал, что это сработает? Лэйд швырнул смятый газетный ком ему в лицо – и тот отскочил, не нанеся никакого вреда. Лэйд Лайвстоун, ты самое глупое существо во Вселенной. Торп вздохнул, отчего гнилые ошметки его легких заскоблили об обнаженные ребра. – Очень неразумно, но я вполне понял ход твоих мыслей. Приятная неожиданность. Ты вспомнил, что приятная неожиданность может быть оружием против ваируа, и вознамерился использовать ее в своих целях. Вот только… – Что? – Кажется, ты слишком часто играешь в карты с господами из Хейвуд-Треста. Неожиданность – это не то, что может произойти с малой вероятностью, но все-таки происходит. Неожиданность всегда приходит неожиданно, ее невозможно предвидеть или предсказать. Именно поэтому ни один охотник никогда не станет уповать на нее, тем паче делать своим оружием. Я никогда не слышал, чтобы этот способ использовали на практике. Знаешь, это была в высшей степени нелепая попытка. Лэйд Лайвстоун, ты полный идиот. Но ты, по крайней мере, умрешь с полным осознанием этого, не мучимый неизвестностью. Мертвец с тусклыми мертвыми глазами мягко кивнул ему. – Довольно на сегодня. Пошли. Нас ждет долгий путь. Лэйд ощутил разливающееся под кожей онемение. – Куда? – Я думал, ты догадался. – Торп покачал головой. – В Восточную топь. И лучше бы тебе быть послушным и молчаливым спутником, потому что иначе мне придется свернуть тебе шею прямо здесь, сделав более сговорчивым. Онемение превратилось в жжение – словно кто-то впрыснул ему несколько унций азотной кислоты, смешанной с крысиным ядом. – Бенджи… – Я утоплю твое тело в Восточной топи, за старыми складами, как ты утопил мое. Не беспокойся, я отыщу яму поглубже, чтобы тебе не помешали плотоядные насекомые или крысы. Среди джентльменов принято платить услугой за услугу, не так ли? – Бенджи… – Ты уйдешь без молитвы, с открытыми глазами. Как я когда-то. Но не беспокойся, твоему мертвому телу не придется бродить по Хейвуд-стрит. Никак не придется. Я раздобуду цепь – у нас в подвале найдется хорошая цепь? – и скую тебя по рукам и ногам. Даже наполовину истлевший, ты не сможешь выбраться из болота. – Бенджи!.. – Мне понравилась твоя идея со знаками. – Цепкий взгляд мертвеца быстро обежал стены кабинета. – Ману, упоко, двойной крест, карауна… Скомпоновано не очень изящно, но действенно. Если ты не против, я позаимствую некоторые твои наработки. Использую твой метод на тебе самом. Правда, руны придется вырезать на твоем теле, но едва ли это станет весомым затруднением для нас обоих. Мы, бакалейщики, не чураемся грязной работы, верно? Твое лицо побледнело, Лэйд. У тебя всегда было хорошее воображение. Не беспокойся, мне не потребуется переносить все знаки. Достаточно будет тех, что отвечают за сохранение человеческого рассудка в бренной разлагающейся плоти. Я не стану усыплять кровожадные наклонности ваируа, которые скоро в тебе проснутся. Лэйд плюнул в него смешанной с красной охрой слюной, плевок повис на штанине Торпа, едва заметно зашипев от соприкосновения с гнилой плотью. Кажется, это не причинило ему существенной боли. – Память может быть не только милосердной дамой, она может быть и безжалостной сукой, Лэйд. У тебя будет возможность в этом убедиться. О, это будет прелестная картина. Только представь себе, разум живого человека, соединенный с мучимой вечным голодом животной сущностью, – и оба они заперты в разлагающемся теле под толщей гнилых болотных вод. Влекомый вечным голодом ваируа, ты будешь неистово желать моей крови, в то же время сохраняя свою человеческую память и сознание того, что никогда не сможешь удовлетворить эту жажду. Я позабочусь о том, чтобы ты был надежно скован. Этот голод будет истязать тебя, сводить с ума, разрывать на части. Но не убивать. Тебя вообще ничто не сможет убить – кроме гниения, конечно. У тебя впереди долгая жизнь, Лэйд Лайвстоун. Лэйд ощутил, как по венам расходится гибельный холод. Проклятое воображение уже нарисовало ему эту картину, он словно наяву ощутил легкий зуд собственной разлагающейся плоти, давление липкой болотной жижи на глазницы, услышал легкое ворчание Восточной топи, бродящей, пузырящейся, медленно переваривающей свое содержимое… – Бенджи… Мертвец склонился над ним. Он не выглядел торжествующим, скорее печальным и сосредоточенным. Глаза, серые, как несбывшиеся надежды, глядели на него двумя гнилыми лунами… – Понимаю, что ты хочешь спросить. Отчего я так жестоко поступаю с тобой? Но сам посуди, Лэйд, на что еще может уповать предатель? Если бы ты убил меня, это было бы скверно и не по-джентльменски, но в конце концов я смог бы с этим смириться. Но ты сделал нечто несопоставимо худшее. Ты. Скормил. Меня. Ему! От гневной судороги, которая прошла по телу мертвеца, некоторые его суставы издали болезненный треск. – Виновен ты в том, что сюда я приехал по склонам священным!.. Время от времени, когда моя собственная разрушающаяся оболочка будет пробуждаться ото сна, я буду навещать тебя. Видишь, мы снова привязаны друг к другу, хоть уже и не являемся компаньонами. Едва ли наши встречи будут так же уютны, как нынешние, но… – Торп вздохнул. – Уверен, мы все равно сможем мило поболтать. Черт возьми, ты не выглядишь воодушевленным. По правде сказать, ты выглядишь жалко, как половая тряпка. Взбодрись! Хочешь, я напоследок прочту тебе что-то воодушевляющее из старика Хиггса? Торп с усмешкой взял со стола книгу. От того, как он сделал это, Лэйд испытал короткую колючую судорогу – словно скрюченные некрозные пальцы царапнули не переплет, а его собственные обнаженные, истекающие розовой росой потроха. – Сейчас, сейчас… Найдем что-то подходящее… Раздел холодных закусок, пожалуй, лучше пропустить, там едва ли отыщется что-то вдохновляющее. Может, десерты? Или салаты?.. Торп невозмутимо перелистывал страницы, углубившись в чтение, и за этим обычно благозвучным шелестом Лэйду мерещились картины настолько страшные, что грудь наполнялась раскаленными, мешающими дышать и думать угольями. На миг он ощутил это. Отчетливо, в тысяче безобразных и страшных оттенков. Колючие корни, упирающиеся в позвоночник. Зловонную черную топь, вяло колыхающуюся под ним, с благодарным чавканьем принимающую угощение. Холодный злой глаз луны, с любопытством глядящий сверху на эту картину. Липкую черную жижу, заливающуюся ему в рот, отдающую мхом, гнилью и землей, жижу, которую он вынужден глотать, прежде чем начнет задыхаться, наполняющую его желудок, рот, глотку, легкие… Лэйду показалось, что за шелестом страниц он слышит какой-то негромкий ритмичный звук, но источника его обнаружить не мог. Что-то вроде приглушенного стука. Уж точно это не было сердце Бенджамина Торпа – то давно превратилось в почерневшую сливу. Будто кто-то ритмично стучит ногтем по столу или… – Сейчас… сейчас… – Переносица Торпа хрустела, когда он морщил лоб. – Это все не то, пожалуй. Согласись, обидно будет умирать с эпитафией, посвященной салату с перепелиными яйцами или сэндвичам с ветчиной… Здесь надо что-то звучное, многозначительное… Черт, если я стану вчитываться, немудрено провозиться до рассвета. Будет лучше, если я найду случайное место. Ты не возражаешь? Отлично. Кхм-кхм… Не позволяйте себе расслабляться, даже если уверены в том, что неукоснительно соблюли рецептуру, довели жар в печи ровно до трехсот шестидесяти градусов и не переборщили с подливкой. Как известно, тонкая наука кулинарии, подобно алхимии, во многом состоит из непредвиденных случайностей, каждая из которых в силах погубить плоды вашего труда!.. Что ж, я не улавливаю в этом смысла, но если это облегчит твою участь… Торп небрежно захлопнул книгу, отправив ее обратно на стол. В воздухе не сверкнула молния, не прогремел выстрел, не разлилось магическое сияние вроде того, что бывают в сказках. Словно могло быть иначе, подумал Лэйд, ощущая пронзительную горечь под ложечкой, будто выпил три унции чистого мятного соуса. Словно он в самом деле ожидал, что в кабинет явится воплощенный дух мистера Хиггса, чтобы пронзить обидчика молнией или протянуть руку спасения. Черт, нет. Это всего лишь книга. Обычная книга, каких пруд пруди, обладающая не большей силой, чем телефонный справочник или самоучитель игры на банджо. Книга, полнящаяся порядком устаревшими рецептами, да и те, сказать по правде… Дьявол, он никогда не осмеливался признаться в этом вслух, но, возможно, мистер Хиггс не был лучшим кулинаром на свете. Он был здравомыслящим, немного брюзгливым джентльменом, обожающим изрекать сентенции по всякому поводу, жизнелюбивым, желчным и саркастичным, но совсем не Робертом Мэем [48] или Томасом Доусоном [49] . Всякий раз, когда Лэйд пытался что-то приготовить, вооружившись «Большой поваренной книгой Хиггса», ему удавалось избежать позора только благодаря тому, что он ловко скрывал улики. Черт, даже вечно голодные коты из «Глупой Утки», не прельстившись подобным угощением, спешили сбежать прочь, бросая в его сторону подозрительные взгляды… Одно только то, что всякий раз, открывая книгу, он ловит фразу, созвучную его собственным мыслям, не делает эту книгу волшебной, а старину Хиггса – ангелом-защитником. А значит… Торп наклонился над ним, распространяя сладковато-липкий запах старой могилы, в которой клочья человеческого мяса истлели вперемешку с тряпьем и остатками гроба. – Пошли, Лэйд. Нам предстоит долгий путь. Или ты хочешь прочесть на дорогу рецепт йоркширских сдобных коврижек с имбирным вареньем? * * * Нет, подумал Лэйд, ощущая сухой жгучий ужас, царапающий когтями живот изнутри, мистер Хиггс никогда не готовил коврижек с имбирным вареньем. Только с патокой, кукурузным или сахарным сиропом, малиновым джемом, медом… Черт. Ему определенно нет смысла думать о сдобных коврижках в такую минуту, сейчас они – самая бестолковая вещь в мире. Но так уж устроен мир, что бесполезные вещи подчас сами лезут в голову, улучив для этого самый неподходящий момент. Взять хотя бы этот стук… Еще недавно он был таким тихим, что его мог заглушить шелест страниц, но сейчас он определенно звучал отчетливее, будто бы становился громче или… Ближе. Ритмичные быстрые удары с почти равным интервалом, но это был не механический звук, Лэйд ощутил это какой-то нутряной жилкой, натянувшейся до предела, но так и не лопнувшей. Он доносился с улицы через окно – размеренное «стук-стук-стук», перемежающееся внезапным, резким, выпадающим из ритма коленцем или двумя. Так может барабанить по земле весенний дождь, так может играть гамму ребенок, подчиняя себя скучной необходимости, но в какой-то момент неизменно срываясь на несколько хулиганских нот. Торп тоже услышал этот звук. По его лицу прошла короткая судорога, с хрустом разрывая спайки мертвых тканей. Это было выражением недоумения. Мертвец сделал несколько неуверенных шагов, беспокойно озираясь, точно этот звук, неспешно приближающийся с улицы, причинял ему дискомфорт. Облепленные истлевшим габардином скелетообразные ноги вдруг затрещали, словно только сейчас ощутили тот груз, который вынуждены были держать на своих старых суставах и съежившихся сухожилиях. Торп несколько раз быстро оглянулся, скаля желтые зубы. – Как странно… Это… Шелест, наполнивший кабинет, не был шелестом страниц. Это высохшая серая кожа на его лице начала медленно осыпаться, оставляя увеличивающиеся в размерах оспины. С ним что-то происходило. И, судя по всему, мистер Бенджамин Торп сам не знал что. Его кости беспокойно заскрипели, с трудом ворочаясь в суставах, внутри грудной клетки тихо затрещали слежавшиеся останки внутренностей, медленно разъединяясь и разваливаясь, превращаясь в жирную серую пыль. – Ты… выглядишь не очень хорошо, Бенджи. Торп, зарычав, стиснул кулаки. Еще недавно смертоносные, они стремительно рассыхались, точно старые плоды, осыпающаяся плоть открывала тонкие, слипшиеся друг с другом костяшки. – Что это? – Голос Торпа треснул, наполнившись уже не просто беспокойством, но явственным страхом. – Я чувствую, словно по жилам бежит гальванический ток… Это… Проклятье. Лэйд совершенно отчетливо ощутил на лице улыбку, такую сладкую, словно он только что съел полновесный кусок йоркширской сдобной коврижки с имбирным вареньем. «Большая поваренная книга Хиггса» шлепнулась на пол, пальцы мертвеца уже не в силах были удерживать ее на весу. Несколькими секундами позже сами пальцы посыпались на пол, точно переспевшие плоды. Торп испуганно вскрикнул. Его плоть захлюпала, съеживаясь на глазах, кости сухо треснули, лопаясь, как угли в камине. Мертвое тело зашаталось, каким-то образом удерживая равновесие, но стремительно заваливаясь набок. Зазвенели, рассыпаясь, ребра, не сдерживаемые более сухожилиями, со щелчком распалась нога… Это походило на номер-пантомиму семьи Воукс под названием «Разваливающийся человек». Только на сцене был не мим в трико, делающий вид, что рассыпается на части и пучащий глаза в наигранном испуге, а мистер Бенджамин Торп собственной персоной. Его рот широко открывался и закрывался, будто он только сейчас вспомнил про потребность своего тела в воздухе, зубы беззвучно выпадали из челюстей, словно семечки из подсолнечника, клочья кожи осыпались, наполняя воздух пылью… – Какого дьявола? – крикнул Торп, задирая вверх голову. Его тающее и разлагающееся лицо напоминало лик статуи из жирной серой глины, который стремительно размягчается и тает, капризно и непредсказуемо меняя очертания. – Чего Ты хочешь? Что это за ловушка? С трудом он двинулся было к выходу из кабинета. Хорошая попытка, но слишком запоздалая. Он замер, не сделав и пяти шагов, ноги отказали ему, превратившись в стремительно разрушающиеся костяные колонны, а хрящи медленно каменели, утратив подвижность. Торп зарычал, но в этом рыке не ощущалось животной ярости мертвеца, скорее глухая человеческая тоска. – Как ты провернул это, Лэйд? Подняться на ноги было нелегко, диафрагма горела огнем, руки и ноги налились тяжестью. Черт, возможно, иногда и в словах мертвеца бывает польза. Возможно, ему в самом деле стоит отказаться от сдобных булочек или… Первым делом он положил обратно на письменный стол «Большую поваренную книгу Хиггса». – Занятно, не правда ли? – пробормотал Лэйд, заботливо смахивая с нее рукавом прилипший пепел. – Опытнейший охотник Нового Бангора сделал ошибку, больше свойственную новичку. Помнишь, чему ты учил меня, Бенджи, в ту пору, когда я был безусым юнцом? Левиафан – это не стоглавое чудовище, говорил ты. Его дети зачастую злы и прожорливы, они охотно отщипнут от тебя кусочек, но сам Он… Сам властитель вод опасен не этим. Его оружие – не зубы, не стрелы и не когти, в Его распоряжении оружие тысячекратно более опасное. Он правит случайностями. В этом городе нет маловероятного или великовероятного, любое событие в один прекрасный момент может просто случиться – и тридцать мудрецов-китобоев в расшитых звездами мантиях, все придворные толкователи Его Величества Левиафана не смогут сказать, отчего это случилось. Торп зарычал, попытавшись дотянуться до него оскаленной пастью. Лишившаяся почти всех зубов, стремительно выкрашивающаяся, она не смогла бы отщипнуть даже кусок хлеба, но Лэйд рефлекторно отодвинулся в сторону. – Но иногда мне кажется, что в этом городе некоторые случайности происходят помимо Его воли… Прелестный звук, не правда ли? Стук на улице сделался громче, отчетливее. И чем ближе он становился, тем быстрее текли процессы разложения в шатающемся трупе. Хрящи съеживались, кости лопались, позвонки с негромким треском отставали друг от друга. В другое время Лэйд нашел бы это весьма наглядным анатомическим уроком, но сейчас… Тот глаз Торпа, в котором извивался жук, быстро втягивался внутрь черепа, стремительно усыхая, другой полнился самым настоящим человеческим ужасом. Из его рта высыпались серые хлопья праха вперемешку с остатками зубов и слипшимися комками, составлявшими прежде его язык. Уже очень скоро он должен будет утратить дар человеческой речи, а может, уже утратил. – Чт-т-ттт… – Кадавр судорожно дернулся, силясь сделать хотя бы шаг, но он уже не был властен над своим телом. Напитанное болотной жижей, оно стремительно превращалось в субстрат и перегной, тая на глазах. – Ты хочешь спросить, что это? Ах, Бенджи… Это звук, прекраснее которого не может быть на свете. Это человеческие шаги. Шаги молодой девушки. Мы с тобой много лет прожили на свете, слишком долго воевали и учились, мы и забыли, что можно так ходить. Невесомо, как ходят ангелы по облакам, лишенные тревог и страхов, мягко, едва не взлетая. О, у нее есть на это право. Когда тебе всего двадцать лет, мир кажется бескрайним и полным чудес, как заброшенный сад, упоительным, как стакан игристого вина, ярким, как только что вылупившееся солнце. Легко ступая, ты не замечаешь его пороков, прячущихся в тени, и потому совершенно его не боишься. – Т-ттт… т-т-тт… – Чувствуешь эти неравномерные, выпадающие из ритма шаги? Она учится танцевать бразильский машише [50] на две четверти, сейчас это входит в моду. Стесняется практиковаться в лавке, но не на ходу, ты можешь себе такое вообразить? Господи, иногда мне кажется, что в голове у двадцатилетних девушек одни вафли и носовые платки!.. Она немного прихрамывает на левую ногу, ты слышишь?.. Третьего дня она уронила на ногу свинцовую гирьку, когда взвешивала кардамон. Сказала мне, что ей ничуть не больно, но поверь, ей было очень больно, просто она не хотела, чтобы я переживал. А еще она прячет от меня книги по всей лавке, зная, что я недолюбливаю легкомысленных писак и бульварное чтиво. В этой лавке позади тебя их спрятано шестнадцать штук. Я точно это знаю, потому что нарочно нахожу их каждый день. Не потому, что меня интересует, что она читает, – книги всегда сохраняют запах ее волос и духов. – Цц-цт-т-ттт… – Однажды я сделал с ней злую вещь, Бенджи. У меня это очень ловко получилось, ты мог бы мною гордиться. Запер в ее теле существо, которое по праву могло бы считаться одной из самых неистовых и опаснейших Его дочерей. Да, я никогда не рассказывал тебе об этом. Почему? Я сам не люблю вспоминать эту историю. В конце концов, потому, что она не только о моей подлости, но и о моей слабости. Я должен был убить ее. Их обеих. Просто чтобы сделать Новый Бангор немного более безопасным местом. Я и убил бы – если бы остался Тигром… Но ты всегда учил меня, что изучить важнее, чем убить. Все эти годы я убеждал себя в том, что именно этим и занимаюсь – изучаю. Как ученые изучают ядовитый минерал, запертый в надежный контейнер, но… – Кс-с-сс… – Да, ты прав. Я и сам подумываю, что исследование понемногу выходит из-под контроля. Знаешь, ничуть не сложно лгать себе, но чертовски непросто лгать Ему, – Лэйд ткнул пальцем вверх, – раз уж она стала моей приятной неожиданностью… Входная дверь негромко скрипнула. * * * – Чабб! Чабб, вы здесь? У вас в кабинете горит свет и… Черт возьми, Дигги! Ну и напугал же ты меня! Стоишь тут как проклятый истукан! – Ваша светлость! Ради бога! Смилуйтесь! Мой муж – лесничий! – с достоинством отозвался автоматон, после чего промаршировал на кухню и принялся там греметь посудой. – Чабб?.. Он слышал, как она осторожно двинулась в сторону кабинета. Уже не пританцовывая, но все еще немного прихрамывая на левую ногу. Лэйд кашлянул – со всей возможной в его положении внушительностью. – Мисс Прайс! Что это вы здесь делаете среди ночи, хотел бы я знать? – Сейчас всего лишь половина одиннадцатого! – Черт возьми, я думал, что отправил вас в синематограф, на «Рипа ван Винкля!» Судя по интонации, Сэнди смутилась. Пшеничные брови несколько раз быстро дернулись. – Я и была там, будьте уверены. По правде сказать, этот ваш Рип ван Винкль – просто старый седой болван вроде мистера Торментфиша, который норовит вскрыть жестянку с консервированной фасолью прямо в лавке и просыпать на пол всюду соду. Три четверти часа я смотрела на его подвиги, но, воля ваша, если это станет моей обязанностью, вам придется поднять мне жалованье! Лэйд усмехнулся. – И вы не придумали ничего лучше, чем заявиться поздним вечером в лавку, где вас не ждут ранее завтрашнего утра? Сэнди прикусила губу, замерев в дверях кабинета. – Это все ваши каверзные восемь пенсов. Я вся извелась, пытаясь понять, куда они делись. Вот и решила: вы наверняка уже спите, значит, я смогу посидеть тихонько часок за гроссбухом и…Что это за запах у вас в кабинете? Это что, порох? Вы что это, взяли моду палить в своем кабинете из револьвера почем зря, будто какой-нибудь Шерлок Холмс? – Револьвер случайно выстрелил, когда я его чистил, вот и все, – пробормотал Лэйд. – Черт, ну и перепугался же я. Ненавижу эти громыхающие штуки! – А где… – мягкий мечтательный взгляд Сэнди Прайс мог делаться вполне пристальным, и именно этот, пристальный, сейчас деловито обшаривал все пространство кабинета, – где ваш приятель? Он что, спрятался в шкаф? Лэйд улыбнулся, все еще ощущая на губах сладость несуществующего имбирного варенья. – А я чуть было не поверил, что вас в самом деле тревожат несчастные восемь пенсов. Его нет, мисс Прайс. Лицо Сэнди вытянулось. – Вот как? – Видите ли, он не пришел. Непредвиденные обстоятельства. – О… – Сэнди склонила голову, искренне огорчившись. – Мне очень жаль, Чабб. Вы так готовились, ждали… Уверена, он обязательно придет в следующий раз. Лэйд хмыкнул, машинально глянув в окно. Хейвуд-стрит, разумеется, в столь поздний час была пуста и безлюдна. Она выглядела бы даже запущенной, мертвой, если бы пять звезд не мерцали над ней, заливая брусчатку сполохами желтого света. – Даже если не придет, поверьте, мисс Прайс, я не буду на него в обиде. Ну, раз уж вы все равно явились, я поставлю чайник. Не помните, у нас не осталось йоркширских коврижек? – Никак нет. Последнюю из них я видела в вашем обществе за завтраком, после этого отыскать хоть какие-то ее следы не представлялось возможным. Полагаю, мы можем забыть о ее существовании. Лэйд вздохнул. – Что ж, в шкафу как будто бы осталось немного холодной телятины, а я все еще удерживаю звание лучшего изготовителя сэндвичей по эту сторону Гринвича. Подкрепимся легким ужином и примемся за гроссбухи. Уверен, эти подлые восемь пенни недолго смогут укрываться от двух таких знатных ищеек, как мы с вами! Ах да, вот еще что… Судя по звукам, Сэнди сняла плащ и юркнула за свой огромный кассовый аппарат. Небось уже впилась взглядом в книгу, потому что в голосе у нее появились рассеянные интонации. Ну конечно, подумал Лэйд, юному барону вот-вот предстоит столкнуться с опаснейшим бретером и убийцей Жакменом Лампурдом, блестяще владеющим шпагой, на фоне этого все бакалейные дела кажутся мелочными и не стоящими внимания. – Да, Чабб? – Если завтра у вас выдастся свободная минутка… кхм. Вы не могли бы поискать кое-что для меня в книжной лавке? – Запросто. – Кажется, ему удалось сделать что-то нехарактерное, потому что в следующую секунду он поймал ее озадаченный взгляд. На какой-то миг ему, почтенному бакалейщику Лэйду Лайвстоуну, даже удалось составить конкуренцию Жакмену Лампурду, а может, и самому барону Сигоньяку. – С каких это пор вас интересуют книги, Чабб? Я думала, вы уже прочли ту единственную, которой полностью исчерпывается мировая литература! Лэйд хмыкнул, машинально обернувшись в сторону кабинета, где «Большая поваренная книга Хиггса» лежала на своем законном, раз и навсегда установленном месте, потрепанная, основательная, но внушающая ему уверенность. – Так и есть. Но в данном случае меня интересует нечто особенное. Может, у них отыщется справочник по телеграфному коду Бодо? Купите, сколько бы он ни стоил. – Телеграфному коду? – Пшеничные брови Сэнди одновременно прыгнули на полдюйма вверх, точно перепуганные белки. – Что это вы придумали? – Подамся на старости лет в телеграфисты. – Лэйд подмигнул ей. – Что еще остается, раз мои работники, забыв про свои обязанности, днями напролет торчат в синематографе? – И вступите в мусор! Кстати, в буквальном смысле. Возле вашего стола груда какой-то муки, или крахмала, или… Вы что-то просыпали, да? Разошелся какой-то старый мешок? Не беспокойтесь, сейчас я возьму веник и… – Все в порядке, мисс Прайс. – Лэйд властно выставил руку. – Уж с этой маленькой неприятностью я как-нибудь разберусь сам. Эй, Дигги! Подать сюда ведро и швабру! Кажется, время немного прибраться, приятель… Диоген, бросив громыхать посудой на кухне, метнулся в кабинет со шваброй наперевес и вытянулся во фронт, точно бравый пехотинец. – Это было прекрасное время, это было злосчастное время! – доложил он сухо, держа швабру в положении «на плечо», на манер винтовки. – Век мудрости, век безумия… – Спасибо. – Лэйд мягко отнял у него швабру и, не удержавшись, похлопал по выпуклому жестяному плечу. – Не утруждай себя, полагаю, дальше я справлюсь сам. Кхм… Век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния…