Читаем Материя. Том 1 онлайн бесплатно

Часть 1 Фунт неприятностей Тигр, Тигр, жгучий страх, Ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, Создал страшного тебя? [1] «Тигр», Уильям Блейк Говяжья вырезка с грибами в слоеном тесте – сложный рецепт. Подступаясь к нему, убедитесь, что запаслись всеми необходимыми ингредиентами в точном соответствии с приведенным списком. Нет ничего более вызывающего сочувствие, чем джентльмен, вздумавший положиться на свою интуицию там, где требовался точный расчет, и в решающий момент обнаруживший, что остался без розмарина. «Большая поваренная книга Хиггса» Глава 1 Колокольчик зазвонил ровно в четыре минуты пополудни, заставив Лэйда Лайвстоуна, владельца лавки «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», неразборчиво выругаться сквозь зубы. Миддлдэк – не вечно гомонящий Айронглоу и не чопорный Олд-Донован, жизнь в нем течет размеренно и неспешно, в раз и навсегда заведенном ритме, так что за долгие годы торговли в движении покупателей Лэйд привык разбираться не хуже, чем почтенный лоцман британского Королевского флота – в карте океанских течений вокруг острова. С утра обыкновенно наблюдалось некоторое оживление, напоминавшее мелкую, но бурную приливную волну. Взъерошенные и уставшие после ночной смены кебмены спешили шлепнуть по прилавку грязной монетой, потребовав полфунта самого дешевого жевательного табаку. Шатающиеся после гулянки моряки, завернувшие из Клифа и спутавшие бакалейную лавку с «Глупой Уткой», что через дорогу, норовили заказать пива. К полудню всякая жизнь в Миддлдэке стихала, прячась от яростного тропического солнца Нового Бангора, и лишь вечером в торговле наступало приятное оживление. Дверной колокольчик начинал трезвонить почти ежеминутно, и, вторя ему, приятным стрекотом никелированных клавиш отзывался кассовый аппарат Сэнди. Сам Лэйд встречал эту волну как и подобает профессионалу. Засучив рукава, вооружившись совком для муки, уксусными склянками или гирьками для весов, он успевал везде и всюду, без конца взвешивая, упаковывая, советуя и находя время перекинуться с покупателями парой-другой еще не залежавшихся шуток. Полуденное же время было в лавке мертвым сезоном. Зная это, Лэйд обычно отводил его под уборку и хозяйственные работы. Пользуясь затишьем, можно было перебрать старые свечи, переклеить этикетки на консервных банках, рассортировать чай или сделать что-нибудь еще – в бакалейной лавке всегда не меньше хлопот, чем на борту корабля. Вот почему, услышав звон колокольчика, Лэйд Лайвстоун ощутил не столько обычное для лавочника удовлетворение, сколько раздражение. – Кто? – громко спросил он, выглядывая из-за газеты. – Чего изволите? К его удивлению, это был не какой-нибудь чумазый трубочист, вздумавший купить пару унций «Лучшего ежевичного мыла Соулбахера», и не растяпа-повар из ближайшей гостиницы, лишь к обеду обнаруживший нехватку кориандра. Не подгулявший шкипер, ищущий фосфорных спичек, и не пекарь в поисках муки. Словом, совсем не тот покупатель, которого рассчитываешь увидеть в лавке, да еще в разгар дневного зноя. Ей было лет семьдесят – семьдесят пять, прикинул Лэйд. Может, и меньше, но много слоев черного крепа редко молодят человека. Почтенный Коронзон, и не жарко ей разгуливать по солнцепеку в глухом траурном платье! Лицо ее показалось Лэйду незнакомым, и это удивило его. Хукахука – совсем небольшой район, и он привык считать, что знает всех своих покупателей. – Добрый день, мистер Лайвстоун. Добрый день, мисс Прайс. Спрятавшаяся за кассовым аппаратом Сэнди вздрогнула от неожиданности. «Должно быть, опять украдкой читает своего Буссенара, – подумал Лэйд, – и уже дошла до того места, где капитан Сорви-голова прыгает в кишащее акулами море, чтобы добраться вплавь до форта Саймонстаун». Глаза ее выглядели расширенными – видимо, тысячемильный путь, который пришлось проделать ее воображению от Южной Африки до Британской Полинезии в считаные секунды, не прошел для нее даром. Однако она быстро пришла в себя. – Добрый день, миссис Гаррисон! Ну и ужасная жара на улице, правда? Хотите холодной мятной воды с лимоном? – Нет, милочка, благодарю. Если можно, я хотела бы… Ее прервал металлический грохот, донесшийся из подвала. Сам Лэйд даже не вздрогнул. Когда вынужден содержать бакалейную лавку, являющуюся вместилищем тысяч самых разных вещей, постепенно привыкаешь к подобного рода звукам. Судя по всему, жестяной балбес Дигги, прибирающийся в служившем складом подвале, опять задел бидон с маслом или что-то в этом роде. Но старая леди, которую Сэнди назвала миссис Гаррисон, застыла с гримасой страха на сухом, как орешек, лице. – Все в порядке, – торопливо сказал Лэйд. – Это Диоген, наш автоматон, самый большой растяпа и путаник к югу от двадцатого меридиана. Что могу предложить вам, миссис Гаррисон? Быть может, муки? Как раз вчера получили превосходную голландскую, первого сорта, шесть пенсов за фунт [2] . Миссис Гаррисон тихо засмеялась, отходя от страха. Миниатюрная, в своем глухом траурном платье из черного крепа, она выглядела старенькой благообразной мышкой, вздумавшей по какой-то причине внезапно покинуть свою уютную обжитую норку. «Нет, – подумал Лэйд, – едва ли у нее кончилась мука. А если бы и кончилась, куда проще послать служанку, чем преодолевать пешком всю Хейвуд-стрит по такой-то жаре да в ее возрасте. Может, ей нужна нюхательная соль?..» – Благодарю покорно, мука у меня еще есть. – Миссис Гаррисон близоруко прищурилась, разглядывая прилавки. – Нет, сегодня мне надо кое-что другое. – Оливковое масло? – предположила Сэнди с готовностью. – Пачули? По сравнению с кассовым аппаратом мисс Ассандра Прайс выглядела совсем небольшой, такой, что ее едва можно было заметить, но Лэйд знал, что в ассортименте «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» Сэнди разбирается не хуже него самого, даром что бухгалтерским гроссбухам и журналам поставок предпочитает своего вертопраха Буссенара… – Взвесьте мне фунт чаю, если не сложно, – попросила миссис Гаррисон, – я бы хотела чаю. Взяв в руки жестяной совочек для чая, Лэйд не смог сдержать улыбки. В этот раз не для постоянных покупателей – вполне искренней. Ему не хотелось признаваться в этом даже себе, но стоило траурному силуэту миссис Гаррисон, обрамленному черным крепом, возникнуть в дверях бакалейной лавки, в груди его поселилось неприятное ощущение вроде того, что бывает, когда открываешь бочонок с испорченным маслом. Скверный такой, едва различимый душок… Но сейчас это ощущение растворилось подчистую, к его немалому облегчению. – С удовольствием. Какой чай вы предпочитаете? Есть отличный да хун пао, прямиком из Китая. Великолепно успокаивает нервную систему и приятен на вкус. Есть черный крупнолистовой ассам, очень душистый и с мягким ароматом. Есть… – А вы, случайно, не знаете, какой предпочитают брауни [3] ? Жестяной совочек для чая вдруг показался Лэйду непривычным и неудобным, как незнакомый инструмент. Будто ему не приходилось тысячи раз брать его в руки за прошедшие годы. – Что вы сказали, миссис Гаррисон? Лицо у нее было потертое, похожее на песочное печенье или галету. И, несмотря на вежливую улыбку, насмешливым не выглядело. – Мне нужен чай для брауни, – спокойно повторила она. – Беда в том, что я совершенно не знаю, какой сорт предпочитают эти малыши. Как думаете, они больше любят дарджилинг или цейлонский? А может, им понравится чай с бергамотом? «Надо посчитать до десяти, – подумал Лэйд. – Кто-то из Треста упоминал про восточного мудреца, который советовал считать мысленно до десяти всякий раз, когда происходит что-то странное, и тогда многие ситуации разрешаются сами собой. Но этот восточный мудрец, кем бы он ни был, определенно никогда не ступал ногой на землю Нового Бангора. Иначе давно выжил бы из ума, обсчитавшись до смерти. На этом острове часто происходят такие вещи, для понимания которых, пожалуй, лучше быть арифмометром, чем живым человеком». Сэнди встрепенулась на своем месте. – Вы сказали «брауни»? Такие маленькие домашние существа, которые живут в хозяйском доме и шкодят по ночам? Миссис Гаррисон невозмутимо кивнула. – Они славные малыши и вовсе не такие шалуны, как принято считать. Если поддерживать с ними добрые отношения, они платят сторицей тому дому, под сенью которого обитают. Убирают ночами мусор, прядут пряжу, чинят всякие мелкие вещи, находят пропавшие монетки… Словом, пользы от них куда больше, чем беспокойства. Чай для домашних брауни миссис Гаррисон. Вот, значит, как. Лэйд, помедлив, положил совочек для чая обратно на прилавок. Осторожно, как взведенный револьвер. Полицейский участок Хукахука находился на другом конце Хейвуд-стрит, добрых полмили от бакалейной лавки. Будь он столь же легконогим, как юные полинезийцы-рассыльные, околачивающиеся у лавки, успел бы дойти туда за пару минут, но увы, шестьдесят фунтов [4] лишнего веса – не лучшее подспорье для марафона. Кроме того, господин Лэйд Лайвстоун славится в здешних краях как внимательный и чуткий бакалейщик, а отнюдь не спринтер. У него уйдет по меньшей мере в три раза больше времени на эту прогулку. Сейчас восемь минут пополудни, прикинул он, это значит, что Эйф Саливан уже закончил утренний обход и сейчас сидит за столом, полируя, по своему обыкновению, полицейскую каску и насвистывая под нос какой-нибудь фривольный ирландский мотивчик. Он молод, на обратный путь у него уйдет минут пять, не более того. Хватит ли этого времени Сэнди, чтобы заболтать миссис Гаррисон, не выпуская из лавки? Лэйд едва не скрипнул зубами. Почтенный Коронзон, покровитель здравомыслия! Эйф Саливан, конечно, славный парень и джентльмен, хоть и ирландец, он не станет говорить лишнего. Но достаточно будет пары просочившихся слов, как его поднимут на смех в Тресте. Этого повода Оллису Макензи хватит на целый месяц зубоскальства: «Смотрите, это же старина Чабб, тот самый, что снабжает всех брауни Миддлдэка чаем! Я слышал, ты планируешь расширять дело, уже наладил поставки керосина для эльфов! Что дальше, консервированные персики для боггарта [5] ? Деготь для гоблинов?..» Лэйд на всякий случай мысленно досчитал до десяти. – Значит, вы хотите угостить ваших брауни чаем? – уточнил он спокойно. – Что ж, весьма благоразумно с вашей стороны. Как говорит мистер Хиггс, ничто так не способствует добрым отношениям, как чашечка ароматного чая с имбирными сдобными булочками. И здесь он, несомненно, прав. Миссис Гаррисон подняла на него удивленный взгляд миндально-желтых глаз. – Кто такой этот мистер Хиггс? – осведомилась она. – Он живет на Хейвуд-стрит? Где-то за большой никелированной кассой негромко фыркнула Сэнди. – Едва ли этот джентльмен когда-нибудь посещал остров. Мистер Чабб… То есть мистер Лайвстоун имеет в виду сэра Бартоломью Хиггса, автора «Большой поваренной книги Хиггса». У мистера Лайвстоуна очень трепетные чувства к этой книге. Лэйд бросил в ее сторону нарочито сердитый взгляд. – Побольше уважения, мисс Прайс! В мире, в котором нам с вами посчастливилось жить, существуют лишь две книги, заслуживающие самого искреннего почитания и достойные того, чтоб всякий британец держал их подле себя. Это Библия и «Большая поваренная книга Хиггса». Одна из них – всеобъемлющий душеспасительный труд, содержащий все необходимое человеку для духовного развития и совершенствования. Другая же… Что ж, в Библии тоже встречается несколько неплохих притч… В другой день Сэнди не замедлила бы вступить в пикировку, у нее были свои счеты с мистером Хиггсом, но сейчас она явно обнаружила тему поинтереснее. – У нас есть очень хороший кимун, это китайский красный сорт. Душистый, пахнет фиалками, но он из дорогих, шиллинг за унцию. Наверно, это чересчур для… для ваших… гостей, да? Миссис Гаррисон поджала тонкие морщинистые губы, что могло изображать улыбку. – Все в порядке, это меня не разорит, Сэнди, милочка. Кроме того, я чувствую необходимость задобрить их. Вы даже не представляете, до чего эти малютки обидчивые! Лэйд ощутил некоторое облегчение: по крайней мере, разговор выворачивал на вполне твердую почву, которая была ему отчасти знакома. Вновь взявшись за совок, он безошибочно определил нужный сундук среди прочих и распахнул крышку. – Обидчивы, а? Никогда бы не подумал! Миссис Гаррисон горестно вздохнула. – Иногда с ними бывает так непросто! Честно говоря, я сама виновата, не проследила за Эсси. Это моя камеристка – Эсси. В прошлый четверг я попросила ее оставить на ночь крынку со свежими сливками в кухне, как мы обычно делаем на протяжении последних тридцати лет. Брауни очень любят сливки, мистер Лайвстоун. Даже больше, чем сливовый пудинг или крекеры. Надо лишь помнить, что сливки непременно должны быть свежими. У них очень чуткое обоняние, просто очень чуткое! Лэйд привычно сделал из вощеной бумаги сверток и стал аккуратно ссыпать в него чай. – Вот как, – нейтрально заметил он, – что ж, если вы так говорите, должно быть, так оно и есть. – Представляете себе мое смущение, когда утром крынка оказалась разбита вдребезги, а вместе с ней – по меньшей мере дюжина тарелок! – Могу себе вообразить. Значит, это сделали брауни? Миссис Гаррисон убежденно кивнула. – Ну разумеется. Больше и некому. Эта старая дурочка Эсси ошиблась и положила в крынку прокисшие сливки! Представляете? Неудивительно, что брауни пришли в негодование! Кислые сливки! – Ужасно, мэм, – согласился Лэйд, силясь сохранить на лице непроницаемое выражение, – просто кошмар. – И не говорите, мистер Лайвстоун! Ужасная ошибка. Только боюсь, что иногда я сама соображаю не лучше, чем эта дурочка Эсси. Честно говоря, очень уж мне жаль было этих тарелок. Представьте себе, среди них были тарелки из моего свадебного сервиза, с вензелями Вильгельма Четвертого! – Должно быть, досадная утрата. – Уж можете мне поверить! Тут, признаться, я поддалась злости. Я тридцать лет обходилась с нашими брауни как с домашними любимцами! Всегда угощала их, позволяла шалить по ночам, не требовала ничего сверх меры. Мне казалось, я вправе рассчитывать на хоть какую-то благодарность с их стороны! А вместо этого они так поступили со мной! И все из-за ошибки, из-за каких-то сливок! Ну не нелепо ли? «Да, – подумал он, – крайне нелепо. Не сосчитать ли еще раз до десяти?» – Весьма… неразумно с их стороны, миссис Гаррисон. – Вот я и так считаю! Мне захотелось проучить их за эту шалость, и я лишила их субботней порции сидра. Мои брауни любят сидр, я-то знаю. Могут выпить целую пинту за одну ночь! Но мне надо было показать им, кто в доме хозяин! – И как? – Лучше бы я этого не делала. На следующее утро выяснилось, что мелкий народец разбил вдребезги телефонный аппарат и вдобавок обрезал почти все провода гальванического освещения в доме! Лэйд принялся заворачивать наполненный чаем сверток. Он был уверен, что насыпал по меньшей мере пару лишних драхм, но счел за лучшее не затягивать. Чем раньше эта выжившая из ума женщина покинет его лавку, тем проще ему будет сделать вид, будто ничего странного не произошло. Что на улице обычный бангорский вторник, кипяще жаркий от количества растворенного в нем тропического солнца, и вокруг привычный, утопающий в полуденной неге Миддлдэк, безмятежный, как сонный индюк… – Мне стоило остановиться еще тогда. – Миссис Гаррисон удрученно покачала сухонькой седой головой. – Всем известно: брауни легкомысленны, как дети, но при этом столь же мстительны и злопамятны. Вместо того чтоб загладить причиненную им обиду, я продолжала действовать им назло, пытаясь отстоять право распоряжаться в собственном доме. Был бы жив мой покойный Одрик, он бы меня понял. Он был капитаном корабля, знаете ли, и уж точно не стал бы терпеть подобного отношения… Неделю назад я обнаружила, что брауни сломали все задвижки на дверях и использовали мой лучший фарфоровый соусник для… для… Лицо миссис Гаррисон покраснело. – Словом, для отправления своих нужд. Вот ведь маленькие мерзавцы! Лэйд поймал взгляд Сэнди поверх кассового аппарата. Она уже не пыталась украдкой читать Буссенара, и неудивительно. Могут ли вымышленные приключения никогда не существовавшего капитана Сорви-головы соперничать с взаправдашними брауни? – Очень грубо с их стороны, – сказала она, безотчетно понизив голос едва ли не до шепота, – но после этого, надеюсь, между вами восстановилось понимание? Миссис Гаррисон вздохнула. Так слабо, что этот вздох не поколебал бы даже листков герани – если бы Лэйд когда-то счел нужным поставить герань в своей лавке. – Неделю назад они украли мои вставные зубы. Только тогда он заметил ее полускрытые морщинистыми губами пустые розовые десны. Наверняка забыла свою вставную челюсть в стакане с водой, который ее камеристка утром, не глядя, выплеснула за окно… – Ужасно. – Лэйд сознательно сделал лишний узел на пакете с чаем, лишь бы чем-то занять руки. – Я слышал, брауни часто нечисты на руку, но чтоб настолько… Миссис Гаррисон горестно кивнула. – Кажется, они в самом деле порядком на меня разозлились. Третьего дня они украли траурнуюкуклу. – Траурную… что? Сэнди выглядела столь озадаченной, что Лэйд едва сдержал усмешку. Что ж, ничего удивительного. Несмотря на то, что в жилах мисс Ассандры Прайс текла британская кровь, во многих отношениях она была настоящей островитянкой, мало осведомленной о многочисленных нелепых траурных традициях своих предков. «Потом, – произнес он Сэнди одними губами поверх головы миссис Гаррисон. – Не спрашивай». Сэнди кивнула – обладавшая от природы острым взглядом и живым воображением, она легко находила всякие тайные знаки. Даже в тех случаях, когда этих знаков не существовало в природе. – Примите мои соболезнования, – произнес Лэйд вслух, – я не знал, что… Миссис Гаррисон отвела взгляд. – Моя девочка, моя Аролина, умерла в тридцать четвертом году. Эпидемия кори. Ей было всего пять. Я хранила ее траурную куклу все это время, иногда переодевала и убирала волосы. Она была для меня не просто игрушкой, мистер Лайвстоун! Она была памятью о моем ангеле, который покинул нас. Моей отрадой. Но брауни похитили ее из шкафа и, конечно, разбили на тысячу кусков. Или утопили в канализации. Они-то знали, что она значит для меня! Лэйд принялся перевязывать пакет с чаем бечевкой. Куда тщательнее, чем было необходимо. – Но теперь… – Как ни странно, это отрезвило меня, мистер Лайвстоун. Ни одно разногласие в этом мире не стоит жизни, человеческой или прочей. Наша нелепая ссора зашла слишком далеко. И я собираюсь прекратить ее, пока не стало слишком поздно. Я думаю, им понравится ваш чай. Я оставлю его на обычном месте и надеюсь, что они примут этот подарок. Мы с брауни снова станем добрыми друзьями. И в этот раз уже не позволим предрассудкам разрушить многолетнюю дружбу. – От всей души надеюсь на это, миссис Гаррисон. Прошу вас. Она приняла пакет с чаем и медленно вышла из лавки, оставив на прилавке потертый тусклый шиллинг. Двигалась она медленно, иногда Лэйду казалось, будто за треском траурного крепа он слышит скрип старых костей, но он смотрел ей в спину до тех пор, пока она не оказалась на улице. Лишь тогда он позволил себе перевести дыхание. * * * – Ну и кто это? – осведомился он, убедившись, что дверь плотно прикрыта, а черный силуэт удаляется от лавки, теряя свою величину. – Мисс Прайс, ничего не собираетесь мне рассказать? – О, – Сэнди поспешно заправила за ухо локон и улыбнулась ему той улыбкой, которую в каталоге мисс Прайс Лэйд привык обозначать номером четвертым – «Все в порядке, Чабб», – это же миссис Гаррисон. – Ну, думаю, я бы смог отличить ее от призрака адмирала Нельсона. Я торгую в Хукахука уже без малого двадцать лет, но готов побиться об заклад совереном против старого пенни, что впервые вижу эту каракатицу у себя в лавке! Сэнди не выглядела сбитой с толку, лишь немного смущенной – не более того. – Миссис Гаррисон не очень часто выбирается из дома. По правде сказать, она не выбирается из него вовсе. Ужасная затворница. Говорят, она сделалась такой после того, как овдовела, а это было лет за десять до моего рождения. Ее супруг был капитаном корабля, говорят, и… Лэйд устало покачал головой. – Пожалуйста, избавь меня от лишних сведений об ее семействе. Я и без того теперь слишком много знаю о домочадцах миссис Гаррисон… Впрочем, теперь я, кажется, вспомнил эту… Эсси, Асси… Такая тощая особа преклонных лет, похожая на лежавшую сельдь, и с вечно кислым выражением лица? – Это Эсси, камеристка [6] из Мэнфорд-хаус, – кивнула Сэнди, – она часто заходит сюда. – Мэнфорд-хаус? Та древняя громада, что похожа на выкинутого на берег кита? – Ага, – легко отозвалась Сэнди, закрывая открытые им сундуки, – дом миссис Гаррисон, в самом конце Хейвуд-стрит. – Уж лучше бы она чтила своего покойного мужа, а не воображаемых домашних духов, – пробормотал Лэйд. – Брауни, Сэнди, можешь себе представить? Я всегда говорил: это безумное солнце заставляет людей сходить с ума. Правду говорят, Полинезия не создана для белого человека. Просто удивительно, как на Хейвуд-стрит еще остались нормальные люди! Не удивлюсь, если завтра сюда пожалует хозяин «Глупой Утки» Оллис Макензи и заявит, что лепреконы тайком сливают у него остатки пива или что-нибудь в этом… Из подвала опять донесся звон, оглушительный, как колокол на колокольне Святого Павла. – Кино хуакорэ! – горестно воскликнул Лэйд. – Кажется, этот никчемный механический подлец не успокоится, прежде чем не расколотит весь товар в моей лавке! – Кстати, по поводу товара… – На лице Сэнди Прайс, выглядевшем более юным, чем ему полагалось, возможно потому, что к нему так и не пристал тропический загар, появилось озабоченное выражение. – Помните тот бочонок со скипидаром, что вы прибрели у Стивенсона третьего дня? Ну, тот, что стоит у двери? – Как будто я мог про него забыть! Этот скипидар обошелся мне по три шиллинга за галлон, и, будь уверена, я собираюсь сбыть его еще до начала следующей недели! Сэнди наморщила нос. – Не стану утверждать наверняка, но мне кажется, он разбавлен, сэр. – Не может быть! Стивенсон, конечно, тот еще негодяй, но… Не беспокойся, даже если он разбавил его керосином, мы что-нибудь придумаем. Чтобы не суметь сбыть пусть даже разведенный скипидар на этом острове, надо быть сумасшедшим! – Насчет сумасшедших… – Сэнди задумчиво провела пальцами по спрятанной за кассовым аппаратом книжке, но к чтению не вернулась. – А ведь миссис Гаррисон сейчас не выглядела сумасшедшей. То есть не сильнее, чем обычно. Иногда Лэйду казалось, что мисс Прайс управляется с разговором куда более ловко, чем шкиперы и матросы – со своими многочисленными снастями. Только ему показалось, что разговор благополучно удаляется от опасной темы, которую он пометил невидимым бакеном [7] на воображаемой карте Нового Бангора, как она мгновенно превратила все его усилия в прах. – В том и штука, – вздохнул Лэйд, – сумасшедшие не всегда считают возможным отрекомендоваться тебе надлежащим образом или вручить соответствующую визитную карточку, заверенную в Бедламе [8] . Помнишь Аррела Хензоу с Шелл-стрит? – Зеленщика? – Да. Утопился в тарелке с супом. – Аррел Хензоу был рыбоедом, это все знают. Лэйд нахмурился. – Может, он и позволял себе раз в месяц съесть маленькую сардинку, но психопатом его никто не считал! Сэнди пожала плечами. – Рыбоеды все чокнутые, это известно. Поэтому Канцелярия и запретила всю рыбу на острове. А что это за траурная кукла, про которую говорила миссис Гаррисон? – Уверена, что хочешь это знать? – Иначе история будет неполной, так ведь? Лэйд вздохнул. – Ты слишком молода, чтобы разбираться в ритуальных традициях наших благословенных предков, Сэнди. К счастью для тебя. Ритуальная кукла – это такая штуковина из воска вроде большого пупса. Похожая на настоящего ребенка и обычно такого же размера. Ее одевают в детскую одежду, разрисовывают лицо, часто даже вставляют настоящие волосы, остриженные у покойного ребенка. Сэнди скривилась. Должно быть, живо успела себе это представить. Иногда Лэйд невольно думал о том, как тяжело должно быть человеку с ее воображением работать в бакалейной лавке. – Какая гадость! – Это почтенная традиция викторианской эпохи, – возразил он, пытаясь придать голосу воодушевление, которого не испытывал. – Безутешные родители часто хотят после похорон сохранить память о своем несчастном ребенке. Именно для этого и нужны траурные куклы с ангельской внешностью. – Какой-то… дикарский способ. Разве нет, мистер Лайвстоун? – У него немного сторонников, – усмехнулся Лэйд, – по крайней мере, в Новом Бангоре. Я думаю, это все из-за жары. Не могу представить, каких трудов стоит сохранить подобную куклу от того, чтоб она не превратилась в лужу воска. – Но украсть ее… В этом есть что-то жуткое. У кого поднялась бы рука красть у бедной вдовы напоминание о ее покойном ребенке? Лэйд махнул рукой. Несмотря на то, что эта рука за сегодняшний день не поднимала ничего тяжелее жестяного совка для чая, ему показалось, будто она устала сильнее, чем рука корабельного кочегара за полную двойную смену. – Никто ее не крал, Сэнди. Старая клуша попросту перепрятала ее и сама об этом забыла. В этом нет ничего удивительного, так уж мы, старики, устроены. Сэнди улыбнулась. – Не такой уж вы и старый, мистер Чабб, – возразила она, – уж точно не старик. – Мне почти шестьдесят. И если внушительность этой цифры не производит на тебя должного впечатления, то только лишь потому, что ты сама беспардонно юна. – Ладно-ладно, но как тогда со всеми этими проводами, стеклами и… – Наверняка она сама же это и сделала. – Так может, нам стоит… – Нет! Уже думал об этом. Я буду последним человеком в Хукахука, который сообщит об этом в полицию! Не хочу, чтоб обо мне за глаза говорили, что старина Чабб спроваживает своих покупателей в психушку! Кроме того… – Лэйд прочистил горло. – Кроме того, ее фантазии не выглядят опасными. Я имею в виду, если их жертвами становятся одни лишь подушки, это едва ли представляет для кого-то угрозу, верно? Раз уж пожилой вдове легче живется с мыслью о маленьких помощниках, скрашивающих ей одиночество, стоит ли разрушать эту иллюзию? Пусть воюет с ними, или пьет с ними чай, или играет в чехарду – мне, в сущности, плевать. А теперь, если ты не против, я спущусь в подвал, проверю, как там Диоген. Мне не нравится эта тишина, как бы этот мерзавец не натворил дел… Он успел дойти до лестницы, но, прежде чем поставить ногу на первую ступень, не выдержал и оглянулся в сторону Сэнди. Как и следовало ожидать, она задумчиво глядела ему вслед, то ли собираясь задать какой-то вопрос, то ли о чем-то размышляя. – Ну? – спросил он нетерпеливо. Он слишком хорошо знал свою помощницу, чтоб понимать: вопрос неизбежно последует, рано или поздно. Сэнди прикусила губу. – Мистер Чабб… Брауни ведь не существует, верно? Лэйд сделал глубокий вдох. Он ощутил смесь сотен ароматов, совмещенных в едином запахе бакалейной лавки, запахе, давно сделавшемся для него столь знакомым и успокаивающим. Керосин, специи, кофе, мыло, пачули, масло, воск, крахмал, дрожжи, уксус, скипидар, сухофрукты, соль… – Брауни не существует, Сэнди, – подтвердил он спокойно. – Ты все еще живешь в Новом Бангоре, самом скучном, предсказуемом и тривиальном острове из всех островов в Тихом океане. Сэнди кивнула. Как показалось Лэйду, с некоторым сожалением. * * * – В этом и заключается главный недостаток разума, джентльмены. – Абриэль Фарлоу, аптекарь, неспешно налил себе еще пунша. – Недостаток, который не изжит даже сейчас, на излете девятнадцатого века. Видите ли, в чем дело… Вооруженный рациональностью, разум склонен мнить все окружающее столь же рациональным и логично устроенным. Проще говоря, видеть подобное в подобном. А это зачастую в корне неверно. – Бросьте трепаться, доктор, – сварливо бросил Оллис Макензи. – Вам, господам в халатах, лишь бы порассуждать о высших материях, но, бьюсь об заклад, вы не заметите даже лужи вара, в которую вступили каблуком. Кстати, как вам нравится этот холод? Мало того, что нас едва не испепеляет днем, теперь мы вынуждены по ночам лязгать зубами! Нет уж, благодарю покорно! Еще одна такая неделя – и старый Оллис закроет свою лавочку, чтоб убраться восвояси. Куда-нибудь в Веллингтон, например! Фарлоу улыбнулся. Даже сейчас, сменив привычную белоснежную мантию на элегантный хлопковый костюм, он оставался по-докторски невозмутим. Ценное качество для тех случаев, когда приходилось вырывать зуб или играть в карты с членами Треста. Этой его способности Лэйд всегда втайне завидовал. – Не преувеличивайте, всего лишь холодный циклон. – Хорошенький циклон! Полюбуйтесь, еще не успело стемнеть, а на улице сорок градусов [9] ! И это при том, что днем у меня едва не плавились стекла! – Я слышал, такие циклоны проходят через Новый Бангор каждые десять лет или около того. Ничего не поделаешь. Здесь, в Южном полушарии, погода часто подчинена ветру с его капризами. Это значит… – К черту циклоны! – благодушно пророкотал Скар Торвальдсон, кладя свои большие руки на подлокотники кресла. – Хватит слушать жалобы старого шотландца, пока он не принялся брюзжать о том, что солнце слишком круглое, а вода в последние годы делается все более сырой! Что вы там говорили о разуме?.. Доктор Фарлоу польщенно усмехнулся, попытавшись скрыть эту ухмылку в движениях прихватывающих самокрутку губ. – Все мы – сыновья благословенного Альбиона, далеких северных краев, славящихся паршивой кухней и трезвой логикой, но мы все слишком много времени провели в Новом Бангоре. Тропический климат обладает коварным нравом, господа. Мы так привыкли к полинезийцам, к полли, что безотчетно привыкли наделять их теми свойствами, которыми обладаем сами, отказываясь замечать очевидное. Несмотря на все достижения прогресса, в душе они такие же дикари, как во времена открытия Полинезии! У меня есть один приятель-банкир из Майринка… – Бриккенридж? – быстро спросил Макензи, подливая себе пунша. – Знаю я его. Шулер и подлец. – Нет, не Бриккенридж, – спокойно ответил Фарлоу, – другой. Неважно. Как-то он поведал мне весьма забавную историю касательно того, как по-разному мы и полинезийцы смотрим на мир. И как много неожиданностей возникает, когда мы позволяем своему разуму обманываться относительно этого. – Ну так выкладывайте ее, черт возьми, раз уж взялись! Или вы вознамерились приберечь ее до Рождества? Остальные члены Хейвуд-Треста ответили одобрительным гулом. Не считая самого Лэйда, их было пятеро, и все расположились вокруг чаши с пуншем настолько комфортно, насколько позволяло им общественное положение и собственные представления о приличиях. Скар Торвальдсон, «Скобяные товары и утиль», уже успел снять пиджак, обнажив тяжелые узловатые руки лесоруба, и меланхолично посасывал сигару. Оллис Макензи, владелец «Глупой Утки», по-хозяйски усевшийся во главе стола, нервно щелкал суставами длинных пальцев. Айкл Атчинсон, отвечавший в Тресте за гастрономию, тихо клевал носом: за ужином он выпил лишний стакан джина и теперь едва ли следил за беседой. Пекарь Лорри О’Тун, сам большой и тяжелый, как непропеченный ком теста, по своему обыкновению посмеивался в густые усы. «Самозваный Хейвуд-Трест в полном составе, – подумал Лэйд. – Заседание начато согласно расписанию и, судя по уровню в чаше с пуншем, сегодня может затянуться порядком за полночь. Особенно если доктор Фарлоу будет рассказывать в том же неспешном ключе». – Мой приятель отвечал за банковские ссуды. Здесь, в Новом Бангоре, это прибыльное дело. Скотопромышленники, плантаторы, каботажники, владельцы рудников и приисков, рестораторы, концессионеры, арендаторы – все ценят звонкую монету, как вам известно. – Ростовщики и сутяги, – хмуро отозвался Макензи, влив в обрамленную рыжей бородой глотку сразу половину стакана. – Даже здесь, на краю мира, нет спасения от их щупалец! – Не мешайте ему, Оллис, – попросил Лэйд, – пусть говорит. Макензи неохотно замолчал, бросая на членов Треста взгляды из-под клочковатых бровей. Хозяин «Глупой Утки» и в лучшие времена не славился благодушием. Как и полагается шотландцу, он был подозрителен и желчен по природе, кроме того, склонен подозревать весь окружающий мир в злокозненности по отношению к нему, Оллису Макензи, и сегодняшний день еще больше укрепил его в этой мысли. Дневная выручка оказалась прискорбно мала, и, словно этого было недостаточно, помутившийся сознанием хозяйский автоматон разбил вдребезги бочку с пивом, придав здешней атмосфере еще более кислый дух. Должно пройти немало времени, прежде чем пунш сумеет смягчить его колючий, как рыжая борода, нрав. В противоположность ему доктор Фарлоу был расслаблен и спокоен. Хороший ужин с кофе и сырами настроил его на миролюбивый и отчасти философский лад, так что речь его лилась неспешно и мягко, как густая микстура от подагры в аптечную склянку. «Подбросить бы угля в камин, – подумал Лэйд, ежась под пиджаком. – Хозяин “Глупой Утки” всегда был вздорным стариком, но надо отдать ему должное: последнюю неделю ночи в самом деле стоят чертовски прохладные для тропических широт. Может, аптекарь прав – всему виной проскользнувший в Полинезию хулиган-циклон, притащивший с собой за пазухой частицу арктических морозов, но…» – Этот мой приятель выдавал банковские ссуды под надлежащее обеспечение. Мануфактурам, кораблевладельцам, нуворишам… Словом, самое обычное дело. Но однажды к нему явился… Кто бы вы думали? – Неужто сам Монзессер, Тучный Барон? – желчно осведомился Макензи. На него шикнули. Поминать Девятерых Неведомых в обществе джентльменов считалось признаком дурного тона. – Полли! – Доктор Фарлоу обвел членов Треста взглядом. – Вообразите себе, самый настоящий полинезиец! Лэйд усмехнулся. – Так и вижу это. С деревянной палицей, в доспехах из кожи ската, сам – сплошь татуировки, акульи зубы и перья в волосах… – Нет! В том-то и дело, что нет! Это был на удивление благовоспитанный полли. Можете себе представить, в европейском костюме, в очках и без дубины за поясом. Звали его… Ну пусть будет Кеоки. Клянусь, если бы не бронзовая кожа и не глаза, вы бы ни за что не опознали в нем дикаря! – Все полли одинаковы, – проворчал со своего места О’Тун, пекарь. – Надень на обезьяну епископскую сутану – она все равно взберется на дерево при первой возможности! Лэйд не раз говорил, что в его лице Трест обрел идеального своего члена. О’Тун редко открывал рот, но при этом был благодарным слушателем, легко впитывая все истории, что провозглашались во время заседаний, – даже самые фантастические из них. Доктор Фарлоу покачал головой. – Ну а я говорю вам, что этот Кеоки был истый джентльмен. По-английски говорил чище, чем уроженец Йорка. Превосходное воспитание, выдержка, такт. Мой приятель-банкир был потрясен. Он тоже, представьте себе, считал, что все полли – кровожадные дикари, способные лишь танцевать свои варварские танцы в свете луны. Но Кеоки был не из таких. Он с юности воспитывался миссионерами из Общества Святого Евангелиста Иоанна под руководством отца Эббота, и это принесло свои плоды. Он превосходно читал на трех языках, включая латынь, мог наизусть цитировать Библию и, можете себе представить, играл в шахматы. Вот вам и дикарь! К слову сказать, сам отец Эббот отзывался о нем так уважительно, что даже мой приятель-банкир проникся, а уж этих ребят сложно заподозрить в легковерии! Скар Торвальдсон заворочался на своем месте. Он редко прерывал рассказчиков: в его жилах текла кровь не жителей Полинезии, горячая, как молодое вино, а норвежских лесорубов и моряков, холодная, точно глубинные океанские течения. – Вы и меня удивили, приятель. Уж не хотите ли сказать, что ваш дикарь явился за банковской ссудой? Фарлоу негромко рассмеялся. – Совершенно верно. – Я думал, полли ни черта не смыслят в деньгах, – удивился Торвальдсон. – Мне приходилось видеть, как один предприимчивый парень из Эдинбурга пару лет назад, не сходя с места, купил у племени полли по меньшей мере сто бушелей [10] превосходной копры [11] , заплатив им двумя серебряными ложечками, набалдашником трости и оберткой от персикового мыла стоимостью в два пенса. Лэйд невольно улыбнулся. – Что и говорить, дикари! – небрежно заметил он. – Уверен, на их месте я бы сторговался на трех ложечках. И еще потребовал бы фантик от мятной конфеты сверху! Фарлоу покачал головой. – Я же говорю, господа, Кеоки едва ли походил на своих диких сородичей. И планы у него были самые дерзкие. Он собирался приобрести небольшую плантацию сахарного тростника на побережье и за пару лет приумножить свое хозяйство самое малое вдвое. Но для этого ему нужен был начальный капитал. – Толку от европейского костюма, если карманы пусты… – пробормотал Макензи, но ему никто не ответил. Лэйд налил себе пунша. В этот раз варево готовил О’Тун и, конечно, влил в него чересчур много рома, однако в охваченных невесть откуда подобравшимся циклоном сумерках Нового Бангора, липких и сырых, это было скорее достоинством, чем недостатком. Из окна «Глупой Утки» было видно, как тяжелая и густая полинезийская ночь мягко стекает на улочки Хукахука, поглощая Хейвуд-стрит фут за футом. Так, точно остров постепенно пропадал в пасти невообразимо огромного морского чудовища. От этой мысли Лэйд ощутил неприятную щекотку вдоль позвоночника, которую не мог побороть даже горячий пунш. Знакомое ощущение, к которому он так и не успел привыкнуть – за столько-то лет… – Конечно, Кеоки ничего не мог предложить в обеспечение ссуды. – Фарлоу вслед за Лэйдом рассеянно глянул в окно, наблюдая за тем, как пошатывающийся автоматон зажигает газовые фонари, оставляя за собой цепочку мягких голубоватых огней. – Однако мой приятель сжалился над ним. Цивилизованный полли – такая редкость в этих краях! Он предложил ему ссуду без обеспечения, но с поручителем. Поручителем стал сам отец Эббот, его воспитатель, не скрывающий гордости за своего протеже. Несмотря на то, что Кеоки был благоразумным молодым джентльменом, сведущим в финансах, мой приятель-банкир счел необходимым объяснить ему принцип поручительства. Взявшись быть поручителем, отец Эббот отвечал за финансовую состоятельность Кеоки собственной головой. Обычная практика для нас, джентльмены, не так ли? Вот она, извечная ошибка разума – он невольно силится убедить нас в том, что все окружающее устроено так же рационально, как он сам. Макензи раздраженно хрустнул пальцами. – Kanga [12] , Фарлоу! Каждый раз, когда вы берете слово, старина, я думаю, суждено ли мне умереть в своей кровати, как доброму христианину, или же прямо за этим столом, от старости! Что там дальше сталось с вашим проклятым дикарем? Мне скоро надо закрывать хозяйство. – Он прогорел, – просто ответил доктор Фарлоу, внимательно разглядывая сырную корку в своей тарелке. – В сущности, Кеоки не был виноват: Новый Бангор всегда был и будет рискованной площадкой для коммерции, особенно в наш беспокойный век. Я слышал, его плантацию облюбовали для своих нужд китобои, а где появляется эта публика, туда старается не соваться даже морская пехота Ее Величества… Все почему-то посмотрели на О’Туна, который безмятежно двигал по тарелке черенком вилки оливковые косточки, оставшиеся от ужина. Уловив это, он пожал своими тяжелыми, как у кузнеца, плечами. – Китобои – сущая дрянь, джентльмены. Хуже последних головорезов из Скрэпси. Хуже рыбоедов. Хуже тех отродий Пунга, которые выбираются из моря в безлунные ночи. В бытность мою капралом в сто третьем полку у нас ходила поговорка… – Так что там случилось с вашим цивилизованным дикарем? – поспешно спросил Лэйд. Доктор Фарлоу хмыкнул. – Он вынужден был держать ответ перед банком, как и предусмотрено договором. К его чести, он не стал пускаться на всякие хитрости или грязные трюки, Кеоки был человеком слова, пусть и дикарем в душе. Поэтому мой приятель ничуть не удивился, когда тот ни свет ни заря явился к нему в банк с объемным мешком за плечами. Фарлоу отчего-то замолчал, задумчиво глядя в сгущающуюся ночь. «Едва ли он видел в ней чудовище», – подумал Лэйд. Доктор Фарлоу имел репутацию здравомыслящего человека, не подверженного ни болезненной фантазии, ни фобиям. Образец истого британского джентльмена на фронтире цивилизации – хладнокровие ягуара и ни йоты болезненной рефлексии. – Но в мешке были не деньги. Это сделалось очевидным, когда Кеоки вывернул его содержимое на банковский стол. – И что там было? – нетерпеливо спросил Макензи. Фарлоу резко отвернулся от окна. – Там был череп отца Эббота. Хорошо вываренный череп, надо заметить. Уж в этом-то полли знают толк. От Лэйда не укрылось то, как Макензи украдкой сложил пальцы под столом в кружок – охранительный символ Тучного Барона. – Великий Боже! Так он… – Он в точности выполнил договор, – кивнул Фарлоу, – заплатил за долг головой своего поручителя. Да, Кеоки был образованным, но все-таки дикарем, верным сыном Полинезии. И, кажется, не так хорошо разбирался в банковском деле, как думали другие. С тех пор, насколько мне известно, банки Майринка не ведут дел с полли… Макензи хотел было сказать что-то грубое, но сдержался, бросив взгляд в окно. – Вовремя вы уложились, старина. Кажется, я вижу Эйфа Саливана, который направляется сюда. Он терпеть не может все эти истории с душком. – Эйф – славный малый, – заметил О’Тун, потягиваясь, – но очень уж молод. Вот поживет в Новом Бангоре с наше… – Рехнется, – буркнул Макензи, вытирая бороду, – или сделается убежденным кроссарианцем. * * * Если Оллис Макензи и ошибся в своих предсказаниях, то не больше чем на четверть минуты. Лэйд успел сделать лишь один глоток пунша, прежде чем входная дверь «Глупой Утки» затрещала, пропуская внутрь констебля Эйфа Саливана. Это была несуразная массивная конструкция из дуба, которую хитрый шотландец умыкнул с какого-то корабля, столь тяжелая, что требовалось приложить известное усилие, чтобы ее распахнуть, но Эйф Саливан отворил ее так легко, словно это была кисейная занавеска. Саливан был молод, в этом О’Тун, без сомнения, был прав, моложе любого из завсегдатаев Треста самое малое в два раза. Но то ли дело было в его форменном полицейском мундире, при любой погоде застегнутом на все пуговицы, то ли в спокойном взгляде голубых глаз – констебля Эйфа Саливана ни один человек во всем Миддлдэке не осмелился бы назвать сопляком. Лэйд отсалютовал ему стаканом. Природа не отпустила констеблю Эйфу Саливану того нрава, которым щедро одаривала его соплеменников, в нем не угадывалось ни взрывного темперамента Чарльза Стюарта Парнелла [13] , ни беспокойного авантюрного нрава Эрнеста Шеклтона [14] . Пожалуй, если он и напоминал что-нибудь ирландское, так это ирландского волкодава – терпеливого и хладнокровного зверя невзрачной окраски, который выглядит спокойным и даже немного рассеянным – но только до тех пор, пока не приходит время пустить в дело клыки, способные раздавить любую кость. «Хороший парень и въедливый констебль, – подумал Лэйд с меланхоличным от выпитого пунша чувством, которое усиливалось тяжестью наваливающейся ночи. – Никогда не будет бить себя в грудь кулаком, но, если что понадобится, перевернет вверх дном весь остров, пока не отыщет. Коварные тропики еще не успели смягчить его характера, как это бывает со старыми служаками. Вот только он – плоть от плоти Нового Бангора. Это значит, есть вещи, которых он не сможет обнаружить, даже если вооружится самыми мощными линзами на свете. Просто не заметит, как не замечают их все прочие, уверенные в том, что Новый Бангор – самый непримечательный и скучный остров британской Полинезии. Нет смысла досадовать на него за это. В сущности, он славный малый. И, кажется, симпатичен Сэнди». – Добрый вечер, джентльмены! – Саливан расстегнул кожаный ремешок под своим массивным подбородком. – Вы даже не представляете, до чего холодно снаружи. – Сорок градусов, – с готовностью подтвердил Макензи, – и барометр все падает. Саливан бережно снял лакированный шлем с полицейской звездой. Лэйд незаметно поморщился. Эта восьмиугольная звезда, традиционная эмблема колониальной полиции Нового Бангора, всегда неприятно напоминала ему хищный колючий символ Почтенного Коронзона, одного из Девяти Неведомых. – Меня предупреждали, что на этом острове немудрено сгореть заживо, но я не был готов к тому, чтоб замерзнуть насмерть… – Это все холодный циклон, – вставил доктор Фарлоу, – не самая удивительная вещь в тропических широтах. Уверяю вас, еще день или два подобных заморозков – и на Новый Бангор вернется обычная погода. Вы и верно выглядите замерзшим, Эйф. Как насчет порции горячего пунша? Саливан медленно покачал головой. – Благодарю, не сейчас. Я все еще на службе. А вот от чашки горячего кофе не откажусь: у меня половина ночи впереди. – Может, поужинаете с нами? – Даже грубиян Макензи при виде Саливана проявил несвойственный ему такт. – Кухарку я уже отпустил на ночь, но если не имеете ничего против пары холодных ханги [15] с моллюсками в виноградных листьях… – Нет, спасибо. Я не голоден. Эйф Саливан не входил в Трест, однако по давнему соглашению пользовался титулом почетного члена, дававшему ему право принимать участие во всех заседаниях. Впрочем, правом этим он пользовался с похвальным для его возраста благоразумием. Саливан занял свободное место, аккуратно пристроив на стол шлем и ослабив туго затянутую кожаную портупею. И хоть его форма выглядела, как всегда, безукоризненно, Лэйду показалось, будто этим вечером она сидит на Саливане как-то непривычно, будто с чужого плеча. Да и лицо его, неярко озаренное светом газового рожка, показалось Лэйду бледнее обычного. Должно быть, это заметил не он один. – Неважно выглядите, Эйф, – сочувственно заметил О’Тун, передавая ему горячий кофейник, – а уж отсутствие аппетита в вашем возрасте – и вовсе тревожный знак. Уж не подхватили ли вы, чего доброго, лихорадку? Саливан слабо улыбнулся. – Благодарю, я вполне здоров. Просто хлопотное дежурство. Макензи фыркнул. – Хлопотное? Да Миддлдэк – самый спокойный район Нового Бангора, благословение его покровителю губернатору Брейрбруку! Хотите узнать, что такое хлопоты, – похлопочите о переводе в Шипспоттинг или Клиф, не говоря уже о Скрэпси! Там, я слышал, констебли на ночное дежурство без револьвера и не выходят… Саливан с благодарностью кивнул О’Туну, наполняя чашку горячим кофе. – Так и есть, мистер Макензи. Миддлдэк – спокойное местечко, а Хукахука и вовсе самая сонная его часть. Лэйд насторожился. В силу молодости или же в силу своего служебного положения, констебль Саливан испытывал неприязнь к разного рода уличному арго, частенько представляющему собой тарабарщину с обильными вкраплениями полинезийских словечек, потому именовал Хукахука исключительно на официальный манер – Хейвуд-стрит. Если он, забывшись, назвал это местечко тем именем, которым его именовали здешние обитатели, это могло означать только одно: его мысли сейчас витают где-то очень далеко от «Глупой Утки». Возможно, и от всего Нового Бангора. В последнем случае сам Лэйд мог ему лишь позавидовать. Иногда ему казалось, что его собственные мысли навеки прикованы к острову цепью – куда более толстой и тяжелой, чем та, которой он обыкновенно запирал на ночь лавку. Лэйд кашлянул в кулак. – Величайший знаток человеческих душ, мистер Бартоломью Хиггс, однажды заметил: «Если умащенное соусом тарэ куриное филе спустя четверть часа на углях не приобретет румяный цвет, это означает, что в вашей печи недостаточно жара либо же с мясом что-то не то». И я не могу не согласиться с тем, до чего метко это сказано, мистер Саливан. Саливан непонимающе взглянул на него, оторвавшись от чашки. – Признаться, я далек от кулинарии и… – Вы до сих пор не приобрели румяного цвета, Эйф, хотя влили в себя полпинты горячего кофе. Это значит, с вами что-то не то. Выкладывайте, что стряслось – Трест умеет хранить секреты. Что-то скверное приключилось на дежурстве? Саливан отхлебнул из чашки и поморщился, будто обнаружил там вместо кофе чистейший смоляной вар. – Не стоит беспокойства, Чабб. – Ваше лицо говорит об обратном. Убийство, быть может? – Нет. Просто несчастный случай. – Далеко? – Уоллес-стрит. Саливан отвечал неохотно и односложно, что было непривычным даже для его уравновешенной и спокойной натуры. Лэйд почувствовал, что за этим что-то скрывается. Но прежде, чем он успел решить, стоит ли выпытывать у констебля детали, в разговор вступил О’Тун. – Уоллес-стрит, вы сказали? Но это же в… – Верно. Это в Айронглоу. – Далековато же вас занесло от Миддлдэка, приятель! – Вызвали через аппарат Попова. Моим коллегам из Айронглоу понадобились свободные руки. Много свободных рук. – Ну и что же там стряслось? – осведомился доктор Фарлоу, последние несколько минут флегматично набивавший трубку. – Самый страшный несчастный случай, который я могу вообразить в Айронглоу, – кто-то поперхнулся своей бриллиантовой запонкой. – Досадное… стечение обстоятельств. Вы слышали про Банкрофта, мебельщика? – Только Монзессер, Тучный Барон, помнит всех своих подопечных, – буркнул Макензи, не скрывая раздражения. – Или вы полагаете, что мы знаем всех лавочников на острове? – Нет, я просто подумал, что… – Саливан отставил пустую чашку. – Неважно. У него большая мебельная мастерская на Уоллес-стрит. Из таких, знаете, роскошных, с гальваническим светом и… Третьего дня он приобрел себе нового автоматона. Хозяин «Глупой Утки» скривился. – Господа из Айронглоу души не чают в автоматонах! Норовят заказать самую последнюю модель, лишь бы произвести впечатление на покупателей! Все сплошь хром, медь, позолота… Как будто на этих жестяных болванчиках весь свет клином сошелся! Хотите ли знать, как раз сегодня один такой растяпа… – Хватит вам, Оллис, – Лэйд погрозил хозяину паба пальцем, – пусть Эйф закончит. Что с этим вашим автоматоном? – Банкрофт купил самую последнюю модель. – Саливан наморщил лоб, лишенный в силу молодости морщин, однако успевший за время службы украситься парой тонких шрамов. – «Ксенофонт», кажется. Лэйд не думал, что удивится. Но удивился. – «Ксенофонт»? Ого! Десятая серия. Не знал, что они уже поступили в продажу. – Наш Чабб до сих пор использует четвертую – «Диоген», – вставил, не удержавшись, Макензи. – По сравнению с ними даже старая устрица покажется прирожденным мыслителем. Лэйд поморщился, будто острые слова Макензи задели его самого. – Дигги немолод, – признал он неохотно, – как и я сам. Но если у старости и есть достоинство, так это надежность, джентльмены, кому, как не нам, знать это. «Д»-серия не пытается рассуждать о сложных материях и декламировать сонеты, однако неприхотлива, незаменима в быту и… – Можете не продолжать, старина. Неделей раньше я сам имел удовольствие наблюдать, как ваш уважаемый Диоген пытается взбить вустерский соус из патоки, чернил и мармелада. Избавились бы вы от этой проклятой машины, пока она не привлекла разрушения, осуждение и позор на вашу седую голову!.. – Значит, серия «К»? – быстро спросил Лэйд, чтоб Макензи не углубился в дальнейшие размышления. – Я слышал, она хороша. Превосходно интерпретирует все устные команды, имеет развитые логические центры с защитой от ошибок, специальный вербиратор и… – Очень хорошая машина, – согласился Саливан с кривой усмешкой, – понятливая и исполнительная. Что до логических центров… Три дня назад мистер Банкрофт, распаковав своего «Ксенофонта», приказал ему разобрать всю мебель в мастерской. «Разбери все, что здесь находится, – так он сказал, по уверению служанки, – разложи по коробкам, подпиши и разошли покупателям согласно списку». Лэйд мысленно усмехнулся. Страшно представить, что учинил бы в лавке старый Дигги, получи он подобное указание. Скорее всего, разгромил бы все вокруг и превратил дом в выжженное пепелище. Что ж, старые механизмы нередко капризны… – Ну и что за несчастный случай повлек вас в Айронглоу? – с любопытством осведомился доктор Фарлоу. – Он отдавил кому-то ногу во время работы? Перепутал адреса? Саливан задумчиво провел пальцем по металлической кокарде на своем шлеме. – Нет, – произнес он негромко, – «Ксенофонт» ничего не перепутал. Действительно, очень умная и исполнительная машина. – Так в чем же… – Двумя днями спустя семья Паттерсонов, получившая от мастерской Банкрофта, цитирую, «дубовый сервант в стиле прованс с зеркальными дверцами и шестью выдвижными ящиками для столовых приборов», сняла с коробки упаковку и обнаружила там лишнюю деталь, которая не значилась в схеме для сборки. Человеческую руку. – Korero [16] ! – О’Тун едва не расплескал пунш. – А… – В классическом георгианском комоде, который получил мистер Айшпис, оказались уши и нос. В платяном шкафу миссис Макдугал – позвоночник, кусок таза и печенка… – Я бы на их месте заявил рекламацию, – пробормотал Лэйд. – В наше время торговцы не позволяли себе всучивать покупателю то, что он не заказывал… – Это был он, да? – сухо поинтересовался доктор Фарлоу, единственный из Треста, сохранивший на лице невозмутимость. – Мистер Банкрофт? – Собственной персоной, аккуратно разобранный на части и разложенный по дюжине коробок, точно старый шкаф. Очень хорошая работа. Ни один хирург не справился бы лучше. – Автоматон!.. – вырвалось у О’Туна. – Вот черт! – Воистину, разум – вот первейшая причина всех несчастий, уготованных людскому роду, – пробормотал Фарлоу. – Старая добрая европейская философия все так же актуальна в Полинезии, как и в нашем благословенном отечестве. Видимо, иногда современные модели слишком хороши… – Я уверен, «Ксенофонт» не хотел зла своему хозяину, – вздохнул Саливан, – верный механический слуга всего лишь в точности выполнял его инструкции. Это мистер Банкрофт опростоволосился. Он сказал… – «Разбери все, что здесь находится»? – Да. Подразумевая, конечно, мебельную мастерскую. Но, видимо, на мгновенье забыл, что сам находится внутри нее. А механический разум автоматона не обнаружил никаких логических противоречий. И разобрал своего хозяина в соответствии с инструкциями. Макензи в сердцах ударил ладонью по столу. – Черт вас всех раздери! – воскликнул он. – Сперва Фарлоу со своими дикарями и отрубленными головами, теперь вы вот… Будто нарочно сговорились испортить настроение честным людям! Надеюсь, вы открутили этому механическому болванчику голову, Эйф? Саливан досадливо дернул плечом. – Не довелось. Меня, собственно, вызвали для того, чтоб помочь в оцеплении. К тому моменту вокруг лавки Банкрофта уже творилось черт знает что. Айронглоу – спокойный район, там подобное редкость. Ну и можете представить… Куча испуганных соседей, какие-то студенты-социалисты, нигилисты-линчеватели и, что еще хуже, не меньше дюжины лудильщиков. – Лудильщики? – нахмурился О’Тун. – Эта безумная паства Увечного Кузнеца? Не думал, что они выбираются из Коппертауна при свете дня. – Последователи Медноликого везде, где слышен лязг шестерен, – кисло улыбнулся Саливан. – Они потребовали, чтобы «Ксенофонту» не был причинен ущерб: в их искаженном понимании мира эта машина, кажется, обрела святость. Ну и шумиху же они устроили! Клянусь, еще полчаса – и в нас полетели бы камни. Могло бы дойти до беды. – Это вам не Шипси, где человеческие внутренности поутру выбрасывают в сточную канаву вместе с мусором, – проворчал Макензи. – Шутка ли, почтенного торговца четвертовали едва ли не в центре города… Хотел бы я знать, не затаил ли из-за этого Монзессер обиду на Медноликого. В нашем деле, джентльмены, это может быть чревато серьезными последствиями… Но Саливан был слишком образован, чтобы верить в кроссарианские домыслы. Или же слишком молод. «Возможно, Макензи и прав, – с мрачным смешком подумал Лэйд, отхлебывая остывшего пунша, – еще лет пять – и Эйф сам тайком приколет к подкладке мундира символ кого-то из Девяти Неведомых, может даже и Брейрбрука. А то и вовсе сделается китобоем, подчинив свою жизнь тщетным попыткам уразуметь высший из всех существующих разум…» – Ну а кончилось все скверно. – В противовес опасениям Лэйда Саливан быстро восстановил душевное спокойствие и, допив кофе, нашел в себе силы улыбнуться. – Убедившись, что дело может принять в край неприятный оборот, лейтенант распорядился вызвать Канцелярию. Скар Торвальдсон, мрачно сосавший свою сигару, скривился. – Господи помилуй! Этих крыс? – Крысы или нет, но только гробовщики в черных костюмах могли предотвратить беспорядок. И они его предотвратили. – Не сомневаюсь, – пробормотал Торвальдсон, грузно откидываясь на спинку стула. – Знаете, джентльмены, никто не может упрекнуть старого Скара в трусости. Меня четырежды грабили, дважды мне в Шипси едва не проломили голову, приходилось и с рыбоедами сталкиваться… Но, если бы мне довелось в узком переулке столкнуться с одной из канцелярских крыс даже при свете дня, я не счел бы зазорным развернуться и задать такого стрекача, чтоб через двенадцать часов достичь Веллингтона. Саливан усмехнулся. – Через минуту после того, как локомобиль Канцелярии появился на Уоллес-стрит, там сделалось так пустынно, как обычно бывает перед страшным ударом тайфуна. Даже чертовы лудильщики молча убрались обратно в Коппертаун. Ну а автоматон крысы погрузили в кузов, с чем и отбыли. Признаюсь, не имею ни малейшего желания наводить справки о его судьбе. * * * Лэйд ожидал, что Хейвуд-Трест оживится, как только Саливан закончит свой рассказ, но отчего-то произошло нечто противоположное. О’Тун вновь принялся посасывать свою почти погасшую сигару, Торвальдсон мрачно чесал в затылке, доктор Фарлоу все делал вид, что набивает трубку, и даже мрачный Макензи молча пялился в окно. Один лишь Айкл Атчинсон, гастрономия, безмятежно дремал на своем месте. Лэйд невольно ощутил, что и им овладевает эта странная апатия, тяжелая, как каучуковый макинтош, затхлая, как вонь рыбьей чешуи в подворотне. «Это все Канцелярия, – подумал он. – Стоит произнести это название, как люди съеживаются, будто моллюски, ищущие спасения в своих хрупких панцирях. Будь ты бродяга из Скрэпси, лавочник средней руки или полисмен, едва лишь услышав про Канцелярию и ее крыс в глухих черных костюмах, мгновенно потеряешь спокойствие и аппетит, а в боку вдруг противнейшим образом защемит». – Да уж, – сказал доктор Фарлоу, нарушая молчание, делавшееся все более неловким. – Я всегда утверждал, что прогресс – хорошая штука, но нельзя безоглядно вручать ему свою душу. Даже в тысяча восемьсот девяносто пятом годуот Рождества Христова нас все еще окружает гнетущая бездна человеческих предрассудков и невежества, превращающая всякое достижение мысли в потенциальную проблему или даже опасность. Ему никто не ответил, но Фарлоу, как и многие врачи острова, обладал способностью попадать под гипноз собственного голоса, великолепно поставленного баритона с легким уэльским акцентом. – К черту автоматонов или все эти сложные аппараты Попова, посылающие радиосигналы за тысячу миль. Взять хотя бы фармацевтику. В свое время, как вам известно, я одним из первых открыл в Миддлдэке дело по изготовлению и продаже пилюль и порошков, так что мню себя не последним человеком на острове в данном вопросе. Последнюю неделю торговля шла бойко, не могу пожаловаться. Хинный порошок для мисс Кларк, асафетида для маленького Блейка, стрихнин для мисс Гаррисон, пятипроцентный лауданум для… одной молодой особы. Смею полагать, моя аптека всегда была оплотом современной медицинской науки, приходилось отпускать даже патентованные пилюли Паттерсона от мигрени и ртутную мазь от сифилиса. А два дня назад – как отрезало! За полдня – ни одного покупателя. Ни тебе порошков от подагры, значит, ни пилюль для желчи, ни свечей от несварения… Сперва я даже заподозрил неладное: вдруг в Хукахука появился конкурент, снабжающий моих пациентов собственной фармакопеей?.. – Хейвуд-стрит в длину чуть больше мили, – проворчал Макензи. – Откройся здесь еще одна аптека, мы знали бы об этом еще до того, как ее первый посетитель успел бы чихнуть! – Вот и я так подумал. Однако то, что я узнал, оказалось дикостью даже для меня. Оказывается, мою клиентуру переманил какой-то шаман-кроссарианец, торгующий всякой дрянью во имя своего покрытого тиной Танивхе! Порошки из морских раковин, пилюли из водорослей и прочая тому подобная дрянь. В наш просвещенный век, заметьте, и не где-нибудь в Клифе, где Танивхе самое место, а едва ли не в центре Нового Бангора! Макензи закашлялся. – На месте Эйфа я бы хорошенько вздул дубинкой этого мерзавца! Здесь, в Миддлдэке, вотчина губернатора Брейрбрука, Лукавого Жнеца. Любители Танивхе могут убираться обратно в Клиф! – Бросили бы вы оба, – миролюбиво посоветовал О’Тун, поглядывавший на них из-под густых бровей и походивший на обросший белым мхом гранитный валун. – Чего я никогда не понимал в кроссарианстве, так это того, с какой яростью почитатели Девяти набрасываются друг на друга по малейшему поводу. Да, возможно, Танивхе – не самый почитаемый из губернаторов Нового Бангора, однако и он заслуживает уважения, у него есть свои последователи… Его уже не слушали: Макензи и Фарлоу принялись упражняться в остроумии, причем доктор бегло крыл латынью, а хозяин «Глупой Утки» бомбардировал неприятеля, используя гремучую смесь из шотландских ругательств и полинезийских диалектов. Лэйд не вслушивался. Опыт давно приучил его держаться подальше от любых споров, которые возникают вокруг Девяти Неведомых. Кроме того, его и самого уже клонило в сон: час стоял поздний. Однако же было что-то, что мешало ему откланяться, пожелать джентльменам доброй ночи и объявить о закрытии заседания Треста. Какая-то зыбкая мыслишка, мелкая, точно складка на исподнем, но будто бы слегка трущая, заставляющая распаренную сладким пуншем душу тревожно ерзать на своем месте. Танивхе, Отец Холодных Глубин, хладнокровный повелитель Клифа… Брейрбрук, Лукавый Жнец, почитаемый за жизнелюбивый нрав и щедрость губернатор Миддлдэка… Нет, глубже, глубже… Стоп. Он словно поймал невидимый радиосигнал, запущенный в мировой эфир аппаратом Попова, сигнал, который вился вокруг его головы последние несколько минут, но только сейчас нашел путь внутрь. – Абриэль! – позвал Лэйд вслух. – Это ветер со стороны Майринка дунул мне в ухо, или вы в самом деле только что сказали, будто отпустили недавно стрихнин леди Гаррисон? Разгоряченный спором Фарлоу не сразу сообразил, о чем он. – Стрихнин? Да, конечно. Только продал я его не самой мисс Гаррисон, а для нее. Согласитесь, едва ли она сама могла бы явиться в аптеку. Вы же понимаете ее положение… Лэйд мысленно с ним согласился. Конечно. Старая вдова миссис Гаррисон редко покидает свое убежище в Мэнфорд-хаусе. Неудивительно, что для столь необычной покупки она использовала свою служанку или как там ее… камеристку? Стрихнин – куда более интересная покупка, чем фунт ароматного китайского чая сорта «кимун». – Не думал, что вы торгуете ядами, – пробормотал он. – Теперь я, пожалуй, трижды подумаю, прежде чем принять ваше предложение выпить чашку чая… Доктор Фарлоу дернул плечом. – Я держу аптеку, старина. Как говорил мудрый Парацельс, подчас всего крупинка отличает яд от лекарства. Без сомнения, стрихнин – один из сильнейших ядов, известных медицине, но есть у него и другие ценные свойства, интересные для науки… – Например, отрава для крыс, – утвердительно произнес Лэйд. – Например, отрава для крыс, – согласился доктор Фарлоу неохотно, чувствовалось, что эта тема разговора не увлекает его. – Что ж, многие на острове действительно травят крыс стрихнином, не могу же я из-за этого не отпускать им то, что они просят? – И много ты отпустил стрихнина для миссис Гаррисон? – Четыре унции, если не изменяет память. – Ауэ! – не удержался Лэйд. – Так много? Фарлоу взглянул ему прямо в глаза. Достаточно прямо и достаточно выразительно, чтобы дать понять: продолжение этого разговора его не интересует. – А что еще я мог сделать для этой несчастной леди? «В самом деле, – подумал Лэйд. – Что еще можно сделать для человека, который много лет назад добровольно похоронил себя, обернувшись черным крепом, и который частью сознания давно уже пребывает в ином мире. Забавном, населенном мифическими существами, но, надо думать, не менее хлопотном, чем привычный нам». – Конечно. Совершенно справедливо с твоей стороны. – Всегда к твоим услугам, Чабб. Напомни, чтоб я позже рассказал одну забавную историю про мистера Варлоу, вздумавшего натравить своего домашнего автоматона на крыс, и о том, какой конфуз из этого вышел… – Непременно напомню, старина. * * * Ночи на Новом Бангоре были тяжелыми, влажными и душными. Однако эта выдалась по-настоящему холодной, и, поднимая воротник плаща, чтоб спрятать подбородок от ледяного порывистого ветра, Лэйд подумал о том, что никогда, должно быть, не сможет привыкнуть к тому, как на смену иссушающему дневному зною приходит пробирающая до костей малярийная прохлада. Проклятый циклон. Таких холодов в Новом Бангоре он не помнил лет пять. «Нет, – подумал он секундой позже, – на этом острове куда больше вещей, к которым я никогда не смогу привыкнуть. Куда больше». Он нарочно вышел из «Глупой Утки» с таким расчетом, чтоб оказаться снаружи одновременно с Эйфом Саливаном, и теперь наблюдал, как тот тщательно водружает полицейский шлем на голову. – Ну, доброй ночи, Чабб. – Саливан шутливо козырнул ему. – Передавайте от меня наилучшие пожелания мисс Прайс. И старому Дигги, конечно. – Непременно. Саливан уже развернулся было в другую сторону – его дежурство еще не было закончено, – но Лэйд вынудил его остановиться, осторожно взяв за рукав. – Эйф… А ведь Мэнфорд-хаус, кажется, неподалеку отсюда, а? Несмотря на молодость, Саливан тоже был обладателем отличной памяти, хоть память эта была и менее приятного свойства, чем аптекарская. Он всегда помнил, кто склонен горланить допоздна песни, кто скандалит с домочадцами, кто имеет свойство запускать свой кредит в лавке… – Четверть мили на восток, – быстро сказал он, – старая развалина в георгианском стиле с эркером. Это дом миссис Гаррисон, верно? Лэйд кивнул. – Он самый. Мне кажется, Эйф, нам с вами, как джентльменам, стоит нанести ей визит, дабы убедиться, что она находится в порядке и добром здравии. В спокойных голубых глазах ирландского волкодава плеснулось изумление. – Вы с ума сошли! – вырвалось у Саливана. – Почти полночь! – Я знаю, который час, – досадливо произнес Лэйд. – Что такое, Эйф? Испугались небольшой прогулки? – Не хочу, чтобы в Хукахука начали говорить про Эйфа Саливана, что он имеет обыкновение ночами вламываться в дома пожилых леди, – буркнул констебль. – Что это за странная мысль пришла вам в голову, Чабб? Или вы полагаете, что у миссис Гаррисон есть проблемы, о которых я по какой-то причине не знаю? Лэйд вздохнул. «Нет, – мысленно ответил он, – у миссис Гаррисон нет проблем. У миссис Гаррисон завелись брауни. Такие, знаешь, маленькие человечки, которые по ночам хозяйничают на кухне. И судя по тому, что она недавно купила четыре унции крысиного яда, взаимоотношения между ними за последнее время не улучшились». – Она была недавно у меня в лавке, – нехотя произнес он, – и мне показалось, что она находится в сильном душевном волнении. Саливан прищурился. Лэйд заметил это даже в свете газовых фонарей. – Ага. То-то вы все выспрашивали у Фарлоу про стрихнин! «А он наблюдателен, – подумал Лэйд. – Может, и не так, как какой-нибудь бригадир Жерар из книжек в мягких обложках, которые тайком читает за кассой Сэнди, но и не болван. Что ж, тем лучше». – Люди в ее возрасте часто испытывают… душевную тоску. А она уже много лет в трауре и почти не выходит из дома. Не хотел бы поднимать панику, но… – Ах, черт! – Саливан хлопнул кулаком по ладони. – Понимаю, к чему вы клоните. Tohena [17] ! Только самоубийц мне в Хукахука и не доставало! – Может, мои опасения и беспочвенны, но я бы не хотел давать им лишнюю пищу. Моей совести будет достаточно того, что миссис Гаррисон жива. Предлагаю предпринять небольшую прогулку до Мэн-форд-хаус, разбудить ее камеристку – Эсси, кажется, – и убедиться в том, что все в порядке. Если окажется, что я зря поднял тревогу, – можете высмеять меня на следующем заседании Треста. Думаю, Макензи охотно вас поддержит. Но Саливан был далек от насмешливости. – Спасибо, мистер Лайвстоун, – он крепко сжал локоть Лэйда, – теперь я понимаю, отчего вас так уважают в Хукахука. Я имею в виду… Лэйд усмехнулся. – Просто Чабб, если вы не против. И лучше бы нам поспешить. Я надеюсь, Эсси не принимает на ночь снотворное?.. * * * Лэйд не знал, как давно Хейвуд-стрит превратилась в Хукахука, и едва ли об этом знал кто-нибудь из нескольких сотен ее обитателей. По крайней мере, в то время, когда Лэйда это интересовало, никакой информации касательно этого раздобыть так и не удалось. Хукахука на грубом полинезийском наречии означает «яма». В глубине души Лэйд полагал, что это слово вполне подходит тому кусочку Миддлдэка, что примостился в одном из самых укромных уголков острова, вдалеке от пышущего паром обжигающего Коппертауна, монументального и грозного Майринка, беспутного и шумного Шипспоттинга… Дома здесь преимущественно были старые. Не такие старые, как древние громады Олд-Донована, похожие на высохших бледных мертвецов из камня, но, без сомнения, обладали почтенным возрастом. Впрочем, что такое возраст, если речь идет о Новом Бангоре, острове, для которого время было такой же игрушкой, как все остальное? Для которого и он сам, Лэйд Лайвстоун по прозвищу Чабб, был игрушкой, лишь немногим более самостоятельной и сообразительной, чем прочие, но не более того. Оживленная и шумная днем, Хукахука ночью неприятно преображалась. Лишившись пыхтящих локомобилей, кебов, повозок и тачек, она походила на часы, внутри которых остановились шестерни, на мертвый механизм, лишенный естественной жизненной силы. Выложенная крупным камнем мостовая успела покрыться ночной капелью и выглядела холодной и скользкой. Привалившиеся друг к другу каменными боками дома угрюмо взирали неприветливыми черными провалами окон. От этого взгляда Лэйду невольно хотелось поежиться. «Ну пялься, пялься… – буркнул он мысленно, стараясь смотреть больше под ноги, чем по сторонам. – Пялься, старый ты каменный ублюдок. Уже задумал что-то? Снова какая-то игра? Снова решил позабавиться со старым Чаббом? Что ж, давай взглянем, что ты приготовил для меня в этот раз. И не сломаешь ли ты об меня свои поганые зубы…» Новый Бангор молчал, отзываясь лишь легким скрипом ставен и черепицы. Но Лэйд знал его достаточно долго, чтобы разбирать в этих звуках сдерживаемое злорадство. Впрочем, это могло быть и плодом растревоженного воображения. Существо столь древнее и могущественное, как Новый Бангор, едва ли было способно испытывать подобие человеческих эмоций. – Мэнфорд-хаус. – Должно быть, ночной город даже на привычного ко всему Саливана воздействовал неважно: он сделался замкнут и молчалив. – Вон тот, второй справа. Лэйд никогда не считал себя знатоком архитектуры – старые здания чаще нагоняли на него уныние и скуку, чем восхищение. Оттого, увидев обиталище миссис Гаррисон, он лишь поморщился. Он и сам вспомнил этот дом, грузный тяжелый булыжник, примостившийся как-то наособицу от прочих, похожий на огромную непропеченную хлебную буханку. Сходство это усиливалось выкрошившимся из давно не знавших ремонта стен кирпичом. А вот палисадник оказался на удивление ухожен – судя по всему, миссис Гаррисон, несмотря на траур, не оставляла попыток вдохнуть жизнь в эту мрачную каменную громаду. – К ним иногда приходит садовник, – произнес Саливан, точно прочитав его мысли. – Только благодаря ему почтальону еще не требуется мачете для того, чтоб проложить дорогу к порогу. – Свет вроде бы потушен? – Кажется, на первом этаже что-то горит. Вероятно, камин. – Вы… уверены? – Постучим, – решил Саливан, – нечего поднимать звон посреди ночи, верно? Он постучал – весомо и уверенно, как и полагается стучать констеблю при исполнении. Лэйд напряженно вслушивался, но уловил лишь быстро погасшие во внутренностях дома отзвуки этого стука. Не было слышно ни голосов, ни чирканья спичек, ни ругани, ни шарканья шагов – словом, никаких звуков, которые обыкновенно производят грубо разбуженные посреди ночи люди. Кашлянув, Саливан протянул было руку к шнуру звонка, но Лэйд, сам того не ожидая, вдруг перехватил ее. – Стойте. Дверь открыта. Саливан негромко выругался по-полинезийски, вызвав у Лэйда невольное уважение. Прежде он считал Макензи безусловным чемпионом Хукахука в этом виде спорта, но случись между ним и Саливаном соревнование, Лэйд поставил бы ящик лучшего чая на то, что победа не будет легкой. – Эсси, камеристка, всегда запирает на ночь дверь, – пробормотал Саливан озабоченно. – Хвала вашему чутью, Чабб, быть может, именно оно спасет старую миссис Гаррисон. – Но… – Со стрихнином мы разберемся позже, но пока я готов поставить соверен из своего жалованья на то, что в доме орудуют грабители. – Грабители в Хукахука? Помилуйте! – Скрэпси не так далеко, как принято считать, – мрачно усмехнулся Саливан. – Кроме того, я вижу и другие признаки. Взгляните сами. Оба газовых фонаря напротив дома потушены. Вам не показалось это странным? Дверь лишь выглядит закрытой, на самом деле она едва прикрыта. Проведите рукой по дверной коробке, вот тут… Чувствуете, скользко? – Да, как будто. Но я… – Это воск, – спокойно обронил Саливан. – Грабители смазывают воском двери и замки, когда идут на дело. Чтоб не было скрипа. Ах черт, вовремя же мы пришли… Теперь понятно, отчего виден отсвет на первом этаже. Это не камин, это потайной фонарь. Не удивлюсь, если мы обнаружим в гостиной пару джентльменов, простукивающих стены в поисках тайника с деньгами старого капитана Гаррисона. – Вы хотите сказать… – Придется действовать вдвоем. Вы, случайно, не прихватили митральезу своего дедушки? – Это никакая не митральеза, а почтенный револьвер системы Томаса! – негромко огрызнулся Лэйд. – Я держу его в ящике письменного стола в кабинете. Может, он не такой современный, как все эти ваши новомодные машинки, но… Нет, не прихватил. У меня нет привычки штурмовать дома старых леди с оружием! – Что ж, будем уповать на то, что есть под рукой. С усмешкой, которая показалась Лэйду весьма недружелюбной, Саливан снял с ремня дубинку довольно зловещего вида с ребристой рукоятью и ременной петлей, в длину не меньше фута. Она могла выглядеть неуклюжей, даже варварской, под стать примитивным палицам полли, но Лэйд знал, до чего грозной она может быть в умелых руках. В том, что Саливан отлично умеет с ней управляться, он не сомневался. – Я иду первым. Держитесь за моей спиной, Чабб. Если кто-то из мерзавцев попытается сбежать, смело взгрейте его. Я помню, у вас отличный правый хук. * * * Мэнфорд-хаус внутри показался Лэйду еще более неприятным, чем снаружи. Снаружи это был кусок неопрятного посеревшего камня, выщербленный полинезийскими ветрами, один из множества прочих. Внутри же… Лэйд и сам вдруг пожалел, что оставил револьвер в лавке, несмотря на то, что терпеть не мог оружия. Даже старая прогулочная трость сейчас была бы кстати, как никогда. Не полицейская дубинка, конечно, но тоже способна пересчитать кому-то ребра… Дом был сырым и скрипучим, а еще – темным и состоящим из сплошных острых углов. Крадясь по погруженной в темноту прихожей вслед за Саливаном, Лэйд болезненно напрягался всякий раз, когда под ногой отзывалась половица. «Похоже на лес, – подумал он. – Наполненный сыростью и миазмами тропический лес безлунной ночью». Вонь в самом деле стояла оглушительная, такая, что Лэйд, едва только миновав порог, поспешно прижал к лицу рукав пиджака. Подобный запах, гнилостный, сладковато-едкий, Лэйду уже приходилось обонять как-то раз, когда нерадивый приказчик пытался сбыть в его лавку бочку испорченного лярда [18] . Смердело так, что пришлось поручить Дигги утащить весь бочонок в Клиф и там утопить его без лишних церемоний, и то душок стоял еще два дня… «Возможно, первое впечатление не было ошибочным, – подумал Лэйд. – Возможно, миссис Гаррисон и верно сумасшедшая – в самом гнусном и простом смысле этого слова. Старые леди часто выживают из ума. Живущие сами по себе, лишенные родственников и компаньонов, они постепенно теряют связь с реальностью, как потерял ее когда-то сам Новый Бангор. Что, если брауни были лишь последним штрихом на том холсте безумия, который создавался здесь на протяжении многих лет? Что, если раньше на ее чудачества просто не обращали внимания? Что, если миссис Гаррисон имеет обыкновение собирать по всему городу дохлых кошек и развешивать их в своем подвале? Или…» Саливан зажег фонарь, при виде которого Лэйду захотелось уважительно присвистнуть. Это была не грубая керосиновая лампа, а патентованная модель Майселя, миниатюрная, похожая на подзорную трубу, но дающая конус мощного гальванического света. Страшно представить, во сколько она обошлась Саливану, но Эйф всегда испытывал слабость к техническим новинкам… – Налево, – одними губами произнес Саливан, – через кухню. Ярко-желтый свет полз по полу и стенам, заставляя старомодную мебель отбрасывать во все стороны колючие шипастые тени. Возможно, от этого или от сырого скрипа прогнивших половиц Лэйд ощущал себя так, будто идет сквозь выводок затаившихся в ночи голодных отпрысков Танивхе. На кухне было пусто – ни злоумышленников, ни самой миссис Гаррисон. Остановившись у печи, Саливан коротко приложил палец к ее боку и удовлетворенно кивнул сам себе. Судя по слежавшейся серой золе внутри, ее не разжигали не менее суток. И это уже показалось Лэйду странным: даже сумасшедшим свойственно питаться… – Waiata wahine tawhito [19] , – вдруг пробормотал Саливан, останавливаясь. – Что ж, теперь мы знаем, откуда этот запах. Лэйд посмотрел в ту сторону, куда констебль светил фонарем, и не сразу понял, на что смотрит: резкий гальванический свет лишал предметы их привычных оттенков. Что-то вязкое, кашеобразное, слизкое, большим комом собравшееся у самого плинтуса. – Пудинг, – Саливан скривился, – сгнивший хлебный пудинг. А гляньте туда. Готов поклясться, когда-то это было ножкой индейки. А вот это… – Виноград, – пробормотал Лэйд, – хотя уже ближе к изюму. И яблочный пирог. И… Во имя Брейрбрука, Лукавого Жнеца, в жизни не видел ничего отвратительнее! Теперь, когда он знал, на что смотреть, природа ужасной вони стала очевидной. Вся кухня была набита едой, сервированной так, будто предполагалась не для человека. Крохи съестного лежали во всех темных углах, в щелях, на полках. Много еды. Очень много несвежей еды, которая в жарком воздухе Нового Бангора превратилась в сочащуюся мутной влагой прелую гниль. Абрикосы, заботливо устроенные за карнизом, сделались похожи на оранжевые кляксы. В ящике для угля виднелась истлевшая коврига хлеба, покрытая, точно инеем, сине-зелеными разводами плесени. За газовым рожком топорщилось что-то склизкое, темное, шершавое, в чем Лэйд с ужасом узнал кусок ростбифа. Ему не требовалось, как Саливану, с изумлением разглядывать эту сервировку. Он понял все сразу же. Это было частью подношения миссис Гаррисон своим брауни, вымышленному маленькому народцу, с которым она делила дом. Возможно, ее попыткой задобрить их и вернуть их расположение, утраченное из-за прокисших сливок. Лэйду оставалось лишь молча покачать головой. Что могло измениться за несколько дней, если миссис Гаррисон, потчевавшая своих вымышленных друзей ростбифом и индейкой, взялась за стрихнин?.. «Что ж, – подумал он, – по крайней мере, трагедии не произошло. Несуществующие брауни должны быть так же равнодушны к стрихнину, как и к прочему угощению. Это все проклятое предчувствие. Вновь показалось, что остров затевает со мной очередную игру, но она, в сущности, оказалась вполне безобидной, хоть и отвратительно пахнущей». Он шагнул в сторону, освобождая Саливану дорогу в гостиную, но замер, зацепившись за что-то ногой. Что-то большое и мягкое, лежащее у самой стены и потому прежде не замеченное. Запах от него шел ужасающий – Лэйд едва не пошатнулся. Господи Боже, никак целый мешок еды. Мясных обрезков, или капусты, или… – Эйф, свет! – попросил он негромко. – Тут что-то… Закончить он не успел – Саливан наконец осветил это и сам мгновенно задохнулся, будто все известные ему ругательства одновременно попытались хлынуть из глотки. Тело, механически заметил Лэйд, большое мужское тело. Мертвое и достигшее той степени разложения, когда трупные пятна из багрово-алых, сродни ожогам, превращаются в фиолетовые и сизые, под цвет чернил. «Спокойно, – приказал себе Лэйд, чувствуя, как тугим мокрым узлом норовят скрутиться в животе внутренности, – спокойно. Ты уже не первый год играешь с Новым Бангором, ты знаешь его фокусы и его привычки. Не позволяй ему напугать себя. Испугавшись, ты очень скоро погибнешь». Он заставил себя сделаться подобием бесстрастного прибора, фиксирующего изображение и звук. Изгнал прочь перепуганные стайки мыслей, сновавшие под сводами черепа потревоженными летучими мышами. Мысленным приказом замедлил суетливый перестук сердца. Миг перерождения был необычайно короток, меньше секунды, но Лэйд успел ощутить удовлетворение. Словно сбросил с себя мешковатый потертый костюм, давящий на шею и члены. Костюм, который назывался «Лэйд Лайвстоун по прозвищу Чабб». Окружающий мир отреагировал на эту перемену коротким шипением, которое – Лэйд был уверен в этом – не слышал никто, кроме него. Но этот звук был порожден не тронутой тленом громадой Мэнфорд-хауса, а чем-то куда бо́льшим… – Господи, Чабб… – Тихо, Эйф. Вы уже ничем ему не поможете. Не поддавайтесь панике. Саливан побледнел, но, к удовлетворению Лэйда, сохранил присутствие духа. Настоящий ирландский волкодав. – Это же… это… – Знакомое лицо? – Баффет, садовник. Он ухаживал за садом миссис Гаррисон. Он… Его… – Судя по всему, загрызли, – спокойно заметил Лэйд, – эти раны оставлены не ножом. Похоже на следы зубов. «Это и были зубы, – подумал он, разглядывая раздувшийся от сдерживаемых гнилостных газов живот. – Многочисленные, крупные, но, кажется, не очень острые зубы. Видны размочаленные волокна мышц и сколы на кости. Таких следов не бывает, когда в плоть впиваются крысы или акулы. Что-то другое. Что-то, что долго терзало несчастного мистера Баффета, точно намеревалось не загрызть, а пережевать заживо. Голова скальпирована самым неопрятным образом, половина лица содрана, обнажая желтоватую, как слоновья кость, пластину черепа». Поплотнее прикрыв лицо рукавом, Лэйд склонился над мертвецом, стараясь воспринимать его сухо и отстраненно. «Представь, что это товар, который привезли тебе в лавку, – подумал он. – Ящик с мылом или пресные бисквиты. Подпорченный товар, который надо внимательно изучить, чтобы составить рекламацию». Первоначальное предположение оказалось верным. Укусов было множество, но нанесены они были совершенно хаотично, зачастую пролегая вдали от крупных сосудов и жизненно важных органов. Ведомые кровожадным инстинктом хищники обычно действуют куда аккуратнее. А еще хищники редко проникают в жилые дома в самом центре Миддлдэка. Лэйд задумчиво провел пальцем по полу возле мертвеца, чтобы потом изучить его при свете фонарика. Если речь идет о нападении хищника, по-чти наверняка неподалеку от тела обнаружится его шерсть. Но шерсти не было. Единственное, что обнаружил Лэйд на грязном полу, – небольшое количество жирной белесой пыли, показавшейся ему смутно знакомой. Эта же пыль в некоторых местах покрывала и тело садовника. Пока Лэйд размышлял, механически собирая пальцем пыль, Саливан сделал несколько быстрых решительных шагов в сторону гостиной. Едва ли еще рассчитывал застать врасплох грабителей, скорее пытался понять, что происходит в этом проклятом доме, охваченном разложением. – Лэйд, – произнес он вдруг громко, уже не таясь, – идите-ка лучше сюда. – Сейчас. Я хочу понять, чем покрыт этот бедняга. Такая, знаете, странная пыль, что-то вроде застывшего жира или стеарина… – Идите сюда, Лэйд. Судя по звенящему от напряжения голосу Саливана, тот обнаружил что-то куда более важное, чем прелестную репродукцию Чарльза Барбера на стене или милую гостиничную кушетку. Что-то, что уже имело отношение к нему, Лэйду Лайвстоуну, хоть и заранее вызывало у него отвращение. – Вы нашли миссис Гаррисон? – спросил он, нарочно медля, прежде чем подняться на ноги. Он уже догадывался, что увидит в гостиной. Догадывался с той самой секунды, когда переступил порог дома. Нет, понял он, даже раньше. С того проклятого мига, когда зазвонил колокольчик в его бакалейной лавке. Можно надеяться даже на то, что акула, отведавшая твоей крови, рано или поздно забудет про тебя. Но по-настоящему древние чудовища никогда ничего не забывают. – Эйф! – Он уже не пытался говорить тихо. – Чего вы молчите, Эйф? – Я нашел их, – как-то очень сухо и медленно произнес Саливан, – миссис Гаррисон и Эсси. То есть я думаю, что это они. Да, наверно. – Я думал, вы констебль, – проворчал Лэйд. – Чему только вас учат… – Посмотрите сами, мистер Лайвстоун. Посмотрите сами. И Лэйд посмотрел. * * * Несмотря на горящий камин и яркий свет фонаря, потребовалось много времени, чтобы понять, что именно он видит. А поняв, рефлекторно прижать ладонь к солнечному сплетению, пытаясь унять тошнотворное шевеление в желудке. Он даже ощутил во рту соленый привкус моллюсков – кажется, это съеденные в «Глупой Утке» ханги в виноградных листьях вдруг вознамерились вернуться в свой прежний мир… Судя по хлюпающим звукам, которые производил Саливан, нечто подобное сейчас происходило и с кофе в его желудке. Они лежали в гостиной, связанные шнуром от штор, неподвижно вытянувшись во весь рост, точно куклы, с которыми кому-то надоело играть, не убранные на свое место. «Нет, – вдруг подумал Лэйд, отчаянно стискивая зубы и ощущая тошнотворно-соленый привкус моллюсков, – точно куклы, попавшие в руки мальчишке-садисту». Их рты были широко раскрыты и набиты углем. Так плотно, что челюсти неестественно широко распахнулись, выломанные из своих суставов. Тот, кто это сделал, хотел не просто заставить их молчать. Нет, он преследовал другие цели – и должен был потратить чертовски много времени, чтобы добиться своего. Может, несколько часов. Может – Лэйд ощутил ледяной ожог пота между лопатками – несколько дней. Глаза миссис Гаррисон и ее камеристки выглядели выпученными, но это было лишь иллюзией, рожденной скудным освещением гостиной. Глазницы жертв кто-то инкрустировал медными шишечками с каминной решетки. Медь была превосходно натерта, и теперь в полумраке глаза старой леди и ее служанки казались горящими неярким желтым огнем. Убийца аккуратно снял с них одежду, но Лэйд не ощутил и толики смущения, рассматривая их обнаженные тела: следы, усеявшие их, были столь страшны, что не оставляли места для каких бы то ни было чувств, за исключением ужаса. Нанести такие следы мог лишь садист-психопат. Наделенный огромным запасом терпения и, без сомнения, склонностью к тонкой работе. И еще незаурядной фантазией. В попытке причинить своим жертвам как можно более страшные мучения, он использовал в качестве пыточного арсенала весь запас мелких вещиц, который обнаружил в доме. Мертвая плоть была усеяна целыми россыпями булавок и мелких обувных гвоздей, вогнанных не очень глубоко, но очень тщательно. Дряблая кожа казалась туго натянута там, где в открытые раны и язвы были втиснуты наперстки, костяные пуговицы и обломки гребней. В краю одной из ран, на удивление ровно заштопанной сапожной дратвой, Лэйд обнаружил край чайного ситечка. Вязальные спицы, старомодные серебряные кулоны, бусины, столовые приборы – Лэйд с отвращением убедился в том, что убийца, побывавший на Мэнфорд-хаус перед ними, обладал нечеловеческой изобретательностью относительно того, как можно использовать тысячи обыденных вещей из домашнего быта таким образом, каким это никогда не приходило в голову редакции «Журнала по домоводству миссис Пинч». Шляпные булавки с большими металлическими горошинами испещрили шеи и плечи, точно миниатюрные стилеты. Аметистовые серьги, бывшие когда-то предметом гордости хозяйки, торчали в ее распоротом животе, точно осколки шрапнельного снаряда. Изящные серебряные ложечки, столь старые, что на них можно было рассмотреть вензель Георга Второго, вонзились под ключицы. «Слишком много, – подумал Лэйд, слабовольно закрывая глаза. – Слишком много всего. Щепки от мебели, стеклянные осколки, зубочистки. Бритвенные лезвия, ключи, катушки. Скрепки, карандаши, спички…» Лэйд заставил себя открыть глаза, но на мертвые тела смотреть больше не мог. Оперся взглядом на каминную полку, словно это могло придать ему устойчивости. – Мистер Лайвстоун… – Саливан не лишился чувств, но выглядел как человек, которого пригласил на чай сам Карнифакс, Кровоточащий Лорд. – Какой кошмар… В жизни ничего подобного не видел. «Крепкий», – уважительно подумал Лэйд, копаясь в карманах. Карманов было много, открытых и тайных, но пальцы предательски дрожали, оттого он терял больше времени, чем было допустимо. Где-то в затылке зазвенела натянутой струной мысль, такая острая, что резала как по живому: «Прочь. Прочь из Мэнфорд-хаус. То, что здесь произошло, не имеет отношения к тебе. Быть может, это часть чужой истории, чужой игры, а ты, Лэйд Лайвстоун, оказался здесь случайно, по велению обстоятельств». Он стиснул зубы. Душевная слабость лишала равновесия, мешала четко видеть. Показалось даже, что гостиная, погруженная в трещащие, разбрасываемые камином, тени, сама вдруг украдкой зашевелилась. Едва слышно дрогнула бронзовая вазочка на каминной доске. Шелохнулся выпавший на пол кусок угля. Тревожно зашелестела сухая веточка флердоранжа, приколотая к шторам. Не бежать, приказал себе Лэйд. Он только этого и ждет. Это ухмыляющееся невидимое чудовище, чующее его, Лэйда Лайвстоуна, страх. Древнее, уверенное в своих силах чудовище. Слишком древнее даже для окружающего его непроглядного океана. Едва ли Саливан ощущал то же, что и Лэйд, но безотчетно чувствовал что-то скверное, как домашние мыши приближение тропического урагана. Достоинство и полицейская форма Ее Величества не позволяли ему отступить, но Лэйд ощутил, как обмякла мощная фигура под синим сукном. Грозная дубина в дрожащей руке выглядела не опаснее спички. – Подождем снаружи, Чабб, – сквозь зубы произнес Саливан, пятясь. – Я постою у двери, а вы бегите сломя голову в полицейский участок. Он еще здесь. Посмотрите на камин – его недавно топили. Он еще здесь, Чабб. Лэйд вздохнул, продолжая доставать из кармана мелкие вещицы и предметы. Некоторые из них выглядели вполне обыденно, другие больше подходили для карманов уличного мальчишки из Клифа, чем благообразного джентльмена. Были и третьего рода, еще более причудливые, один вид которых вызывал истинное отвращение. – Мистер Хиггс говорит, никогда нельзя спешить, если готовишь гренки по-валлийски. Хлеб может не прожариться должным образом, а сыр подгорит. – Что? – Саливан был слишком напуган, чтобы воспринимать метафоры. – Что это значит? Флердоранж вновь дернулся на своем месте. В корзине с углем уже явственно можно было различить шевеление. – Спешить уже поздно. Вы правы, Эйф, убийца все еще здесь. Возможно, он находится здесь гораздо дольше, чем мы думаем. А еще мое оружие, скорее всего, не поможет. – Ваше… оружие? Саливан удивленно смотрел на ладони Лэйда, где лежал его арсенал, больше похожий на сокровища из разоренного сорочьего гнезда. Потертые монеты, причудливо изогнутые куски проволоки, медная гайка с полустертыми гранями, крупная ракушка с выцарапанным на ней странным символом, скрученный кольцом гвоздь, ржавая игла, старая табакерка, лезвие от перочинного ножа… – Я думал, это проказничает Брейрбрук, – неохотно произнес Лэйд, – или кто-то из его подданных. Такие фокусы весьма в духе Лукавого Жнеца. Но это не он. Брейрбрук любит навести страху, но если он гневается на кого-то из своих подданных, то выбирает менее… изощренные способы казни. Несмотря на то, что воздух в гостиной был сырым и неподвижным, тяжелая портьера вдруг колыхнулась. Где-то позади них скрипнул старыми дубовыми створками сервант. Зазвенело невесть чем потревоженное стекло. – Копченый судак! – выругался Саливан, теряя остатки выдержки. – Вы рехнулись, Чабб? Брейрбрук? Талисманы? Я думал, вы-то слишком серьезны, чтоб верить в кроссарианские бредни! – Когда-то я тоже считал их бреднями, – рассеянно заметил Лэйд, медленно отступая в сторону выхода, – пока Он не дал мне возможность убедиться в обратном. Несмотря на все напряжение, чуткий слух Саливана мгновенно выделил из его фразы слово, которое было произнесено с отличной от прочих интонацией. – Он? – резко спросил констебль. – Кто «он»? – Новый Бангор, Эйф. Собственной персоной. – Вы нашли неуместное время для шуток, Чабб. Давайте закончим с этим, потом вернемся в «Глупую Утку» и выпьем по стаканчику «Пэдди» за мой счет, и там уж вы… Лэйд резко обернулся на звон, раздавшийся со стороны каминной полки. Ничего. Только острые тени подсвечников дергались на фоне дубовых панелей. Интересно, миссис Гаррисон успела заметить что-то подобное? А если да – успела ли понять, с чем имеет дело? – Знаете, я не хотел вам рассказывать об этом. Нет ничего хуже, чем оказаться против воли втянутым в чужую историю, верно? А это не ваша история, Эйф, а моя. Старая и дрянная, с которой я бессилен что-либо поделать, история с множеством ядовитых зубов… Новый Бангор – совсем не то, чем кажется. – Что? Лэйд вытащил россыпь ржавых рыболовных крючков, спаянных в сложной формы амулет, и, помедлив, бросил на пол. Он чувствовал: сегодня это ему не пригодится. Зло, свившее себе логово в Мэнфорд-хаусе, было иной природы. Сейчас ему крайне важно было определить какой. – Вы привыкли считать, что это небольшой шумный островок на задворках Британской Полинезии, но только лишь потому, что ваш взгляд не тренирован должным образом и не в силах проникнуть за защитные покровы этой твари. – Этой… твари? Следом за крючками на пол отправилась медная гайка, каждая грань которой была украшена сложным глифом, похожим на астрологический знак. – Вы наблюдательны, Эйф. Вы наверняка и прежде замечали какие-то странности, но они никогда не складывались в единую схему, не образовывали жуткого узора. Они казались вам мимолетными, не стоящими внимания, и потому быстро забывались. Не переживайте, это нормально. Ко-гда-то и я был таким. Крупинке краски на холсте никогда не осознать себя частью «Моны Лизы», а капле воды не представить себе океан. – Мистер Лайвстоун, если вы считаете, что выбрали подходящее место и время для шутки… Лэйд вздохнул, сбросив с ладони крошечный «куриный глаз» [20] из олова, в центр которого был впаян мутный опал. Снова не то. – Далеко не каждый способен понять Его природу. Он – древний опытный хищник, Он проглотил миллионы мелких букашек, считающих себя отважными исследователями и охотниками. Меня он, видите ли, тоже проглотил, но об этом в другой раз… Саливан стиснул зубы. Даже у славящихся своим хладнокровием ирландских волкодавов бывают моменты, когда выдержка может изменить им. И этот проклятый шелест… Беспокойный, тревожный, он доносился со всех сторон, проникая под кожу, точно тысячи колючих лапок. – Уж извините, Эйф, но вам никогда не познать истинную природу Нового Бангора. Не потому, что вы невнимательны, уж я-то уверен в обратном. Просто вы, как и десятки тысяч его жителей, – часть Нового Бангора. Часть острова. Плоть от его плоти. В отличие от меня. – Вы сегодня, случайно, не ели рыбы, мистер Лайвстоун? Лэйд хохотнул, стараясь отвлечься от окружающих его звуков, которых делалось все больше и которые медленно затапливали гостиную подобно тому, как забортная вода затапливает крошечный, отрезанный от всего мира корабельный отсек. – О, я не рыбоед. Кстати, вы знали, что только здесь, в Новом Бангоре, рыба является ужасным галлюциногенным алкалоидом, несущим чудовищные трансформации для сознания и тела? Во всем прочем мире с удовольствием едят ее безо всяких последствий. Скумбрию и ставриду, сельдь и форель… Впрочем, вы многого не знаете об этом острове, мистер Саливан. Бьюсь об заклад, очень многого. Поморщившись, он отбросил потемневшую от времени куриную кость, обвязанную парой цветных лент. Не то. Все не то. Кажется, в этот раз ему противостоит нечто новое, нечто такое, с чем он прежде не сталкивался. Эта мысль неприятно холодила желудок, будто он целиком проглотил кубик льда. Но в то же время и приятно возбуждала. – Сущность, которую мы привыкли именовать Новым Бангором, – величайший мистификатор на свете, Эйф. Вы знали, что этого острова нет ни на одной карте в мире, включая самые точные карты Британского адмиралтейства? К нему не ходят корабли, его название никогда не печатали в газетах. У него нет географических координат, как не может быть координат у самого лимба, этого вместилища бесплотных душ. Он существует в разрыве измерений, давно отколовшись от мироздания, и сейчас плывет в безбрежных водах океана, у которого нет ни названия, ни глубины. Гостиная шелестела вокруг них на тысячи голосов, словно они с Саливаном очутились в густом лесу, чьи мясистые листья треплет ветер. Но ветра не было. Тем страшнее звучал легкий перезвон оконных стекол. Комната вокруг них словно наполнялась жизнью – враждебной и невидимой, против которой его безделушки-амулеты были столь же бесполезны, сколь лежащий далеко отсюда в письменном столе револьвер. – Газеты, которые доставляют на остров, – фальшивка. Корабли, отходящие от него, становятся бесплотны и растворяются в тумане, они никогда не касаются иных берегов. Люди, которые приплывают в Новый Бангор, – фикция, они созданы самим же островом из воздуха. Это замкнутая система, играющая по своим правилам и придумывающая их на ходу. И, что еще хуже, здесь у нее неограниченные полномочия, а мы с вами – лишь фишки на ее игровом столе. Саливан смотрел на него изумленно, как минутой раньше смотрел на распростертые изувеченные тела. «Пусть так, – решил Лэйд, – это лучше, чем паника, которая может охватить его в любую секунду». – Не хочу думать, почему вам в голову пришла столь болезненная фантазия, мистер Лайвстоун, – процедил Саливан, вертя головой, – но, ей-богу, вы выбрали самое неподходящее время, чтобы приобщить меня к ней. Лэйд кивнул с делано беспечным видом, стараясь не поворачиваться спиной к темным углам. – Я знаю, у меня косный язык. Я лавочник, а не философ, и это сказывается, когда речь заходит о тонких материях. Уверен, окажись здесь папаша Вудман из Герметического Ордена Золотой Зари, обретший теплое местечко здесь, на острове, он смог бы описать все это куда быстрее и проще. Однако, сказать по правде, мы с ним порядком поссорились и едва не повырывали друг другу бороды. Впрочем, неважно… Забавно, мы, узники Нового Бангора, много лет посвятили изучению Его трюков, кое в чем достигли определенных успехов, но даже сейчас никто из нас не может похвастать тем, что приблизился к пониманию Его истинной природы. Даже чертов папаша Вудман со всеми его присными. Одни считают, что мы с вами находимся внутри механизма невообразимой сложности, этакой исполинской головоломки, где заточено некоторое количество живых душ. Другие истово верят в то, что Новый Бангор – квантовый парадокс, возникший как следствие резонанса в разных пластах реальности, породивший лакуну в нашем мире, где фундаментальные законы Вселенной так же легко нарушить, как сжульничать в баккара [21] , третьи… Черт, не стану утомлять вас перечислением всех теорий, я могу с ходу припомнить две дюжины. Они… Оконная занавеска, издав гадючий шелест, встрепенулась, заставив Саливана резко взмахнуть дубинкой. Удар, разумеется, ушел в пустоту. «Мы в самом деле окружены пустотой, – подумал Лэйд, – только это опасная, подбирающаяся все ближе пустота…» – А вы? – выдохнул Саливан, с отвращением отбрасывая занавеску. – Что думаете вы? – Ну… Что до меня, я привык именовать эту силу Левиафаном. Полицейский издал нервный смешок. – Как то морское чудовище, что проглотило старикашку Иону? Лэйд со вздохом отбросил медальон из потрескавшейся глины, покрытый иудейскими письменами. – Да, оно самое. У него с библейских времен сохранилась пренеприятнейшая черта – склонность глотать людей, которые имели несчастье Его заинтересовать. Видите ли, я сам как раз из таких незадачливых мореплавателей. Уловив шорох в углу, Саливан рефлекторно полоснул в его направлении фонариком, но лишь ослепил сам себя: луч отразился от зеркала. Это было громоздкое тяжелое зеркало из того многочисленного племени, что оккупировало все гостиные лет тридцать тому назад и до сих пор не было полностью изжито. Аляповатое, оформленное в порочном и помпезном стиле «нового барокко», оно могло бы показаться изящным лишь человеку с полным отсутствием вкуса, однако здесь, внутри Мэнфорд-хауса, выглядело удивительно естественно, словно венчая собой композицию. У старой леди, храни Господь ее душу, были ужасные представления о декорации интерьера… На короткий миг, пока Саливан не убрал фонарик, Лэйд увидел в отражении и себя самого. Не в том виде, в котором обычно предстаешь, плеща в лицо водой по утрам, по-приятельски подмигивая себе и пытаясь натянуть самую незатасканную улыбку из своих запасов. А в том, в котором может застигнуть лишь непрошеный фотограф со своим дьявольским аппаратом: растерянная поза, испуг в глазах, гримаса на бледном лице… «Я сам из таких незадачливых мореплавателей, – мысленно повторил Лэйд, пока зеркало не погасло. – Господи, ну и скверно же я выгляжу! Неопрятный старик, и только. Скоро меня, чего доброго, начнут принимать за китобоя…» Саливан вновь взмахнул дубинкой, но без былой уверенности. В его крепких руках она отчего-то уже не казалась грозным оружием. Напротив, все выглядело так, будто полисмен сам уцепился за нее, ища опору, как потерпевший кораблекрушение хватается за обломок судна. – Довольно для одного вечера, – пробормотал он сквозь зубы. – Мне кажется, вы нанюхались несвежего уксуса и с вами сделалась горячка, Чабб. Однако эти трое несчастных явно мертвы и не являются частью вашей болезненной фантазии. Я вернусь в участок и… Лэйд бросил на пол перед собой несколько старых медных пенсов, пробитых гвоздем и изрезанных несимметричными царапинами. Безо всякого толку, разумеется. Что ж, он должен был хотя бы попытаться. – Можете считать это религией, Эйф. Жуткой, противоестественной, скроенной из христианских эсхатологических выкроек наших предков и обрывков туземных верований. Она неказиста, противоречива, даже нелепа, но, к нашему несчастью, она чертовски хорошо описывает происходящее, лучше, чем многие изящные теории, с которыми я знаком. В ее основе лежит убеждение в том, что Новый Бангор – это гигантская игрушка в руках божества под именем Левиафан, древней сущности с неограниченной властью. Беда лишь в том, что… Черт! – Он дернулся, когда вешалка издала внезапный треск. – Беда в том, что это божество, по всей видимости, безумно. По крайней мере, ни одна попытка задобрить его подношениями или хотя бы выйти с ним на связь не увенчалась успехом. По правде сказать, мы даже не можем утверждать, что оно разумно, а если разумно – в какой степени… Соскользнув с подставки, на пол упали каминные щипцы. Вслед за ними рухнул портрет пожилого джентльмена в офицерской форме – по всей видимости, портрет покойного мистера Гаррисона. Даже половицы под ногами как будто легко загудели, сдерживая беснующуюся в Мэнфорд-хаусе силу. Лэйд даже думать не хотел о том, сколько лет она накапливалась в его гнилом фундаменте. И где она может найти выход. Проклятый дом оживал на их глазах. – Вот почему я вынужден просить у вас прощения, Эйф. Саливан был порядком сбит с толку, быть может, даже растерян – впервые в жизни, – но в этот миг в его голубых глазах как будто бы мелькнуло изумление. – Прощения? За что? – За то, что впутал вас в эту игру, приятель. Да, это часть игры. – Лэйд ткнул в ближайшую стену. – В некотором смысле это так же глупо, как играть в бридж с ураганом. Но я прожил на этом острове двадцать пять лет, все еще жив и не повредился в уме, а значит, я научился кой-чего соображать в правилах. – Какая игра? Какие правила? – Видите ли, в чем штука. Мы со стариной Левиафаном находимся в неважных отношениях. Я недоволен тем уровнем комфорта, который получил, приняв Его любезное приглашение погостить на острове, а Он… Что ж, со своей стороны, Он, пожалуй, может считать меня весьма беспокойным постояльцем. Несмотря на то, что я приговорен к этому острову вот уже много лет, я не утратил надежды разгадать его загадку. Проще говоря, сбежать. И, кажется, это порядком Его уязвляет. Его Величество Левиафан хочет свести со мной счеты, Эйф. Саливан отшвырнул в сторону скрипучую этажерку, которая будто бы начала подергиваться. – Что вы несете? – прорычал он. – Остров хочет вас убить? Лэйд слабо улыбнулся. – Ну что вы. Левиафан – это древнее чудовище, на досуге кромсающее законы мироздания, а не жалкий грабитель из Скрэпси. Для Него убить человека – что щелкнуть пальцами. Только Он давно отошел от такой грубой работы. Нет, это не в Его духе. По корешкам книг на полке прошла едва видимая дрожь, словно им не сиделось на месте. Беспокойно затрещали резные дубовые панели. Заскрипело что-то в стене. – На протяжении последних двадцати пяти лет Левиафан стравливает меня с самыми разными чудовищами. Некоторые из них явились прямиком из мифов и легенд, другие порождены туземными верованиями или нашим собственным подсознанием, в котором крутится до черта самой жуткой мути. Я не думаю, будто Он в самом деле надеется, что меня рано или поздно сожрут. У меня было достаточно практики в этом виде спорта. Я думаю, Он хочет свести меня с ума. – Что-о-о? Лэйд усмехнулся. – Свести с ума. Столкнуть мой рассудок с чем-то таким, что я не смогу принять и осмыслить. С чем-то, что невероятно, невозможно, невообразимо. Раздавить мой разум как орех. И знаете что? – Что? – Саливан спросил это так, будто его горло стало деревянным. Впрочем, Лэйд и сам испытывал неприятную сухость. – Мы, лавочники, – самый здравомыслящий народ на свете и гордимся этим. Будь вы даже самым отъявленным иллюзионистом, волшебником или шулером, вам будет чертовски непросто одурачить нас. Поэтому наша игра все еще длится. Он не утратил надежды. А вы… Ему вдруг показалось, что он уже явственно различает движение. Теперь оно было не в одном месте, а вокруг них. Со всех сторон. Окружавший их с Саливаном гул был сродни тому, что могут издать плотные крылья летучих мышей. Монотонный, сводящий с ума звук. Саливан зарычал, пытаясь тыкать своей дубинкой во все стороны сразу. Он все еще не поддался панике, но даже его превосходная выдержка могла дать трещину в любой момент. И тогда… – К дьяволу вас, Чабб! – рявкнул он. – Какого черта вы вздумали рассказывать мне все это – и именно сейчас? Лэйд усмехнулся, сбрасывая с ладоней все оставшиеся амулеты. Они были бесполезны – он уже отчетливо видел это. Вместе с тем дорога к бегству, по всей видимости, уже была отрезана. Он сам сделал это, безоглядно сунувшись прямо в распахнутую пасть Мэнфорд-хауса, без оружия, без защиты, без четкого плана действий и представления, что ему противостоит в этот раз. «Возможно, первый раунд остался за вами, мистер Левиафан. Но если вы хотите продержаться все пятнадцать против Старого Чабба из Хукахука, вам придется несладко». – Вы – плоть от плоти острова, Эйф. А старое чудовище терпеть не может, когда кто-то рассказывает его марионеткам правду. Раскрывает им карты. Я нарочно провоцировал его, чтобы заставить показаться. И, боюсь, достиг в этом определенного успеха… – Чтоб вас черти съели, Чабб, с такими-то… – На камин! – приказал неожиданно Лэйд. – Светите на камин, Эйф! Саливан безотчетно подчинился. Яркий круг гальванического света метнулся через всю комнату и уперся в каминную доску, разбросав по стене огромное множество острых теней. И это уже были не подсвечники. * * * Сперва Лэйду показалось, будто это куклы. Серые и тряпичные, водруженные на каминную доску, изготовленные миссис Гаррисон и ее камеристкой из лоскутов. Такие куклы, облаченные в кропотливо сшитую одежду, часто украшают старомодные гостиные, служа игрушками для детворы. Но даже если бы хозяйке Мэнфорд-хауса и пришло в голову соорудить нечто подобное, едва ли она придала бы своим куклам столь злобные, исполненные человеческой ненависти, выражения лиц. И уж точно эти куклы не смогли бы скалиться на яркий свет, обнажая крохотные перламутровые зубы. Они молча выбирались из-за утвари, из-за посуды, из-за штор, из-за резных дубовых панелей, из-за часов и комнатных украшений. Совсем небольшие, с палец взрослого мужчины, они все появлялись и появлялись, возникая с мягким шелестом из темноты. Их вдруг оказалось много, этих крохотных человекоподобных кукол с жадно горящими глазами, и в их движениях ощущалась текучая крысиная стремительность. Совсем как люди, успел удивиться Лэйд. Даже обряжены по-людски: не в простенькие кукольные одежки, а в настоящие, разве что малюсенькие, пиджачки, брючки и сюртучки на зависть самой зоркой и кропотливой белошвейке. Некоторые даже щеголяли пестрыми жилетками, материалом для которых наверняка стало множество так и не найденных бедняжкой Эсси носовых платков. На головах – колпаки, шляпы и даже цилиндры. Лэйд готов был поклясться, что мельком заметил у некоторых жилетные цепочки, пуговицы и запонки. Они явились не для того, чтоб поблагодарить хозяев за свежие сливки и вычистить в благодарность их ботинки. Об этом говорила не только ярость на их крохотных кукольных лицах, но и то, что они несли с собой. Почти каждый из брауни сжимал что-то в руках – открытую скрепку, обойный гвоздь, булавку, бутылочный осколок… «Возможно, они в конце концов простили бы миссис Гаррисон проклятые сливки», – подумал Лэйд. Он ощущал, как кожа под одеждой начинает безотчетно зудеть, будто ее уже пронзили в тысяче мест. Саливан застыл соляной статуей, словно увидел перед собой не сотни маленьких человечков, а исполинского фомора [22] . Спасибо хоть, не пытался пустить в ход дубинку. – О маленький народ! Мы пришли с миром! – Лэйд выставил вперед пустые ладони. – Мы не хотим причинять вам зло. Да, между нами возникло недоразумение – нелепое и оттого еще более трагическое, – но это не значит, что у нас есть повод воевать друг с другом! «Может, неделей раньше и помогло бы, – подумал он отстраненно. – До того, как старая леди, разочаровавшись в добродетельном подходе, взялась за стрихнин». Даже миролюбивые племена полли, столкнувшись с тем, что они считают вероломством, становятся охвачены яростью, точно голодные демоны. Маленький народец мог разбираться в том, как чистить медь или штопать белье, но едва ли он крепко наторел в дипломатии. В их представлении миссис Гаррисон выглядела не хозяйкой дома, пытающейся избавиться от нахлебников, а палачом, жестоко погубившим много невинных душ. И, судя по всему, Лэйд с Саливаном в их глазах ничем от нее не отличались, как не отличаются друг от друга все бледнолицые в глазах рассвирепевшего дикаря. «Может, еще не поздно, – отчаянно подумал Лэйд, пытаясь не поворачиваться спиной к копошащимся теням, которых становилось все больше и больше. – Может, еще не…» Брауни ринулись в атаку молча. Глава 2 Не было ни боевых выкликов, ни сигналов, ни развевающихся флагов. Может, брауни и не являлись выдающимися воинами, но если они что-то и умели, так это существовать в тишине, не привлекая к себе внимания окружающих. А убивать в тишине едва ли сложнее, чем натирать тайком медь или штопать прорехи на скатертях. Лэйд вдруг ощутил острый укол под ухом. На его правом плече копошилось что-то маленькое, размером с канарейку. Стоило повернуть голову, как оно подскочило с тонким угрожающим выкриком к его глазу. Где-то совсем близко мелькнула сталь – острие изогнутой швейной иглы… Страх ослепнуть заставил его рефлексы сработать мгновенно, схватить верещащее и судорожно бьющееся существо поперек тела. Оно вопило на неизвестном языке и брыкалось, но сил коротышки было недостаточно, чтоб одолеть крепко сжатые пальцы Лэйда. Он успел разглядеть крохотную рыжеватую бороду и нахлобученную на макушку франтоватую твидовую кепку, столь маленькую, что не подошла бы даже его мизинцу. Брауни на миг обмяк в его руке, заставив Лэйда машинально ослабить хватку, а потом с торжествующим возгласом всадил швейную иглу под ноготь большого пальца. Лэйд взвыл, но брауни едва ли успел насладиться плодами своей победы: от боли пальцы рефлекторно сомкнулись на его теле, с тихим, едва слышимым треском переломав тонкие птичьи косточки. Торжествовавший лилипут с обагренной кровью пикой мгновенно превратился в безвольный сверток. Наверно, что-то подобное случилось бы и с человеком, окажись он в объятьях исполинского многотонного удава… Смерть собрата не заставила брауни остановиться даже на секунду. Сразу двое прыгнули на Лэйда сверху, с каминной полки. Метили в лицо, но он успел дернуть головой, отчего один полетел, кувыркаясь, вниз, а второй повис на его подбородке, цепко схватившись за бакенбарды. Крохотный осколок металла в ладошке сверкнул несколько раз – и Лэйд ощутил, как по губе течет кровь. Зарычав сквозь зубы, он сорвал с лица дергающегося коротышку, не обращая внимания на вырванные волосы, и швырнул его в стену, куда тот врезался с тихим яичным хрустом. А потом брауни сделалось так много, что Лэйд уже перестал разбирать отдельных коротышек. Его словно затопило исполинской серой волной, злобно визжащей, воющей, точно стая обезумевших от голода ворон. Они сыпались сверху, с книжных полок и резных панелей. Они карабкались по ногам, остервенело цепляясь крохотными ручонками за швы на его сапогах. Они прыгали, повисая на его брюках, отчаянно полосуя ткань миниатюрными кинжалами и копьями. Лэйд завертелся волчком, пытаясь скинуть их с себя, но существа оказались чертовски быстры, а главное – нечеловечески упорны и пугающе кровожадны. Смерть одного не значила ничего для его уцелевших собратьев. Каждый брауни, гибнущий под каблуком или превращающийся в бесформенный ком от удара ладонью, не умалял их натиска. Он просто становился частью разбросанного на полу мусора вроде изгнивших яблок и покрытого плесенью имбирного печенья. – Мелкие ублюдки! – рычал где-то рядом Саливан, тоже яростно крутящийся на месте, отрывающий от себя сотни жадных крохотных рук. – He kiore [23] ! Lomrall fuilteach do mháithreacha [24] ! Какой-то брауни, изловчившись, всадил Лэйду сквозь шов длиннющую швейную иглу прямо в ахиллово сухожилие. Зарычав, тот впечатал лилипута носком сапога в стену – он переломился пополам, как бисквит. Следующего, ожесточенно вколачивающего канцелярскую кнопку ему в шею, Лэйд схватил двумя пальцами за голову и сжал. Она почти беззвучно лопнула, как земляной орех, оставив крошечное тельце шататься, точно пьяную марионетку. Лукавый Жнец, как же много их здесь! Будь на нем солидный твидовый костюм, он и то послужил бы недурной защитой от крошечных ножей и пик. Но он, черт возьми, не намеревался биться с армией недомерков – всего лишь опрокинуть пару-другую пинт пунша в «Глупой Утке»! Одежда из легкого габардина никак не могла уберечь его от травм. Из сотен ударов, обрушивавшихся на него каждую секунду, по меньшей мере несколько десятков достигали цели. И пусть вложенной в них силы было недостаточно, чтобы убить или серьезно покалечить, огромное множество болевых вспышек оглушило его, на какой-то миг превратив в мечущегося в потемках зверя. Фонарь в руках Саливана давно перестал быть подмогой, его свет судорожно прыгал из стороны в сторону, выхватывая из темноты то обломки мебели, то копошащуюся подобно ковру серую волну. Пытаясь пробиться к выходу, Лэйд почти мгновенно потерял направление и теперь слепо кружил по комнате, врезаясь в стены и шкафы, осыпающие его столетней пылью и водопадами полусгнившей еды. Очередной брауни, расхохотавшись, всадил ему в ладонь шпажку для сэндвичей и, должно быть, угадал прямиком в нервное окончание или сухожилие: руку обожгло жидким огнем до самого локтя. Лэйд схватил его за конечности и рванул в стороны, мгновенно четвертовав. Преимущество в силе было всецело на его стороне. По сравнению с крохотными ублюдками он был подобен огромному дредноуту, спокойно раздвигающему форштевнем могучие волны, существу бесконечно более могущественному, чем все, облеченные живой плотью. Но их преимущество было не в силе, а в слаженности, натиске и нечеловеческой слепой ярости. Кроме того, они сумели навязать ему бой на той территории, которую считали своим домом и которую, без сомнения, знали до последнего клочка. В отличие от него – полуослепшего, шатающегося и окончательно потерявшего ориентацию в пространстве. Сколько времени пройдет, прежде чем очередной коротышка, оказавшийся более удачливым или более проворным, чем его сородичи, метким ударом перережет ему подколенное сухожилие обломком садовых ножниц? Прежде чем какой-нибудь осатаневший от злости лилипут вонзит ему в глазницу шляпную булавку?.. Сильнейший удар в темя едва не лишил его сознания: на какой-то момент окружающий мир подернулся черными кружевами вроде тех, что носила при жизни миссис Гаррисон, и он перестал видеть даже мечущийся фонарик Саливана. Неведомое орудие с хрустальным звоном рассыпалось по плечам и забарабанило осколками в пол. С трудом выдержав миг слабости, Лэйд задрал враз потяжелевшую голову и увидел на посудном шкафу снующих брауни, готовящихся обрушить на него еще одну цветочную вазу. Времени махать руками не было – оттолкнувшись ногой, Лэйд с силой врезался плечом в шкаф. Хвала покойному королю Георгу, сработанная при его жизни мебель отличалась помпезностью, но отнюдь не прочностью, да и многие годы пребывания в затхлом влажном Мэнфорд-хаусе порядком подточили ее. Задрожав на своих некогда мощных опорах, шкаф обрушился вниз каскадами стекла, дерева и фарфора, перемоловших злобных коротышек подобно горной лавине. Саливан бился остервенело, удары его дубинки сыпались во все стороны и чаще всего не достигали цели, круша мебель и вышибая облачка штукатурки из стен. Зато, когда приходились в точку, мгновенно превращали осаждавших его мелких ублюдков в подобие перезревших абрикосов, разве что приставшая к полу мякоть была иного цвета… Сразу двое или трое коротышек, злорадно хохоча, принялись опутывать ноги Лэйда куском джутовой бечевки. Он знал этот сорт, поскольку сам использовал подобную в лавке. Прочная, легкая, всего три пенса за фунт, она выдерживает изрядный вес даже без хитрых узлов… Лэйд оскалился, чувствуя, как подбирается для нового решительного рывка окружающая его гомонящая масса. Может, брауни и не разбирались в тактике так, как офицеры морской пехоты Ее Величества, однако в своем природном окружении были профессиональными хищниками. Лиши гиганта подвижности, заставь упасть – и он станет беззащитен. В достаточной мере, чтобы задушить его шнуром от штор или перерезать яремные вены половинами маникюрных ножниц… С трудом высвободив одну ногу и едва не лишившись при этом сапога, Лэйд изо всех сил лягнул норовящих вновь опутать его существ – и удовлетворенно выдохнул, увидев, где закончилась их траектория. Крошечные фигурки посыпались в камин, где багровели, рассыпаясь жаром, куски угля. Плоть – всегда плоть, будь она человеческой или нет. Брауни завизжали, мечась среди сполохов огня, но быстро превратились в исходящие дымом клочки тряпья. «Сегодня Джуди и Панч не выйдут после представления, чтоб поклониться зрителю. – Лэйд злорадно ухмыльнулся, не обращая внимания на рассеченную щеку и десятки болезненных порезов, заливавших его лицо кровью. – Публика будет очень недовольна…» Изловчившись, он завладел ножкой от стула и первым же ударом вмял в стену наглеца, пытавшегося метнуть ему в лицо россыпь осколков от елочных игрушек. Однако успех этот был кратковременным, и Лэйд знал это. Коротышки не отходили, чтобы перегруппироваться, и не совершали маневров. Они поступали так, как испокон веков поступают мелкие хищники, сойдясь в бою с более крупным представителем, и неважно, во что они были облачены – в серую шерсть или сшитые со вкусом из льна и твида костюмчики. Какая-то яростно визжащая лилипутка отчаянным прыжком приземлилась прямо на подбородок Лэйду и попыталась протиснуться между губами. Он рефлекторно щелкнул зубами, на миг ощутив во рту соленый привкус, но в этот раз его источником были не ханги с моллюсками из «Глупой Утки». Декапитация прошла мгновенно. Лэйд даже не ощутил тошноты – адреналин выжег все чувства, кроме одного: слепого, исступленно бьющегося в ритм с ожесточенно колотящимся сердцем желания жить. Сопротивление бесполезно, это не более чем затянувшаяся агония. Лэйд сознавал это той частью себя, которая не была вовлечена в битву, сохраняя холодный и трезвый рассудок лавочника. Сколько минут они еще смогут продержаться, прежде чем сброшенный с полки чугунный утюг проломит кому-то голову? Только сказочные великаны способны сопротивляться бесконечно, сметая целые армии. У смертных людей до прискорбного ограничен запас сил. Кажется, брауни думали сходным образом. Отбиваясь осколками тарелки, Лэйд с ужасом видел, что к ним стягивается подкрепление, причем куда как лучше оснащенное для боя с великаном, чем легковооруженный авангард. Эти чертовы гномы были закованы в доспехи из переплавленных наперстков и столовых приборов, а в руках держали не крошечные булавки, а выточенные из вязальных спиц зазубренные гарпуны и боевые цепы с рыболовными грузилами. Позади них виделось и вовсе нечто чудовищное – громоздкие лязгающие махины, сооруженные из мышеловок, зонтов и часовых механизмов, поскрипывающие поршнями, тяжело ворочающиеся… – К выходу, Эйф! – крикнул Лэйд настолько громко, насколько позволяли сбереженные во время яростной схватки запасы воздуха в легких. – К выходу, если хотите жить! Хвала всем девяти губернаторам Нового Бангора – Саливан услышал. Он уже лишился и своей гальванической игрушки, и полицейской дубинки, но каминная кочерга в его руках работала без устали, точно паровой молот, вминая наседающих крох в пол. – Сюда! – хрипло отозвался он. – Идите на голос! Я вас прикрою! Чтобы пробиться к напарнику, Лэйду пришлось затоптать по меньшей мере полдюжины брауни, но сейчас он уже не обращал внимания на хруст под каблуками, ему не было дела до того, что лопается – разложенные миссис Гаррисон зачерствевшие бисквиты или тонкие кости. Вдвоем сделалось куда легче: теперь, по крайней мере, они могли прикрывать спины друг другу, не опасаясь того, что очередной коротышка, исхитрившись, запрыгнет сзади на шею и вонзит в горло булавку для галстука. – Отступаем! – хрипло выдохнул Лэйд. – Главное – вырваться из дома, а там… В прихожей им пришлось тяжелее всего. Освещенная хуже гостиной и куда более тесная, она оказалась настоящей ловушкой, сродни узкому ущелью. Поняв это, брауни хлынули с удвоенной яростью, не считаясь с потерями и ожесточенно вереща на своем полуптичьем-полукрысином языке. Скольких бы каминная кочерга в руках Саливана ни превращала в карминовые кляксы, точно тропических москитов, на их место мгновенно вставали новые. Тысячи крохотных, темных от ярости лиц. Тысячи оскаленных пастей с крошечными зубами. Тысячи ненавидящих взглядов. Битва длилась едва ли более четверти часа, а Лэйд уже ощущал себя измотанным и едва держащимся на ногах, словно генерал Колли, изнемогающий со своими гвардейцами под постоянными атаками буров [25] . – Держитесь там, Эйф… – пробормотал он, задыхаясь. – До двери каких-нибудь десять футов [26] ! Эти десять футов едва не стоили ему жизни. Резко повернувшись, он задел ногой что-то массивное, лежащее на полу, похожее на мешок, набитый разваренной картошкой. Прежде чем Лэйд сумел восстановить равновесие, верещащий брауни впился стальной хваткой ему в лодыжку – и он, вскрикнув, рухнул вниз. Не мешок, понял он мгновеньем позже. Мертвый садовник миссис Гаррисон. Но едва ли это еще имело какое-то значение. Лэйд едва не размозжил голову о стойку для зонтиков, судорожно попытался встать, но в его пиджак уже впились тысячи крошечных рук. Пусть каждая из них в длину едва ли превышала дюйм, их совместная хватка оказалась чудовищной. На какой-то миг он вновь увидел себя в отражении зеркала – выпученные глаза, распахнутый в беззвучном крике рот. Просто удивительно, как они еще не расколотили эту аляповатую безвкусную штуковину вдребезги. Что ж, если и расколотят, едва ли кто-то выставит им с Саливаном счет! Лэйд с ужасом почувствовал, будто его засасывает в непроглядную черную трясину. Кровожадные крохи ползли по нему, как лилипуты по поверженному Гулливеру, над ним уже взметнулись десятки бечевок, ботиночных шнурков и нитей, пригвождая еще крепче к полу. С беспощадной четкостью, удивительной для окружающего полумрака, Лэйд рассмотрел какого-то старенького брауни с окладистой седой бородой и в крохотных очках, который, злорадно скрежеща, уже направлялся к его лицу, таща за собой консервный нож… … но, пискнув, превратился в комок влажной ткани, точно использованный платок под чьим-то тяжелым каблуком. – Воистину, скоро океан поглотит Новый Бангор, – пробормотал Саливан, перочинным ножом ловко рассекая опутавшую Лэйда сеть, – раз уж лавочники из Хукахука позволяют себе отдыхать!.. Одним мощным рывком он поднял мужчину на ноги и потащил за собой – туда, где в прямоугольном отверстии дверного проема покачивалась, зияя звездами, ночь. * * * Они вывалились из Мэнфорд-хауса, задыхающиеся, как пловцы, бросившие вызов сильнейшему течению и каким-то чудом победившие его. Не поворачиваясь, пронеслись бегом через ухоженный палисадник, слыша за спиной злой гомон, и лишь за калиткой осмелились перевести дух. Погони не было. Домашняя армия миссис Гаррисон не собиралась преследовать противника на чужой территории, а может, недостаточно уверенно чувствовала себя в этом непривычном для них ландшафте. Садовая дорожка оставалась пуста. Вышли. Спаслись. «Все верно, – подумал Лэйд, – брауни привязаны к своему обиталищу даже сильнее, чем монахи к монастырскому храму. Духи домашнего тепла и уюта, они, скорее всего, не покинут его, даже если здание займется огнем». Лэйд дрожащими руками ощупал себя, пытаясь понять, не оставил ли в доме, случайно, пару пальцев, но, благословение Брейрбруку, все члены как будто бы были на месте. Его лицо покрывало бесчисленное множество царапин и ссадин, но, пытаясь стереть с него ладонью кровь, он мало чего добился: руки были изувечены еще сильнее. Машинально взглянув вниз, Лэйд еще раз возблагодарил Лукавого Жнеца за то, что, собираясь в Трест, надел не легкие парусиновые туфли, как сперва намеревался, а основательные кожаные полуботинки. Возможно, это и спасло ему жизнь: судя по великому множеству булавок и бритвенных лезвий, засевших в них, тактика маленьких охотников строилась на обезноживании своих противников и переводе битвы в партер, а уж там… Увидев, что осталось от брюк, Лэйд едва не застонал. По сравнению с ними даже та ветошь, которой он имел обыкновение протирать окна в бакалейной лавке, смотрелась весьма выигрышно. – Главное – не показаться в таком виде на глаза Сэнди, – пробормотал он. – Она решит, что я вознамерился дать бой всем кошкам города. И в придачу потерпел сокрушительное поражение. Полюбуйтесь, что эти мерзавцы сделали с моими габардиновыми брюками! – Я думал, это саржа, – пропыхтел Саливан, рассматривавший собственные увечья. – Только идиот наденет саржевый костюм, собираясь в Новый Бангор! – с достоинством заметил Лэйд. – Это настоящий английский габардин по шесть шиллингов за фут. Саливан выглядел не лучше него самого. Старые шрамы на лице скрылись за великим множеством свежих алеющих царапин, некоторые пролегли опасно близко от глаз. Воротник форменного полицейского мундира болтался, лишившись всех пуговиц, шлем же он и вовсе потерял где-то в самом начале битвы. – Мне не поверят, – пробормотал он, бессмысленно пытаясь поправить наполовину оторванный рукав. – Великий Боже, лейтенант решит, что я хлебнул лауданума [27] на ночном дежурстве. Маленькие твари… Отвратительные маленькие твари… Это же уму непостижимо, Чабб! – Да, – сдержанно согласился Лэйд, – совершенно непостижимо. – Я отправляюсь в участок. Надо, чтобы это осиное гнездо взяли под контроль. Если хотите, можете составить мне… – Нет нужды, – кратко отозвался Лэйд, с удовольствием делая глубокий вдох. Насыщенный обычными запахами Миддлдэка, воздух Хукахука был далек от аромата тропических лесов. Он отдавал лошадиным навозом, дымом, пивными дрожжами и углем, но сейчас Лэйд пил его сладкими глотками, как изысканный херес. – Почему? – Насколько я могу судить, ситуацию уже взяли под контроль. – Кто? Лэйд мрачно усмехнулся. – Те, кому это полагается по роду службы. Саливан, должно быть, был глуховат на правое ухо, потому что гул локомобиля расслышал на несколько секунд позже Лэйда. Но расслышав, вдруг сделался неподвижен, точно статуя Командора. Локомобиль ехал по ночной улице с выключенными фарами, но очень ровно и уверенно, будто его водитель знал каждый дюйм мостовой Хукахука наизусть. Это был не наемный паровой экипаж, вечный соперник и конкурент уличным кебам, и не тяжелый портовый грузовоз из тех, что орудуют в Клифе. Это была машина другого рода – компактная, с вытянутым паровым котлом и тремя короткими трубами, прикрытыми сверху причудливыми пламегасительными конструкциями. Широкие колеса на каучуковых покрышках катили по мостовой почти беззвучно; единственное, что выдавало приближение странного ночного экипажа, – едва слышимый гул его котла, срыгивавшего лишнее давление легким белесым дымом. На локомобиле не было ни символов, ни эмблем, ни надписей, он был выкрашен в глухой черный цвет, но Лэйд отчего-то знал, кому он принадлежит, как безотчетно знал и Саливан. – Благодарите Бога, старина, – пробормотал Лэйд полисмену. – Кажется, вас только что избавили от многих хлопот. Я бы сказал, ваше дело только что перешло в компетенцию иной службы. Впрочем, не уверен, что это обстоятельство вызовет у вас облегчение. Из салона локомобиля вышли двое мужчин. Оба были одеты в строгие костюмы, наглухо застегнутые, с высокими стоячими воротниками и длинными рукавами, никаких украшений – ни жилетных часов, ни запонок. Весьма странное облачение по меркам Миддлдэка с его провинциальными нравами, где даже члены Треста не считали обязательным стеснять себя формальностями и галстуками. Потушенные газовые фонари не давали возможности рассмотреть детали, но Лэйд с самого начала знал, что костюмы на них черные. Черные, как и их локомобиль, черные, как безлунная ночь над островом, черные, как непроглядная океанская бездна, куда никогда не проникает солнечный свет. Лэйд поймал себя на мысли, что с удовольствием бы отвернулся от локомобиля, чтобы не видеть выбравшихся из него джентльменов. У их костюмов было странное свойство. Они раздражали человеческий глаз, словно их топорщащиеся острые края царапали слизистую оболочку. «Дело не в костюмах», – подумал он. Даже в Майринке, где до черта нотариальных контор и торговых представительств, а клерков больше, чем чаек в порту, эти двое мгновенно привлекли бы к себе внимание – недоброе и настороженное. Возможно, дело было в их манере держаться – какой-то неестественно грациозной, скованной и торжественной одновременно, как у исполненных сознанием своего долга гробовщиков, явившихся к не остывшей еще постели мертвеца. Один из них мгновенно открыл грузовое отделение локомобиля и принялся там копаться, другой сделал короткий беззвучный шаг по направлению к Лэйду и Саливану. – Канцелярия, – мягким бесцветным голосом произнес он. – Подскажите, господа, это ведь Мэн-форд-хаус? Даже в глухую ночь его лицо было бледным. Не той бледностью, которой бледны европейцы, впервые прибывающие в Новый Бангор. И не той, которая отличает несчастных, подхвативших тропическую лихорадку. Это был особенный сорт бледности неприятного лунного оттенка, который не позволял разглядеть точки пор на коже, но в то же время заставлял черты лица казаться острее, чем они есть. И еще взгляд. Лэйду приходилось заглядывать в глаза опьяненных рыбой безумцев и полинезийских варваров, сроду не умевших читать, но носящих на ремне по меньшей мере дюжину скальпов. Ни там, ни там он не встречал того, что было во взгляде представителя Канцелярии, – холодного вежливого любопытства, обжигавшего, как прикосновение сухого льда. Взгляд крысы, раздумывающей, шмыгнуть ли мимо или попробовать эту штуку на вкус. Саливан дернул шеей и сделал вид, будто вопрос к нему не относится. Лэйд и сам почувствовал, как его язык противнейшим образом примерзает к небу. – Да. Он самый. – Благодарю. Незнакомец вернулся к локомобилю, из которого его приятель выуживал какое-то странное оборудование – металлические баллоны в переплетении гибких ребристых трубок. Что-то подобное ему, кажется, доводилось видеть у водолазов королевского флота, собирающихся спуститься на головокружительную глубину. Лэйд много отдал бы за то, чтоб господа из Канцелярии нырнули в морскую пучину и не вернулись на твердую землю, но у них, кажется, имелись другие планы. Водрузив себе на спины блестящие серебром баллоны, опутавшись сложной сетью шлангов, они взяли в руки нечто напоминающее карабины с несоразмерно толстыми стволами, больше похожими на трубы, и двинулись к Мэнфорд-хаусу – так неспешно и невозмутимо, словно совершали обычную прогулку после ланча. – Все в порядке, джентльмены, – один из них улыбнулся, проходя мимо. – Отличный вечер, не правда ли? Отсутствие ответа, кажется, ничуть не смутило клерков Канцелярии. Оба синхронно опустили на лица газовые маски, превратившись в жутких идолов с каучуковой кожей и стеклянными глазами. Они зашагали к дому, покачивая своим странным оружием, на пороге остановились, опустили стволы карабинов – и изрыгнули в темноту Мэнфорд-хауса тугие шипящие хвосты белого газа, повисшего в воздухе непрозрачными клубами. Затем они шагнули в это облако и мгновенно в нем растворились, точно призраки. * * * Прошло не меньше минуты, прежде чем Саливан наконец смог заговорить. – Если бы я не видел этого собственными глазами… – Я же говорил, Новый Бангор сложно уличить в нарушении правил: он сам создает их, когда ему заблагорассудится. Не думаю, что вы должны были увидеть это, Эйф. Все это предназначалось для меня. Но я случайно втянул вас в игру, за что, наверное, должен принести извинения. Саливан мотнул головой, точно конь, пытающийся освободиться от удил. – Все то, что вы говорили там, внутри… – Не берите в голову, – отмахнулся Лэйд, – просто очередной раунд одной старой и порядком надоевшей мне игры. Той самой, в которую мы с мистером Левиафаном играем уже не первый год. Впрочем… Что ж, в этот раз ему, пожалуй, удалось меня удивить. Армия лилипутов со швейными булавками! А я-то думал, что уже все повидал на своем веку!.. Недурной ход. – И вы говорите об этом так спокойно? Лэйд пожал плечами и едва не зашипел от боли: кажется, и спина была покрыта множеством кровоточащих царапин, которые он прежде не замечал. Когда он вернется в лавку, надо будет избавиться от костюма, лучше всего сжечь. У Сэнди, при всех ее достоинствах, слишком живое воображение. Обнаружив его в подобном виде, она может представить невесть что. – А что еще остается? Среди джентльменов не принято покидать игорный стол, пока банкомет не объявил счет. Мэнфорд-хаус спокойно глядел на них мертвыми темными глазами. Из дома не доносилось звуков боя, которых Лэйд внутренне ожидал, – ни криков, ни грохота мебели, ни звона стекла. Одно лишь только шипение газа, который время от времени вырывался наружу мутными клубами, туманом висящими в воздухе. Саливан пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство, столь плотно сплетенное из английского, полинезийского и ирландского, что Лэйд не разобрал и половины. – Ваш рассказ об острове… Уж извините, Чабб, но скорее я поверю в то, что у меня на плечах бочка из-под виски, чем в ваше… ваш… ваши домыслы! – Вы и не обязаны верить, – мягко возразил Лэйд, – и уж точно не обязаны воспринимать эту войну на свой счет. Видите ли, из нас двоих узник Левиафана – это я. А вы… Констебль Саливан напрягся так, словно превозмогал миллион маленьких ублюдков, оплетших его цепями. – А я?.. Кто я, по-вашему? – Вы – подданный Левиафана. Истый житель Нового Бангора. – Я не являюсь частью никаких сил, которые вам угодно воображать! – Да ну? – вежливо удивился Лэйд, борясь с желанием отойти подальше от дома. – Что ж, было бы странно ожидать иного. – Меня зовут Эйф Канлон Саливан! – отчеканил констебль. – Я родился в тысяча восемьсот семьдесят третьем году в Килкенни и прибыл на остров в девяносто третьем, два года назад. Я знаю это так же точно, как то, что небо находится наверху, а земля – внизу! – Было бы странно, если бы вы считали иначе. Беда лишь в том, что у каждого островитянина, полли он или британец, отыщется история вроде вашей. Их роднит то, что все они фальшивы от начала и до конца. Не знаю, что это, милосердие Нового Бангора или изощренная шутка, но будьте уверены, каждый из здесь живущих свято уверен в том, что когда-то прибыл на остров с континента. По служебной надобности, из любопытства, по коммерческим делам, в командировку, по зову сердца… Однако это не так. Там, в большом мире, если он, конечно, еще существует, никто и никогда не слышал о констебле с именем Эйф Канлон Саливан. Удивительно, как после всего пережитого у Саливана остались силы на гнев. Щеки его побагровели. – Мою мать зовут Илли Нолан, урожденная Рэйли! Моего отца зовут… – Хватит, Эйф, – мягко попросил Лэйд. – Я и так втянул вас в это дело, и глубже, чем следовало. Не хочу причинять вам дополнительные мучения. А это очень мучительно – сознавать, что являешься не человеком свободной воли, а слугой Левиафана, который волен сотворить с тобой все что угодно, исходя из правил какой-то странной игры, которую он ведет сам с собой очень давно – быть может, тысячелетиями. Саливан издал короткий рык – и Лэйд поблагодарил Бога за то, что при нем уже нет его грозной полицейской дубинки. Эйф, конечно, парень сдержанный, но только когда дело касается драки в пабе или поножовщины, а не тогда, когда кто-то бомбардирует устои самого мироздания. Тут немудрено потерять контроль над собой. – Значит, я что-то вроде куклы Нового Бангора? – осведомился он, недобро прищурившись. – А вы, значит, нет? Вы, значит, не Лэйд Лайвстоун, владелец бакалейной лавки «Лайвстоун и Торп», который жил на острове еще за двадцать лет до моего прибытия? Лэйд поморщился. – Я – немного другой случай, как уже было сказано. Дело в том, что… Иногда Левиафану, должно быть, скучно плыть веками в непроглядных слоях нематериального. И он издает зов. Что-то вроде звука охотничьей свистульки, приманивающей дичь. А может, это случайное явление, которое происходит само собой, – мне сложно судить. Миллионы людей во всем мире этого зова не слышат, но некоторые – единицы – почему-то слышат. И устремляются прямиком в пасть Левиафана, сами не отдавая себе отчета в том, отчего именно этот уголок Тихого океана им приглянулся. А потом уже становится поздно. Беззвучный щелчок челюстей – и ты становишься так далек от реального мира, что расстояние можно измерять в любых величинах на свой вкус, хоть бы и в бушелях, оно уже никогда не сократится. Так случилось и со мной. – Так вернитесь туда! – бросил ему в лицо Саливан, полный ледяной клокочущей злости. – Вернитесь, Чабб! Раз все это морок и игра, отчего бы вам не вернуться восвояси, а? Я даже ссужу вам денег на билет! Лэйд улыбнулся. Наверно, на его исцарапанном лице улыбка выглядела весьма жалко, но он ничего не мог поделать. – Я отдал бы свою правую руку за возможность вернуться в Лондон, Эйф, – серьезно сказал он, – но это не в моих силах. Остров не отпускает меня, как не отпускает многих своих гостей, пока не наиграется с ними – или не сведет в могилу. Если я закажу билет на первый же корабль, отходящий из Клифа, у того забарахлит машина и он немедля встанет на ремонт. Если сяду в лодку и отправлюсь к горизонту на веслах, через несколько дней, утомленный борьбой с невесть откуда взявшейся бурей, вернусь ровно в ту же точку, откуда отправлялся. Когда-то давно на острове был собственный дирижабль, пока, говорят, как-то не сгорел в страшную грозу, но уверяю, если бы мне удалось пробраться каким-то образом на его борт, он все равно рано или поздно вернул бы меня обратно. Я – узник, Эйф. Такой же узник, как вы все. Но в благодарность или в насмешку мне даровано то, чего лишены все исконные жители острова, – осознание происходящего. Из дома вышли клерки Канцелярии, похожие как близнецы. Двигаясь с нелепой торжественностью гробовщиков, которая не то завораживала, не то раздражала, они тащили за собой что-то тяжелое и большое. Лэйд смог рассмотреть, что это, лишь когда они поравнялись с садовой калиткой. Большие ящики, забранные толстой сеткой. Должно быть, раскладные: Лэйд не заметил их, когда канцелярские крысы заходили в Мэнфорд-хаус. Сперва ему показалось, что ящики набитытряпьем – грудами рваного тряпья, – но с расстояния в несколько футов он уже смог разобрать содержимое. Это были мертвые тела. Сотни и тысячи маленьких мертвых тел в пестрых одежках. Лэйд видел крохотные глаза, крепко закрытые или, напротив, выпученные в пароксизме боли. Маленькие ручки, все еще сжимавшие в пальцах нехитрое оружие. Распахнутые в беззвучном крике рты. Багровые от ядовитого газа лица. Один из клерков задержался возле калитки, снимая газовую маску. – Все в порядке, джентльмены. – От улыбки на его лице Лэйду сделалось не по себе, как от оскала проплывающей рядом акулы. – Дом вполне безопасен. Саливан с трудом разомкнул губы. – А… А тела? Там хозяйка, ее экономка и… – Все в порядке, джентльмены, – спокойно повторил клерк. – Доброго вечера. – Конечно. – Лэйд кашлянул. – Доброго вечера. Передавайте полковнику Уизерсу-Уинтерблоссому мой привет и пожелания наилучшего здоровья. Канцелярские крысы погрузили свой жуткий груз в грузовой отсек локомобиля и сами уселись в салон. Мирно пыхтящий котел изрыгнул из труб сгустки дыма и мягким толчком тронул экипаж вперед, заставляя каучуковые шины мягко шелестеть по брусчатке. Качнувшись несколько раз, черный локомобиль Канцелярии двинулся вниз по улице – неспешный и торжественный, как катафалк, невозмутимый, словно деталь большого и сложного механизма. Лэйд провожал его взглядом, пока тот не свернул на Махафи-стрит, скрывшись за тяжелыми валунами безмятежно спящих домов. Через секунду пропал и звук. – Ч-что еще за полковник? – осведомился Саливан чужим голосом. – Неважно. – Лэйд вяло дернул плечом. – Поверьте, вашему разуму и без того сегодня пришлось несладко. Не стоит нагружать его лишней порцией безумия. Ну, я, пожалуй, пойду… Ни к чему торчать такой холодной ночью на улице, верно? Так немудрено подхватить простуду. Фарлоу опять будет скверно шутить о том, при каких обстоятельствах я ею обзавелся, так что… Саливан стоял на месте, отрешенно глядя на пустой Мэнфорд-хаус с распахнутой дверью. От его злости не осталось и следа. Осталась растерянность. – Чабб… А что мне… Я имею в виду, что… Лэйду стало его жаль. В сущности, Саливан был хорошим парнем, честным и смелым. Он не заслуживал того, что с ним произошло. Того, через что он заставил его произойти. – Возвращайтесь домой, – мягко посоветовал он. – Я думаю, ваше дежурство на сегодня закончено. Возвращайтесь домой, выпейте стакан джина с долькой лимона и ложитесь спать. Поверьте, все разъяснится наилучшим образом. В сущности, уже разъяснилось. Саливан издал нервный смешок. – Смеетесь? После всего этого? – Вам не придется писать рапорт. И не придется маяться головной болью, вспоминая эту ночь. Поверьте мне на слово: не придется. Даже чудовищам вроде Левиафана иногда присуще милосердие. Доброй ночи, Эйф. – Доброй ночи, мистер Лайвстоун, – послушно произнес тот, не делая и попытки сдвинуться с места. – Только это едва ли. Господи, ну и чертовщина… Лэйд шел не спеша. Берег израненные ноги. Кроме того, он был уверен, что Саливан что-то скажет ему вослед, пока он не успел далеко удалиться. И не ошибся. – Мистер Лайвстоун!.. – Впервые за долгое время голос Саливана звучал неуверенно, как не звучал никогда прежде. – Если все то, что вы сказали… Я имею в виду… про остров и… вообще. Если это все верно, если остров на самом деле умеет соображать… Я имею в виду… ну… Что такое Канцелярия? Лэйд, к собственному удивлению, испытал нечто вроде облегчения. Он ждал сложных вопросов, неизбежных в таких случаях, но этот оказался совсем простым. Он сам ответил на него давным-давно. – Не знаю, – отозвался он, наслаждаясь влажным ночным воздухом, текущим в каменном ущелье Хукахука, таким знакомым и таким бесконечно сладким. – Не смог узнать за все двадцать пять лет. И, скорее всего, никогда не узнаю. * * * В лавку он вернулся далеко за полночь. Внутри стояла темнота – аккуратная Сэнди перед уходом, конечно, потушила газовый рожок, – но эта темнота отчего-то не обладала пугающим свойством. Напротив, она была мягка и приятна на ощупь. Знакома, как все в лавке – шершавый каменный пол, потертые столы, бесчисленные сундуки, коробки и пакеты. Даже в полной темноте Лэйд мог сказать, где что лежит: где зубной порошок из Амстердама, где французский цикорий, где итальянские спагетти. И неважно, что все они были такими же исконными обитателями острова, как все прочее, никогда не бывавшими за его пределами. – Диоген! Зажги лампу, пока я не расшиб себе лоб! Хотя нет, с тебя станется спалить всю лавку. Просто завари мне чай! Спальня располагалась на втором этаже, прямо над лавкой, но Лэйд не стал подниматься туда. Позади зала у него был оборудован кабинет, совсем крохотная комнатушка пятнадцать на пятнадцать футов [28] , которая использовалась им чаще для послеобеденного отдыха, чем для разрешения финансовых дел. Повозившись с фосфорными спичками, он зажег керосиновую лампу, и кабинет враз сделался еще уютнее. Приветливый желтоватый свет отразился в лакированном дереве бюро и оконных стеклах. Были здесь и другие признаки послабления к делу, которые может позволить себе джентльмен, чей возраст подбирается к угрожающей цифре с шестеркой и нулем: любимые домашние шлепанцы и продавленное кресло. Прежде чем сесть, Лэйд любовно провел рукой по книге, лежавшей на письменном столе в единожды и навсегда заведенном месте. Книга тоже была потрепанной, не новой, ее страницы пожелтели, но переплет превосходно сохранился. – Добрый вечер, мистер Хиггс, – пробормотал он, – можете меня поздравить. Еще один день прожит, а? Сколько еще таких дней у нас впереди? Что? Сейчас, сейчас… Наугад распахнув страницу, он ткнул пальцем в первую попавшуюся строку. – Так… Перед тем как тушить шпинат, следует запастись терпением. Кхм. Что ж, вы правы, мистер Хиггс. Безусловно, правы – как и всегда. Запастись терпением, да… Какого черта ему вообще вздумалось вплести в эту историю молодого Саливана? Лэйд раздраженно треснул себя ладонью по лбу, освежив боль от царапин. Бедняга мог бы провести всю жизнь в Миддлдэке, патрулируя улицы, гоняя полли, торгующих поддельными сигарами, и разбираясь с подпольными рыботорговцами. Теперь же стараниями мистера Лэйда Лайвстоуна его мироздание едва не разлетелось на миллион осколков, как безвкусное старое зеркало миссис Гаррисон. Бедняга уже вернулся домой и, наверное, сейчас вертится без сна в своей жесткой кровати, отчаянно пытаясь уверить себя, что все произошедшее этим вечером – горячечный бред и галлюцинации… «Наверное, я просто устал», – удрученно подумал Лэйд, ерзая в кресле. На этом острове обитает приблизительно пятьдесят тысяч слуг Его Величества Левиафана, полноправных граждан Нового Бангора. Они едят, играют в бридж, водят локомобили, состязаются в остротах, декламируют дрянные стихи, выписывают сборники советов по декорированию интерьера, совершают пешие прогулки, любуются закатами, покупают патентованные пилюли от изжоги, спят, читают нравоучения детям, пропускают листок биржевых новостей в субботнем выпуске «Серебряного Рупора», хандрят, сплетничают, мухлюют при составлении пасьянсов, готовят яйца-пашот… Пятьдесят тысяч человек, не подозревающих о том, что все они – всего-навсего болванчики, которыми скучающее божество играет в куклы само с собой. «Есть и прочие, – напомнил себе Лэйд. – Их куда меньше, самое большее – четыре десятка на весь остров. Такие же узники Левиафана, как и я сам, услышавшие зов и прибывшие в Его владения. Они знают Его лицо и готовы рискнуть многим, чтобы вновь обрести свободу, вот только… Ни одного из них я не смог бы приятельски похлопать по плечу и пригласить пропустить кружку индийского светлого. Слишком разные методы мы используем. Слишком уж далеко разнесены друг от друга наши координаты на том безумном графике, что начерчен невидимыми чернилами на полотне самого Хаоса и именуется Новым Бангором». Между ними никогда не было единства, которое обычно возникает между узниками. Не было и понимания. По правде сказать, мир не знал более пестрой публики. Они даже именовали себя по-разному, каждый на свой манер. Спириты, магистры тайных наук, шаманы, самозваные верховные маги, месмериты, целители, оккультисты, чародеи всех мастей, теурги, элементалисты, алхимики, демонологи, каббалисты, астромантики, знахари, оракулы, розенкрейцеры, магнетизеры, друиды, провидцы и даже метареалисты, что бы эта чертовщина ни обозначала. Оказавшись в пасти Левиафана, каждый из них двигался в свою сторону, чаще всего вслепую, считая чужие методы безрассудными, бессмысленными, а то и просто опасными. Некоторые медленно сходили с ума, оградившись от мира и пытаясь выстроить свои безумные теории, не замечая, как те постепенно высасывают из них разум. Другие, как правило самые озлобленные и нетерпеливые, посвящали жизнь истреблению всех тех отвратительных отпрысков Левиафана, которых Он обильно плодил, используя для этого материал из забытых легенд, замшелых мифов и тех темных сокровенных уголков человеческого сознания, в которых тысячелетиями спят кошмары… «Что ж, – подумал Лэйд, мягко потрепав поваренную книгу по корешку, – нет ничего удивительного в том, что мы разобщены. Что каждый узник сам ищет пусть к спасению, с подозрением и недоверием относясь к чужим методам». Очень уж легко потерять рассудок на этой стезе. Многие и потеряли. Кроме того… Нет смысла отрицать: люди боятся. Однажды Левиафан уже показал, что станет с теми, кто дерзнет сплотиться против Него, – пример был достаточно впечатляющим, чтобы на долгие годы отбить желание объединятся в какие бы то ни было союзы, превратив всех в подозрительных одиночек. «Клуб “Альбион”, – мысленно усмехнулся Лэйд. – Да, я прекрасно понимаю, отчего в нашем ремесле совместный труд не в почете. Почему все держатся наособицу, с подозрением и неохотно принимая помощь от конкурентов. Каждый из нас в глубине души уверен, что избранный им путь самый верный, прочие же ведут к погибели, прямиком в пасть к Левиафану. Что ж, вероятно, потому я и прихватил с собой Саливана, хоть в этом не было нужды. Мне просто захотелось ощутить рядом чье-то человеческое плечо. Постыдное, но вполне понятное желание – после стольких-то лет…» Отложив книгу на прежнее место, Лэйд сбросил истерзанный пиджак на пол. Хвала Девятерым, помощь врача как будто бы не потребуется, достаточно будет протереть все порезы и царапины крепким ромом. Может, и влить в себя унцию-другую с чаем – уж хуже от этого точно не станет… – Дигги! – крикнул он. – Где мой чай? Появление Диогена ощущалось за добрую дюжину футов: пол заметно начинал вздрагивать под ногами. Неудивительно для существа из металла, дерева и каучука, чей вес достигал самое малое четырехсот фунтов [29] . Однако при всех своих габаритах Диоген не выглядел пугающим – насколько это возможно для самостоятельно марширующей механической куклы на голову выше человека. Инженер, создававший автоматона серии «Д», явно не стремился наделить его излишне антропоморфным строением. Снабженные гулкими поршнями ноги были шире человеческих по меньшей мере вдвое, а бочкообразная грудь и подавно не снилась ни одному атлету. Куда больше сходства с человеческим телом было заключено в голове и руках. Последние были оборудованы сложными миниатюрными захватами, по своей чуткости способными конкурировать с пальцами – дань необходимости для всякого автоматона, созданного для работы по дому. Что до лица… Автоматонам не требовались лица, все их нужды полностью удовлетворялись узкой вентиляционной решеткой, служащей также для общения с внешним миром, и парой объективов. Все остальное представляло из себя глухую медную пластину, безликость которой скверно действовала всем в бакалейной лавке на нервы. Не сдержавшись, Лэйд как-то раз заплатил художнику два шиллинга, и тот в меру способностей изобразил на лицевой пластине Диогена масляной краской человеческое лицо. Так как вдохновение он черпал в этикетке от английского бриолина, ничего удивительного, что Дигги обзавелся лицом джентльмена средних лет с роскошными черными усами и моноклем в глазу. С тех пор Лэйд утешал себя тем, что теперь-то его лавка и подавно защищена от грабителей. Едва ли во всем Новом Бангоре сыщется человек, достаточно отважный, чтобы столкнуться с механическим слугой мистера Лайвстоуна. Приказание было исполнено в наилучшем виде: чашку автоматон сжимал в своей могучей руке. – Нажал кабан на баклажан, – невозмутимо доложил он хриплым граммофонным голосом. – Лимон, но мил. Лэйд принял чашку, но пить не стал, подозрительно принюхался. – Что ж, в этот раз чай получился хотя бы жидким – уже недурной прогресс, мой друг. Ну-ка, ну-ка, что ты в него положил?.. – Корысти ради дарит сырок! Лавочник прикрыл глаза, сосредоточившись на обонянии. – Ага… Эфирное масло… Румяна мисс Прайс… Немного печной сажи и… Господи помилуй, персиковый сироп? – И масоны носами, – с механическим достоинством подтвердил Диоген. – Кит – на море романтик. – Недурно, недурно, старый ты хитрец. Еще и нарочно принялся разговаривать палиндромами? – На доме чемодан. Лэйд погрозил ему пальцем. – Ладно, продолжай разыгрывать жестяного болвана, если тебе так больше нравится. Мы оба знаем, что когда-нибудь ты ошибешься, и будь уверен, я окажусь достаточно близко, чтоб это заметить! Ладно, ступай себе… Лэйд не стал пить чай – выплеснул содержимое в цветочную кадку. Подумал несколько секунд – и полез рукой в бюро, в тот его дальний отдел, где грудой лежала подшивка «Эдинбургского обозрения». Газету он выписывал больше для виду, как и полагается всякому солидному человеку в Хукахука, считающему себя тертым дельцом. Там, за прессой, надежно спрятанная, лежала небольшая серебряная табакерка, наполненная грубо молотым порошком, напоминавшим скорее водоросли, чем табачную стружку. И пахло от него не табачными плантациями, а соленым морем. Селедочная чешуя – лучшее, что может предложить черный рынок Нового Бангора человеку, который не жалеет денег на хороший товар и умеет в нем разбираться. Лэйд с величайшей осторожностью набил пенковую трубку и чиркнул спичкой. Рыба – опасная штука, с которой здравомыслящему джентльмену никогда нельзя связываться, сколь бы подготовленным и выдержанным он не полагал себя. Лэйду приходилось видеть людей, которых рыба свела в могилу за неполный год. Сперва щепотка измельченной чешуи в ноздрю, чтоб снять накопившееся за день напряжение. В этот момент человека обычно выдают лишь глаза, немного мерцающие, как покрытые ледяной корочкой лужи. Потом – уха из угрей или суп с карасьими потрохами. Это уже зелье серьезное, не для новичков. Люди, которые его употребляют, предпочитают носить перчатки даже в жаркий тропический день – чтоб скрыть тонкие перепонки между пальцами. Дальше начинаются те глубины, о которых мало что известно законопослушной публике. Тушеный в сметане минтай. Скумбрия под майонезом. Филе красной рыбы на пару. Зловещие названия, и за каждым – еще более ужасные трансформации, плата за то удовольствие, которое кроется в рыбе, удовольствие стократ более мощное, чем самый чистый морфий или лучший китайский опиум. Лэйд сделал короткую затяжку и откинулся на спинку кресла. Из гула ветра за окном постепенно возник шелест – шелест огромной невидимой волны, которая окатила избитую и истерзанную душу, увлекая ее в мягкие глубины океана. Туда, где не было ни безумного чудовища по имени Левиафан, ни Его зловещих слуг. Где не существовало крохотных кровожадных убийц и воинственных дикарей, сумасшедших автоматонов и безумных поездов, несущихся под толщей земли и скрежещущих от переполняющей их ненависти ко всему живому… Некоторое время Лэйд испытывал блаженство, знакомое одним лишь безмятежным жителям моря. Мысли сделались прозрачными и мягкими, как пласты воды, тревоги и опасения канули в непроглядную глубину. Однако время от времени в рассудок проникали докучливые холодные течения, мешающие полностью погрузиться в нирвану. «Двадцать пять лет, – размышлял Лэйд, разглядывая потолок. – Я сказал Саливану, что провел на острове без малого двадцать пять лет. И это сущая правда. Двадцать пять лет в самой страшной тюрьме из всех существующих, стократ более страшной, чем лондонский Брайдуэлл или даже королевский Тауэр. Непрерывно испытывающей тебя на прочность и терпеливо ждущей, где же, где мистер Лэйд Лайвстоун даст, наконец, слабину, чтобы можно было сожрать его вместе с костями…» Из прихожей раздался скрип входной двери, невольно пробудивший Лэйда от неги, дарованной рыбьей чешуей. Должно быть, он забыл задвинуть засов, а ночной ветер Нового Бангора бесцеремонно вторгся в его лавку. – Дигги! Запри дверь! Момент был упущен, зыбкое ощущение спокойного счастья оказалось непоправимо нарушено. Невидимый океан, шелест которого он все еще слышал, сдался, отпуская свою добровольную жертву из мягких глубин, вверх, к безжалостному солнцу. Лэйд сделал еще несколько затяжек, но уже без особенного удовольствия. «Двадцать пять лет, – подумал он устало, – ну надо же. Я был уверен, что не выдержу и года. Что сойду с ума, что застрелюсь, что сгину в одной из ловушек, сотнями которых Левиафан усеивал мой путь. Что превращусь в огромную рыбу, что погибну, сунувшись в логово угольщиков, что закончу дни в сырых подземельях Канцелярии… Но не сошел, не погиб и не сгинул. Раз за разом из какого-то нечеловеческого упрямства выныривал и вновь пер, часто вслепую, часто безоглядно, снова куда-то пер, старый упрямый Чабб, тертый лавочник из Хукахука… То, что когда-то казалось мне битвой за жизнь и разум, давно стало обыденностью. Неудивительно. Когда тебя впервые ведут на расстрел, готов обмочиться от ужаса. Но если на расстрел тебя водят ежедневно, так аккуратно, как мальчишка доставляет утренний номер “Рупора”, через какое-то время научишься приветствовать палача скабрезными шуточками…» – А может, он просто не может меня отпустить? – спросил он вслух у пустой лавки. – Может, волей обстоятельств Левиафан так же привязан ко мне, как я сам к нему? Может, я даже не излюбленная его игрушка, а что-то вроде песчинки, угодившей в раковину много лет назад и сделавшуюся жемчужиной? Как вы думаете, мистер Хиггс? Мистер Хиггс, конечно, нашел нужные слова. – «Подавать ли телячьи отбивные с горчицей или же с паприкой, всецело остается на усмотрение хозяйки», – прочитал Лэйд вслух. – Мудро сказано, старина. Как всегда, очень мудро. * * * Сэнди открыла лавку ровно без четверти девять. Может, она и испытывала слабость к беллетристике самого дешевого рода, но ее пунктуальность была несомненной. Скорее Лэйд поверил бы в то, что Новый Бангор этой ночью пришвартовался к Гонконгу, чем в то, что мисс Прайс нарушит раз и навсегда заведенное правило. – Доброе утро, Дигги. – Ах, у маршала шрам уха! – тут же отозвался Диоген из прихожей. – Город массам дорог! – Не обращай на него внимания, – пробормотал Лэйд, с трудом поднимаясь из кресла, – сегодня наш Дигги взял за моду общаться палиндромами. Бьюсь на шиллинг, запасов ему с лихвой хватит до самого вечера. Он чувствовал себя разбитым и уставшим, как и должно джентльмену его возраста после ночи не в мягкой кровати, а в кресле. Сморило, должно быть. Не те времена, когда он мог бодрствовать по нескольку ночей кряду, ожидая очередной напасти. Да, размяк старый Чабб, размяк… Не иначе, скоро Его кошмарное Величество Левиафан сожрет тебя без соли… – Пусть лучше палиндромы, – заметила Сэнди. – Я помню неделю, когда он изъяснялся исключительно деепричастными оборотами, вот это было настоящее испытание… – Но не такое, как в тот раз, когда он стал говорить одними герундиями на букву «м». Сэнди улыбнулась, заглянув в его кабинет. Лэйд в очередной раз подумал, что за эту улыбку ему следовало бы доплачивать своему деловоду лишних два-три шиллинга в месяц. В некоторых случаях она действовала даже лучше, чем рыбья чешуя, смягчая боль от свежих царапин и застарелых шрамов. – Ну, если считать… Ох, тушеная макрель! Что это с вами, мистер Лайвстоун? – Глаза Сэнди испуганно округлились. – Ваше лицо, Чабб! Вы… Он поморщился. Следовало ожидать, что все бесчисленные царапины, которыми украсили его брауни, не исчезнут за одну ночь. Благодарение Брейрбруку, он хотя бы позаботился об изрезанном в клочья костюме… – Сделай вид, что не обращаешь внимания, Сэнди. Подлец Макензи уговорил меня вчера попробовать американский двойной яблочный – и сама видишь, чем это закончилось. Сэнди прижала ладонь ко рту – то ли ужаснувшись, то ли пытаясь скрыть смешок. – Вы… вы ввязались в драку? – Да. С тумбой для афиш ниже по улице. Поверь, я задал трепку, которой этой невеже давно недоставало! Сэнди неуверенно улыбнулась. Она привыкла доверять его чутью. Если старый Чабб говорит, что все в порядке, это означает, что мир находится на привычном месте и все обстоит наилучшим образом. В конце концов, он был бессменным владельцем «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» уже без малого двадцать лет, а это кое-что значит в Хукахука. – Хочешь перекусить со мной? – спросил он. – У меня не было времени готовить с утра, но на кухне должен был остаться хороший кусок бифштекса с розмарином, пирог с почками и ежевичное варенье. Дигги, поставь чайник на огонь! – Гори, пирог! – с энтузиазмом отозвался Диоген, водружая на плиту дорожный саквояж Лэйда. – Ничего, можешь валять дурака сколько тебе заблагорассудится, рано или поздно я раскушу тебя! – Ешь немытого, ты меньше, – невозмутимо отозвался Диоген. – Знаешь, в чем твоя ошибка? Ты слишком талантлив в этом деле. Невозможно прикидываться дураком так долго. А значит… – И волю лови, – легко заключил автоматон, берясь манипуляторами за спичечную коробку. – Камень – не мак. Сэнди поспешно отняла у него спички и от греха подальше убрала подальше саквояж. – Вот чего я не пойму, мистер Лайвстоун. – Она ловко зажгла огонь и взялась за чайник. – Вы же знаете, что Дигги безумен, точно Шляпник. Но все равно пытаетесь сделать вид, будто он что-то скрывает. Лэйд фыркнул. – Он вовсе не безумен! Он разыгрывает нас. Поверь, внутри у этой старой железяки больше мозгов, чем у сэра Исаака Ньютона. Он нарочно валяет дурака, чтобы сойти за недалекого увальня. Но я слежу за ним – и он это знает. – Два дня назад он трогательно пытался накормить дохлую муху жевательным табаком. – Я заметил. – А в понедельник драил гречишным медом дверные ручки. – И еще сломал мой лучший зонт, пытаясь, по всей видимости, сделать его достаточно маленьким, чтоб умещался в кармане. – Ну вот! – Сэнди торжествующе взглянула на Лэйда. – Он не способен понимать, что делает. Разве это не признак отсутствия разума? Лэйд улыбнулся, наблюдая за тем, как она хлопочет у плиты. В маленькой фигуре мисс Прайс не было и сотой доли той силы, что заключалась в механической кухне, однако с любой работой она справлялась удивительно быстро, и неважно, что это было, – квартальная налоговая декларация или чайник с чаем. Волосы у нее были удивительного цвета, того, который все еще встречается в полях Норфолка и Линкольншира в конце июля, но который почти невозможно встретить в Полинезии. Они напоминали ему золотистую рожь или пшеницу – спелую, пышную, юную, жадно впитывающую в себя солнце, распространяющую упоительный запах свежей карамели. Иногда Лэйд нарочно проходил мимо Сэнди лишний раз, уверяя себя в том, что ему нужно проверить пакеты с содой, только для того, чтобы ощутить это. Сама Сэнди не испытывала теплых чувств к своим волосам, находя их удивительно непослушными и докучливыми в жарком тропическом климате. По меньшей мере три раза в неделю она угрожала им парикмахерской, тем более что в моде на континенте, как говорили, короткие прически, введенные Эллен Терри и Сарой Бернар. Сэнди требовалась прорва шпилек, чтобы уложить волосы в форму, которая отвечала нормам приличия в маленьком уголке мироздания под названием Хукахука. Но, обладая неукротимой тягой к свободе, они неизменно исторгали из себя все шпильки без остатка, пытаясь вернуться к пышным первозданным формам. – Многие ученые джентльмены бьются над тем, что такое разум, мисс Прайс, – заметил Лэйд поучительным тоном, – и многие совершают одну и ту же ошибку, отчего-то полагая себя мерилом всей разумности во Вселенной. Как знать – может, этот заварочный чайник, что у вас в руках, стократ умнее нас обоих? Мы лишены возможности судить об этом. Так не будем же делать ошибок, которые в свое время совершил старикашка Кант! Чайник в руках Сэнди на миг замер. – Где это вы слышали о Канте? Лэйд стиснул зубы. Еще один признак подступающей старости – он становится непростительно небрежен в мелочах. Откуда мелкому лавочнику, знающему лишь сорта чая и сахара, разбираться в классической философии? – Кант? Я сказал Кант? Я имел в виду Ганта, мисс Прайс. Это старый пьяница-ирландец из Клифа. Вечно несет околесицу о смысле жизни и всем таком прочем… Неважно. Я лишь хотел сказать, что многие из тех, кто ищут разум, на самом деле сущие дураки, поскольку ни черта о разуме не знают. Сэнди приподняла пшеничную бровь. – Вот как? Никогда бы не подумала, что вы имеете склонность философствовать. – Все старые лавочники – в глубине души убежденные философы, мисс Прайс. Да и как не сделаться философом, целыми днями размышляя о том, отчего консервы из индюшки в этом сезоне идут охотнее телячьих?.. Нет, главное свойство разума не в умении заваривать чай. О нет. – А в чем же? – В сомнении, – убежденно ответил Лэйд. – Сомнение – это первейшее свойство всякого разума. Будь он хоть толику разумен – неизменно будет сомневаться: в себе самом, в окружающем его мире, в чувствах, в законах логики, да хоть бы и в погоде… Наверно, поэтому меня так раздражают люди, которые ни в чем и никогда не сомневаются. Сэнди улыбнулась, машинально пытаясь вернуть выбившийся из прически локон. Никчемная попытка – по полу зазвенело несколько шпилек. Укротить волосы мисс Прайс было сродни попытке укротить свободолюбивого узника замка Иф. – Что ж, если когда-нибудь решите бросить торговлю и сделаться философом, можете рассчитывать на мою поддержку, – нарочито весело произнесла она. – Мы наконец изгоним отсюда кислый уксусный дух и оборудуем настоящий кабинет, где вы сможете сочинять книги, предаваться глубокомысленным спорам о природе сущего – или чем там еще занимаются философы? Для Дигги мы найдем парик поприличнее: слуге философа непозволительно выглядеть подобным образом. Ну а я… – Вы никогда не хотели покинуть остров, Сэнди? Лэйд едва не прикусил язык, до того неожиданно этот вопрос вырвался наружу. Сэнди Прайс немного напряглась – он видел это по ее спине. – Я… Отчего вы спрашиваете? – Праздный вопрос, рожденный бездельем, – проворчал он, – извините. Просто подумалось… Мир ведь так велик, а вы так молоды. Неужели вас никогда не подмывало бросить старикашку Чабба с его пыльными гроссбухами – и устремиться куда-нибудь вперед на крыльях ветра, как перелетной птахе? Европа, Азия, обе Америки, Африка… Сложно представить, сколько всего там, за линией горизонта. Сэнди неуверенно взглянула на него, словно пытаясь понять, всерьез ли он это. – Я родилась в Новом Бангоре, сэр. – Знаю. Но ты британская подданная и, надо думать, пользуешься правом свободного перемещения. Никогда не хотелось вернуться в славный Туманный Альбион, родину досточтимых предков? Посетить Новый Свет? Совершить путешествие по миру? Сэнди поежилась, словно уже почувствовала наступление холодных сумерек. Дитя острова, она не могла и помыслить о том, чтобы оторваться от его материнской туши. Даже если бы увидела его в том свете, в котором видел он сам, – древним чудовищем, находящим удовольствие в том, чтобы пожирать чужой разум. – Я читаю газеты, – вздохнула она, – те же самые, что вы сами. Уж я-то знаю, что в конце девятнадцатого века мир – весьма хлопотное и опасное место. Все эти войны, революции, мятежи, аварии… Знаете, в этом отношении мне куда спокойнее в Новом Бангоре. Лэйд кивнул, принимая ее слова. – Потому что это самый спокойный остров из всех островов в Тихом океане. Здесь никогда ничего не происходит. – Да, – улыбнулась она, – именно так. * * * – Мыши! – Саливан треснул ладонью по столу так, что подпрыгнули соусники. – Чертово полчище огромных мышей! Даже не представляю, сколько лет это гнездо зрело в Мэнфорд-хаусе, подкармливаемое миссис Гаррисон, но когда мы с Чаббом вторглись в их логово, началось что-то невообразимое! – Мыши? – Макензи приподнял бровь. – Вы это всерьез? – А то нет! Тысячи, тысячи мышей! Они бросились на нас с мистером Лайвстоуном точно океанская волна! До сих пор дрожь берет. – Что ж, это объясняет, отчего вы с мистером Лайвстоуном выглядите точно парочка подгулявших котов на утро. Но мыши!.. В послеобеденный час «Глупая Утка» никогда не могла похвастать большим количеством посетителей, так что Макензи не составляло труда выделить Саливану отдельный стол. Эйф, сняв свой форменный шлем, с наслаждением хлебал холодный тыквенный иа отэ [30] – в «Глупой Утке» его готовили особенно хорошо, пусть и на европейский манер, со сливочным соусом вместо кокосового молока. – Ну, если они надеялись смять нас числом, то здорово просчитались, – ухмыльнулся Саливан. – Видели бы вы, какую трепку мы с Чаббом им задали! Дрались как львы! Даже я под конец выдохся. Лэйд вяло ковырял в тарелке. То ли кухарка Макензи была не в духе, но в тушеной курице по-полинезийски оказалось до черта тмина, из-за чего каждый кусок сушил горло. Ему оставалось лишь порадоваться за Саливана: судя по аппетиту, тот пребывал в самом добром состоянии духа. – А что миссис Гаррисон? Эйф помрачнел. – Погибла, как мы и опасались. Все трое – она, камеристка и садовник. – Но мыши… – Нет, мыши тут не при чем. Проклятый камин. Чем заботиться о саде, ей стоило бы нанять хорошего трубочиста… Угарный газ. Так всегда бывает, если забываешь про дымоход. Боюсь, к тому моменту, когда мы с мистером Лайвстоуном прибыли в Мэнфорд-хаус, все они были давно мертвы. Макензи зло дернул себя за бакенбарду. – Печеная скумбрия! – выругался он. – Не могу сказать, что миссис Гаррисон была завсегдатаем «Утки», но мне, как доброму христианину, чертовски ее жаль. Она была славной леди и никому не желала зла. «Да, – подумал Лэйд, вяло подбирая коркой хлеба подливку. – Кроме тех случаев, когда пускала в ход стрихнин». – Между прочим, мыши не такие уж безобидные создания, как принято считать, – заметил он, поглядывая украдкой на Саливана, – они переносят мышиную лихорадку, тиф и… вообще… Но на загоревшем лице Эйфа не мелькнуло и тени понимания. – Меня ребята в участке уже на смех подняли, – он по-юношески беззаботно улыбнулся. – Констебль Саливан, гроза домашних мышей… Стыдно кому сказать. Лэйд отодвинул от себя тарелку и сполоснул усы в пивной кружке. Может, полинезийская кухня и не была гвоздем в «Глупой Утке», но уж индийский светлый эль здесь, хвала Богу, варить еще не разучились. Без сомнения, его напарник забыл все, что видел ночью. Так, словно это было смутным кошмаром, дарованным влажной тропической ночью. Крошечные человечки с оружием в руках, изувеченные мертвые тела в гостиной, бесшумный локомобиль Канцелярии… Левиафан проявил милосердие, чтобы Эйф не мучил свой разум. Игрушкам не полагается помнить о том, во что они играли вчера. Лэйд вдруг обнаружил, что размышляет об этом чисто машинально, точно эта мысль – всего лишь картонный свиток с хитро прокомпостированными отверстиями, сродни тем, что проигрываются в голове у автоматонов, аккуратно надеваясь на соответствующие шпеньки. На самом деле его ум все это время занимало что-то иное, неявное, смутное, само полускрытое тревожными воспоминаниями прошедшей ночи. Что-то, что он увидел ночью, не давало ему покоя. Ни утром, когда он болтал с Сэнди, пытаясь заодно навести порядок на полках, ни в полдень, когда он отправился обедать в «Глупую Утку». Что-то связанное с Мэнфорд-хаусом, какой-то странной его чертой, которая словно бы бросилась сразу в глаза, а потом поспешно затушевалась… – …Не стану говорить вам, как его звали, потому как дал слово джентльмена, скажу только, что прибыл он семь лет назад и был истинным британским баронетом. Это так же точно, как то, что звать меня Оллис Макензи и я истинный сын своей маменьки, да срази старую каргу подагра. Оказывается, поглощенный смутными мыслями пополам с индийским светлым элем, Лэйд и не заметил, как Макензи принялся за одну из своих историй. Из тех зловещих, скверно рассказанных и крайне путанных историй, которыми он обычно мучил членов Треста в дни заседаний. – Он прибыл на остров в надежде поправить свои дела, как и многие кругом. Знаете, в Старом Свете постоянно болтают о залежах гуано, о копре, которая сама падает в руки, стоит лишь приложиться покрепче лбом о ближайшую пальму, о чудесных жемчужинах и всяком таком… – В Старом Свете до сих пор считают, что мы ходим тут в набедренных повязках, почти позабыв человеческий язык, а со всех сторон нас денно и нощно окружают полчища кровожадных дикарей, – улыбнулся Саливан. – И не говорите, мне самому пришлось наслушаться этого в свое время. Домоседам из Туманного Альбиона вся Полинезия видится чем-то сродни Центральной Африки. Макензи пожевал кончик седого уса. Раз начав рассказывать, отвлекаться от истории он считал дурным тоном. – У него было с собой что-то около сотни фунтов, у этого баронета. Вполне недурной капитал, чтоб открыть свое дело, если иметь на плечах голову. Мог бы заработать состояние, продавая уголь в Хенкон [31] или сбывая скобяные товары Ост-Индской компании вместе со Скаром Торвальдсоном. Но баронету, видать, денежки карман жгли. Впутался в какую-то мутную авантюру с серебряными рудниками на паях, ну и готово – через полгода остался без пенни на табак. – Рудники Грэнта? – осведомился Саливан, с удовольствием принимаясь за тарелку поэ [32] , которую Макензи предусмотрительно поставил рядом. – Надо быть дураком, чтобы вложить в это дело хотя бы медную пуговицу. Полли уже год отказываются работать на тех рудниках. Говорят, там святилище Танивхе и его акулоподобных тварей. – Дикарские предрассудки, – поморщился Макензи, – но если уж в головы полли что-то попало, не выбьешь и веслом. Головы у них что кокосовые орехи. – Значит, ваш приятель прогорел? – Не приятель он мне. Просто… слышал. Значит, оказался он на мели, да. Денег нет, акций нет, всех активов – британская спесь да старый носовой платок. И еще поди разбери, что из этого дороже… Дело швах, как вы понимаете. Новый Бангор – солнечный остров, но он не очень-то жалует чужаков, особенно без гроша в кармане. Тут-то и нашептал ему кто-то, что есть один способ заполучить пару монет, коль уж жизнь скрутила в бараний рог, – Макензи понизил голос, – занять у одного из Девяти. Саливан фыркнул. – Опять ваши кроссарианские истории, Оллис! – нарочито небрежным тоном заметил он. – Мне следовало догадаться. Вам ли не знать, что все это выдумка и ерунда. Скажите, Чабб? Макензи насупился. Его суеверная, как у всех шотландцев, душа жить не могла без зловещих тайн, многозначительных умолчаний и всего того, что обретается в тени англиканской церкви с кельтских времен. Может, он и не был истовым кроссарианцем, но, столкнувшись с Девятью Неведомыми, таинственными губернаторами Нового Бангора, быстро научился их уважать. Многие за столом так внимательно уставились на Лэйда, что сохранять молчание сделалось невозможным. – Что до меня, я всегда считал себя убежденным пресвитерианцем, – сдержанно заметил он, – и старикашке Моисею, давно вышедшему на пенсию, придется заново взяться за свой посох, чтобы переубедить меня хоть в чем-либо. Однако не могу не заметить, что многие вещи, которые говорят про Девятерых… кхм… не лишены смысла. Черт возьми, мне кажется, если тряхнуть за шиворот всех посетителей «Глупой Утки», по меньше мере у трети из них высыплются из-за пазухи амулеты Брейрбрука. А полли – те и вовсе поголовно чтят своего Танивхе… Кажется, ему удалось проскочить меж двух огней – и Макензи, и Саливан уважительно кивнули. В глубине души Лэйд сам едва ли мог сказать, что чувствует по отношению к Девятерым и их пастве. По своей природе кроссарианство, несомненно, относилось к тем синкретическим культам, которые так хорошо приживаются на плодородных землях Полинезии, охотно впитывая как стылые христианские догмы различных конфессий, так и варварские элементы полинезийских верований с их табу и тягой к сложным ритуалам. Примитивная по своему устройству полинезийская религия с ее жуткими кальмароголовыми богами, столкнувшись со старым добрым христианством и сонмом библейских демонов, породила жуткие всходы, даже не снившиеся оголтелым англиканским миссионерам. Иногда Лэйду казалось, что кроссарианство представляет собой смешение раннехристианских культов, теургии [33] , каббалы [34] и средневековой гоэтии [35] . Возможно, когда-то оно представляло из себя нечто эклектичное и вполне безобидное. Пока Левиафан со свойственной ему дьявольской изобретательностью не вдохнул в это жизнь. – Короче говоря, кто-то надоумил баронета обратиться к Девяти Неведомым. А если точнее, – Макензи покосился в сторону, будто подозревал, что кто-то в «Глупой Утке» мог его подслушивать, – к его сиятельству Мортлэйку. – К Князю Цепей? – невольно удивился Лэйд. – Скажите пожалуйста. А отчего не к Монзессеру, покровителю торговцев и менял? Ну или к Почтенному Коронзону, раз уж на то пошло? Макензи кисло улыбнулся. – Принято считать, что Мортлэйк символизирует долг и честь. Надо думать, для баронета это было не пустым звуком. Может, воспринял все как шутку, а может, и в самом деле отчаялся сверх меры. Словом, как-то ночью он сделал все, что полагается: вырыл на пороге дома ямку, наполнил ее кровью из рассеченной руки, добавил цветок ангрекума, ржавую иглу, каплю чернил, мертвого воробья… – Избавьте нас от деталей, – пробормотал Саливан, зачерпывая ложечкой десерт, – по крайней мере, до тех пор, пока я не закончу есть. – Утром, едва не выпрыгивая из кальсон, он бросился проверять ямку и обнаружил там, – Макензи выразительно обвел взглядом сидящих за столом, – хотите верьте, хотите нет – пять золотых гиней старой британской чеканки. Из тех, знаете, которые были выпущены для английской армии герцога Веллингтона на Пиренеях [36] . – Вздор! – вырвалось у Скара Торвальдсона. – Признайте, дружище, вы заливаете через край. Мы все снисходительно смотрим на кроссарианские штучки, но чтобы вот так… Тощий Макензи выпрямился за столом, высоко подняв острый подбородок. Ни дать ни взять готовился принести клятву в Палате пэров. – Через пару дней я видел его теми самыми глазами, которые есть урожденная собственностьОллиса Макензи. Приодевшегося, набриолиненного, в арендованном локомобиле! – Что-то мне подсказывает, что этот ваш баронет неверно понял суть кроссарианства, – вздохнул Лэйд. – Едва ли Князь Цепей одобряет роскошь и мотовство – особенно за его счет. – Наверно, он, как и наш Эйф, полагал, что Девять Неведомых – миф и чепуха, ну а монеты взялись откуда-то сами собой. Или, может, их нарочно подкинул какой-нибудь меценатствующий шутник. Как бы то ни было, весь следующий месяц он пускал пыль в глаза. Столовался исключительно в Редруфе, и не где-нибудь, а в роскошной «Эгерии», завел ложу в театре, оставлял не меньше чем по пять шиллингов за карточным столом. Умные люди намекнули ему, что раз уж он воспользовался расположением губернатора Мортлэйка, стоит через месяц положить в ямку не меньше того, что он из нее взял. А лучше бы и больше. Но эти баронеты – чертовски упрямый народ. Самоуверенные выскочки все до одного. А потом все и началось. Макензи оторвался от рассказа, чтоб прикрикнуть на трактирного автоматона: тот едва не перевернул столик, пытаясь убрать с него пустую посуду. Лэйд не стал его торопить, все равно историю он слушал рассеянно, не вникая в детали. Беспокойно зудевшая мысль отдалилась еще больше, извивалась, как угорь в глубоком пруду. Теперь нечего и думать было поймать ее… – Сперва у него остановились все часы в доме, – Макензи понизил голос и склонился над столом, едва не угодив бородой в пивную кружку. – Потом сбежал кот. Это все, конечно, были знаки, только он не обращал на них внимания. Загодя купил себе билет первого класса в Мельбурн. Потом у него совершенно пропал сон. Соседи говорили, каждую ночь видели его, бесцельно бродящего по дому со свечой в руках. Он сделался бледен и беспокоен, вздрагивал от каждого шороха. Где бы он ни находился, ему все мерещился звон цепей… До тех пор, пока однажды он… попросту не исчез. Растворился в воздухе. Пропал. Фьють! – Сел на корабль и сбежал, – Скар Торвальдсон пожал могучими плечами, – сейчас уже, поди, играет в баккару где-то в Мельбурне. – Нет, – Макензи улыбнулся, что обычно редко с ним бывало весьма редко, – корабль ушел без него, это я знаю наверняка. Его вообще больше никто не видел на острове. – Тоже не самая странная история. Если хотите знать, каждый год в Новом Бангоре пропадает не меньше дюжины человек. И это не считая тех, что случайно заходят в Скрэпси. Тех, кто пропадает в Скрэпси, уже сам Святой Петр не сыщет… – Да, возможно, он просто пропал, – с неожиданной легкостью согласился Макензи, – утонул, бросившись с причала в Клифе. Сиганул под демонический поезд. Вознесся святым духом в воздух… Только вот что. Через полгода новые жильцы наводили порядок в брошенном им доме. И, как вы думаете, что они нашли в цветочной вазе в гостиной? – Ну? – Ногти, – с удовольствием произнес Макензи, – двадцать цельных человеческих ногтей, все чистенькие, как фисташки, подрезанные и без капли крови. Прямо как у баронета. Тот тоже холил свои ногти, прямо страсть как их любил. Саливан нахмурился. – Ну и что это, черт возьми, должно обозначать? Хозяин «Глупой Утки» не удержался от торжествующей усмешки. – Сами и думайте! А еще советую вам на будущее не злословить по отношению к Девятерым, да и об их пастве отзываться попочтительнее. Не обязательно быть кроссарианцем, вот что, но иметь необходимое уважение нужно, будь ты хоть баронет, хоть садовник, хоть сам архиепископ! Вот как я считаю. Лэйд внезапно ощутил укол, острый, будто в пиве у него оказалась рыбья кость. Садовник! Эта мысль была похожа на трепещущего мокрого морского угря, которого ты хватаешь на рыбалке голыми руками, если рядом нет садка. Неожиданная, тревожная мысль. Он вдруг как наяву увидел грузную мужскую фигуру, лежащую в прихожей Мэнфорд-хауса в свете полицейского фонаря. Раны на ней отличались от тех аккуратных ран, что были нанесены швейными иглами и бритвенными лезвиями в руках маленьких садистов: это были укусы. Беспорядочные и жуткие, вроде тех, что оставляет остервеневший хищник, пирующий в свое удовольствие. Эти следы никак не могли оставить брауни. У тех зубки как у мышей, а из тела несчастного кто-то вырвал целые куски мяса. Там потрудилось дикое животное или… Лэйд сжал кружку в пальцах, чтоб не выказать охватившего его напряжения. Искать тело, конечно же, поздно. Его уже успели забрать крысы из Канцелярии, как забрали все прочие тела, сваленные беспорядочными грудами в раскладных сетчатых ящиках. А то, что оказалось в мертвенной холодной тени Канцелярии, уже никогда не увидит солнечный свет. Он вдруг с безжалостной отчетливостью вспомнил и прочие признаки, мозолившие ему глаз, как только он переступил порог Мэнфорд-хауса. Тогда он предпочел не обращать на них внимания, готовясь к очередной схватке с Ним, к очередному раунду бесконечной и страшной игры с хозяином острова, не оценил, пропустил мимо себя… Кто-то смазал воском дверные замки, чтоб те не скрипели. Служанки никогда не пользуются воском, со временем он засыхает и отваливается, пачкая все вокруг. С другой стороны, воск – излюбленное оружие ночных взломщиков, хорошо известное Саливану. Кто-то потушил газовые фонари той ночью перед домом. Тогда это тоже показалось ему незначительным – он еще не знал, с кем ему предстоит столкнуться внутри. Маленькие брауни, без сомнения, были очень проворны и изобретательны, но едва ли кто-то из них мог покинуть родной дом, не говоря уже о том, чтобы взобраться на фонарный столб. Это для них чересчур. Они действовали не одни. Вот что ему нужно было понять сразу же, вместо того чтобы перебирать бесполезные амулеты. У маленьких ублюдков был сообщник. Который, с одной стороны, был достаточно опытен и хладнокровен, чтобы подготовить всю операцию, с другой… Лэйд заколебался. С другой – действовал как безумный дикий зверь. Фаршированный сом! Ему захотелось изо всех сил треснуть пивной кружкой по столу. «Ты становишься стар, Лэйд Лайвстоун, – с неудовольствием подумал он. – Как те тигры из лондонского зоопарка, которыми ты любовался в детстве. Со стороны они походят на грозных хищников, раскрашенных зловещими полосами, истая гроза джунглей, даже смотреть жутко. Но стоит побороть страх и приблизиться к клетке – становится очевидно, что они уже не представляют опасности. Потертые, покрытые свалявшейся шерстью, с затупившимися когтями, много лет не рвавшими добычи, они лениво дремлют на солнышке, пока в один прекрасный день не издыхают, отправляясь туда, куда отправляют мертвых лошадей, чтоб сделать из них клей, мыло и костную муку… Такая участь ждет и тебя, Чабб, если ты позволишь Ему поймать себя на невнимательности». – Ах ты ж дьявол! – возглас Макензи заставил его вздрогнуть. – Что такое? Автоматон опять буянит? – Уж лучше бы автоматон! Полюбуйтесь, джентльмены, кто держит сюда путь! Провалиться мне на этом самом месте и лететь до родной Шотландии вверх тормашками, если это не Капитан собственной персоной, желающий пришвартоваться к «Глупой Утке»! Вот уж точно говорят: если день не задался с самого начала – не жди заката… – Сегодня он вроде смирный, – осторожно заметил Саливан, все же рефлекторно положив руку на оголовье дубинки. – По крайней мере, проблем из-за него в Хукахука обычно нет. Макензи скривился. – Смирный он или нет, он китобой! Знаете, что это значит? – От него чертовски разит ворванью? – предположил констебль, все еще немного раздосадованный из-за истории Олли. – И лучше не сидеть с ним на одной скамье, чтоб не уколоться ненароком. – Это значит, я лишусь половины своих клиентов за неделю! – вспылил Макензи. – Полюбуйтесь, все на улице уже шевелят носами, будто посреди Хейвуд-стрит опрокинулся фургон с живодерни, полный несвежей конины! – Думаю, он просто выпьет кружку пива и пойдет своей дорогой. Но если вы хотите… Саливан начал подниматься из-за стола, но Макензи поспешно положил руку на его обтянутое формой плечо. – Не стоит, Эйф. Пусть этим займется кто-то другой. Чабб, старина, не подсобите ли мне? Лэйд безразлично разглядывал приближающегося Капитана. Того немного крутило, точно передвигался он не по разогретой солнцем полуденной улице, а по палубе корабля в шторм. Но курс его Макензи, без сомнения, рассчитал верно: двигался он в сторону «Глупой Утки». – Какой помощи вы ждете от меня, Олли? – искренне удивился он. Макензи дернул себя за бороду. – Вы один из немногих, способных изъясняться на языке китобоев. По крайней мере, у вас больше шансов столковаться с этим отродьем, чем у любого из нас. Просто попросите его обойти «Утку» стороной, а? А я уж постараюсь выставить вам за счет заведения три пинты лучшего пенного. Лэйду не хотелось пива. Хотелось вернуться в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», взять для виду номер «Эдинбургского обозрения» и провести остаток дня в дреме, переваривая обед вкупе с тяжелыми мыслями, которые отказывались теперь покидать голову. И чтоб не звонил колокольчик в лавке, чтоб до самого вечера были слышны лишь шаги Диогена да легкий шелест страниц книги в руках Сэнди… – Без проблем, старина, – сказал он вслух, – буду рад оказать вам эту услугу. * * * Никто не знал, как звали Капитана на самом деле. Подобно остальным китобоям, со временем он потерял почти все, что составляло его человеческую личность, и, надо думать, потеря имени была не самой болезненной. Кажется, Капитаном его когда-то прозвал доктор Фарлоу – в честь капитана Ахава [37] , разумеется, – и хоть шутка не была очень остроумной, прозвище прилипло, как прилипает иногда клок тины к ноге ныряльщика. Капитан брел по Хейвуд-стрит медленно, подволакивая ногу и напряженно всматриваясь в обочины дороги. Так, как если бы искал нечто крайне важное, что случайно обронил и еще не отчаялся найти. В некотором смысле так оно и было. Но выделяла его не походка. Несмотря на удушливую жару, Капитан был облачен по своей привычке в глухой плотный плащ, выгоревший настолько, что цветом мало отличался от уличной пыли. Что же до запаха… Лэйду оставалось лишь поблагодарить судьбу, что за несколько лет торговли в бакалейной лавке его обоняние заметно сдало и могло справиться с обществом Капитана – по крайней мере, несколько минут. – Kia ora [38] ! – Он улыбнулся, хоть и не был уверен, что для собеседника человеческая улыбка сохранила хотя бы толику своего значения. – Жаркий денек, а? Говорят, к ночи опять ударит холод. Капитан не ответил. Он и по самому Лэйду-то мазнул взглядом как по досадливому, но, в сущности, не представляющему собой особой сложности препятствию. Последнее было справедливо: мало кто горел стать препятствием на пути китобоя. «Забавно, до чего человек склонен испытывать страх перед тем, что не в силах понять, – подумал Лэйд, размышляя, как привлечь к себе внимание. – Случайно забредший в Скрэпси джентльмен через минуту лишится бумажника и часов, а через пять, скорее всего, и жизни, но даже там местные головорезы ни за что не тронут китобоя. И не потому, что брать с них нечего, за исключением обносков. Потому что не понимают. А чего не понимают, того боятся». Сильнее, чем мочой и грязью, от Капитана несло прогорклым запахом тухлятины, столь мощным, что делалось не по себе даже на расстоянии в несколько футов. Так паршиво не пахло, кажется, даже в Мэнфорд-хаусе, каждая щель которого была набита разлагающейся пищей. Ворвань. Китовый жир. Говорят, лунными ночами эти безумцы собираются вокруг туши выброшенного на берег кита, медленно гниющего в прибое, истекающего желтоватым жиром из многочисленных прорех в шкуре, сбрасывают свои лохмотья и… Впрочем, о некоторых вещах не любили болтать даже в Тресте. – Я говорю, жаркий денек, – повторил Лэйд, заступая Капитану дорогу, – и, кажется, будет еще жарче. Представьте себе, с утра барометр скакнул на сорок пунктов! Капитан наконец остановился и взглянул на него. Взгляд китобоя – не самая приятная штука, во всем Новом Бангоре Лэйд знал лишь несколько человек, способных вынести его без ущерба для душевного здоровья и пищеварения. Про некоторых людей говорят, что их взгляд подобен хирургическому ланцету, вскрывающему оболочку и обнажающему душу. Взгляд китобоев был иного свойства. Он словно вкручивался в то, чего касался. – Величественнейший из божьих тварей, плывет иль дремлет он в глуби подводной, подобен острову плавучему. Вдыхая, моря воды он втягивает грудью, чтобы затем их к небесам извергнуть… Голос у Капитана был сухой и скрипучий, как выдубленный ветрами корабельный шкот [39] , но по-своему звучный. – Джон Мильтон, «Утерянный рай», книга первая, – кивнул Лэйд. – Многие ваши священные тексты я знаю наизусть. Вот что, пока вы, чего доброго, не принялись декламировать мистера Мелвилла на всю Хейвуд-стрит, давайте прогуляемся пару кварталов, и я ссужу вам десять пенсов, чтоб вы могли промочить глотку в этот жаркий день! Капитан молча уставился на Лэйда. Но не как человек, пытающийся осознать смысл сказанного. Скорее как человек, задумчиво вслушивающийся в шелест океанского бриза – монотонный, бессмысленный, но по-своему мелодичный. Глаза у него были не стариковские, выгоревшие, а беспокойные, темно-нефритовые, горящие то тускнеющим, то вдруг вспыхивающим морским огнем. Глаза человека, которому суждено увидеть куда более страшные и неведомые глубины, чем самому выносливому из ныряльщиков за жемчугом. «Может, он вовсе не стар, – подумал Лэйд, невольно напрягаясь под этим взглядом. – Может, ему лет сорок или немногим больше. Черт, даже по каменной физиономии Макензи можно сказать больше, чем по этой выдубленной доске!» – Я нашел это сегодня утром в Лонг-Джоне, – неподвижные губы Капитана вдруг запрыгали не в такт словам, как у эпилептика, – на углу Ретклиф-стрит и Третьей авеню. Я нашел это утром. Вот как. Нашел утром. Полюбуйтесь. Он протянул Лэйду кулак, крепко сжатый из белых и твердых, как плавник [40] , пальцев, вынуждая того подставить ладонь. Лэйд сделал это без особой охоты: никогда не знаешь, какую дрянь сунет тебе под нос китобой. Дохлую белку, или гнилое яблоко, или Бог весть еще какую дрянь из числа тех, что они подбирают на улицах в своих бесконечных и бессмысленных странствиях… Но это была не дохлая белка. Капитан высыпал на его ладонь горсть битого стекла. – Что это? – Осколки окна со склада «Трэнсом и сыновья». Выбило ветром нынешней ночью. – Полагаю, оно влетит мистеру Трэнсому и его отпрыскам по меньшей мере в два шиллинга, – заметил Лэйд. – Не так-то просто в Лонг-Джоне найти хорошего стекольщика. Капитан досадливо клацнул зубами. Удивительно, сколь много он их сберег – при таком-то образе жизни… – Посмотрите на форму! На форму! – Самые обычные осколки, как по мне… – Это знак! Я час ползал по мостовой, собирая их. Да, это знак! Знак! – Вот как? – Были и другие! Тень от шпиля церкви Святого Лаврентия ровно в одиннадцать коснулась ограды лавки часовщика! Качурка [41] , пролетавшая над парком, крикнула ровно пять раз. Лужа в брусчатке перед домом мистера Коуфа похожа формой на букву «С». Маленькая девочка в Шипси, играя с подругами, случайно произнесла «Ини тини майни мо» вместо «Ини мини» [42] . Вам нужны еще знаки? – Нет, – вздохнул Лэйд, с облегчением возвращая китобою горсть битого стекла, – думаю, этих вполне достаточно. И о чем они вам говорят? Капитан осклабился, пряча свои сокровища. Его глаза заблестели, и этот блеск был похож на фосфоресцирующее свечение морской волны. – Он беспокоится, Тигр. Он проснулся и беспокоится. Лэйд ощутил в горле едкий кислый привкус – послеобеденная изжога спешила напомнить о себе. «Нет, – подумал он, – курица в самом деле была жирной, и чертовски много тмина, но она здесь ни при чем. Есть люди, которым нельзя лгать, – постоянным покупателям и самому себе. Он назвал тебя Тигром, Лэйд. Не мистером Лайвстоуном. Не Чаббом. Тигром. Тебя уже давно не называли этим прозвищем…» – Левиафан беспокоится? – спросил он, безотчетно понизив голос до шепота. – Ты это имеешь в виду? Капитан вздрогнул, как от удара гальваническим током. – И какой бы еще предмет ни очутился в хаосе пасти этого чудовища, – забормотал он, прикрыв глаза, – будь то зверь, корабль или камень, мгновенно исчезает он в его огромной зловонной глотке и гибнет в черной бездне его брюха… – Плутарх, «Моралии». – Лэйд подавил желание тряхнуть китобоя за ветхий ворот его плаща. – Я знаю. Что ты имел в виду, когда сказал, что Он беспокоится? Он зол? Он тревожен? Где-то за спиной Лэйда скрипнула дверь «Глупой Утки» и раздался плеск – это автоматон Макензи отправил в сточную канаву свежие помои. Крякнул где-то вдалеке изношенным клаксоном локомобиль. Легкий порыв ветра лениво качнул вывеску «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона. Обычные для полуденного Хукахука звуки, не более зловещие, чем крики утренних чаек, залетавших из Клифа, чтобы порыться в отбросах. Но Капитан задрожал так, будто это была канонада, обрушившаяся на остров. Он рухнул на колени и, прежде чем Лэйд успел что-то сделать, распахнул на груди свою ветхую хламиду. Под выцветшими лохмотьями скрывалось вполне обычное человеческое тело, разве что истощенное сверх всякого предела – грудная клетка выглядела несуразно большой на фоне втянувшегося живота, ребра торчали наособицу. Но Лэйда замутило не от этого и, уж конечно, не от вида обнаженного капитанского естества. Тело китобоя было истыкано по меньшей мере двумя дюжинами игл. Это были самые разнообразные иглы, обычно не более дюйма-двух в длину. Бронзовые, изящно выточенные умелым ремесленником. Грубые костяные, покрытые едва видимыми вырезанными узорами. Деревянные, обмотанные пучками разноцветных ниток и птичьими перьями… Капитан судорожно впился в некоторые из них и, прежде чем Лэйд успел хотя бы отвернуться, всадил их еще глубже в плоть. Пароксизм боли был столь силен, что тело китобоя выгнулось дугой, однако не упало. Больше всего Лэйда удивило то, что из многочисленных ран не выступила кровь, лишь немного мутно-желтой сукровицы, похожей на ворвань. Капитан застонал сквозь зубы, но этот стон почему-то не казался звуком из числа тех, которые рефлекторно издает человек, ощущая боль. – Бросьте, – пробормотал Лэйд, ощущая ужасную неловкость, – только этого зрелища не хватает клиентам «Утки»… Никто в точности не знал, отчего китобои умерщвляют свою плоть столь варварским образом, как и того, отчего они не умирают, покрывшись с ног до головы язвами в сыром тропическом климате Нового Бангора. Поговаривали лишь, что количество шипов, которыми они себя пронзают, соответствует иерархии в их безумной и подчиненной столь же безумным правилам секте. Чем выше сан, тем большее количество ран они вынуждены наносить себе. Поговаривали и о том, что верховные адепты китобоев украшены таким количеством игл, что утратили способность самостоятельно передвигаться, превратившись в подобие подушечек для иголок. Так это или нет, Лэйд не смог бы сказать: китобои редко забредали в оживленные районы города вроде Миддлдэка. Чаще всего они ютились на окраинах Лонг-Джона, находя прибежища среди разрушенных складов, сделавшихся царством прибоя, или в Клифе, где домом им служили брошенные на мелководье остовы кораблей. Прежде чем Капитан запахнул свой плащ, Лэйд заметил, что каждая игла, пронзившая его плоть, была не совсем иглой. Это были гарпуны – миниатюрные подобия тех огромных копий, которыми рыбаки бьют в море китов. – Он беспокоится, – вдруг удивительно членораздельно произнес Капитан, вперив в лицо Лэйда свой блуждающий, похожий на океанскую бездну взгляд, обладающий способностью выворачивать душу наизнанку. – Его что-то беспокоит в последнее время. Быть может, его беспокоишь ты, Лэйд Лайвстоун, Тигр Нового Бангора. Изжога вдруг сделалась сильнее. Настолько, что Лэйд стиснул зубы. «Капитан плелся в Хукахука не для того, чтоб промочить глотку пивом из “Глупой Утки”, – вдруг понял он. – Он искал меня. Шел, как заплутавший корабль на отблеск маяка в облаках. Корабль, лишенный парусов и экипажа, обреченная до конца времен болтаться на волнах ореховая скорлупка. Он хотел меня предупредить. Наверно, мне надо поблагодарить его. Жаль, что китобои не понимают, что такое благодарность…» – Он зол на меня? Ему скучно? Он раздражен? Капитан прикрыл глаза, на миг даровав Лэйду облегчение. – Не знаю. Но в его беспокойстве – твой запах. Запах человека, который называет себя Лэйдом Лайвстоуном. – Я сделал что-то, что его уязвило? – требовательно спросил Лэйд. – Оскорбил? Позабавил? – Не знаю, – повторил Капитан устало, – никто не в силах читать Его волю. Мы можем лишь догадываться о ней, ловя обломки реальности, с которой он сталкивается, вылавливая невидимые следы на плоскостях мира… – Послушай, Капитан… – Береги мизинцы, Тигр. – Что? – Мне нужны следы. – Китобой мотнул тяжелой головой, сам похожий на загарпуненную касатку. – Мне надо искать… Пылинки на подоконнике. Трещины на камне. Скрип водопроводной трубы. Во всем сущем – Его голос, надо лишь уметь читать его. На небе сейчас три треугольных облака… Барометр поднялся на пятьдесят пунктов… К штанине мистера Пандза пристал лошадиный волос… Проститутка Иззи нынче ночью потеряла два пенса на танцах в Шипси… Поводя пьяным взглядом и тяжело кренясь на сторону, Капитан отшвартовался от Лэйда и устремился в обратный путь, вздымая уличную пыль полами своего плаща. Лавочнику ничего не оставалось, как пялиться ему вослед. Из окон «Глупой Утки» он должен был выглядеть по меньшей мере глупо, но сейчас Лэйд об этом не думал. «Кем ты был, Капитан? – мысленно спросил он, глядя в угловатую спину, пронзенную десятками невидимых шипов. – Кем ты был до того, как Левиафан, это чудовище, поглотил твой разум, навеки сделав своим рабом? Искателем истины, дерзнувшим постичь замыслы безумного божества? Запутавшимся в формулах сущего философом? Ученым, вознамерившимся найти ту точку в Южном полушарии, что искажает океан бытия? Просто несчастным гостем Нового Бангора, услышавшим зов и не нашедшим в себе силы противостоять ему?» Впрочем, отчего он решил, будто это наказание? Быть может, Капитан стал счастливейшим человеком в мире, причастившись тайн Левиафана? А эти тайны, вероятно, хранили в себе такие монументальные противоречия с привычным бытием, что навсегда разорвали швартовочные концы, удерживавшие человеческий рассудок на месте. Навек превратили его в блуждающую по бескрайнему океану песчинку. Капитан что-то бормотал, удаляясь. И хоть бормотал он нечленораздельно, не ища слушателя, Лэйд расслышал отдельные слова: «Кто может днесь его остановить?.. Он рвется в бой и кровию залитый, чтоб низкому обидчику отмстить… Не примет он пощады и защиты…» – Так к брегу по волнам несется кит подбитый, – закончил за него Лэйд, борясь с мучительной изжогой. – Эдмунд Спенсер, «Королева фей». * * * В «Глупую Утку» он так и не вернулся. Не хотелось вновь полировать кружкой столешницу в компании Торвальдсона и Макензи, слушать чужие истории. Хотелось, подобно старому псу, найти закуток попрохладнее, чтоб остудить там разгоряченную проклятым зноем голову и, может, хоть на час найти успокоение. Однако обрести ни то ни другое ему было не суждено. Пересекая Хейвуд-стрит и находясь в каких-нибудь двадцати футах [43] от двери в бакалейную лавку, он оказался перехвачен доктором Фарлоу. Энергичный и свежий, облаченный, несмотря на жару, в полный костюм, он улыбался всему миру и выглядел так, будто его лишь часом раньше распечатали из какой-то специальной коробки, пришедшей с фабрик Коппертауна. – Чабб! Как здорово, что я встретил вас. Я думал, вы обычно обедаете в «Утке». Сбежали? Ну и правильно. Напитки у старого шотландца обычно неплохи, но вот по части блюд, положа руку на сердце, все не так гладко. Чертовски много жира и специй! Хотите совет врача? Избегайте жира, он скверно действует на печень и желчь. Лучше побольше курите, это укрепляет легкие и держит в тонусе! – Да, я, пожалуй… – А еще лучше зайдите ко мне на чашечку кофе. Настоящий мадридский, первого сорта! Лэйд лучше всех знал цену «настоящего мадридского кофе первого сорта» – тот был куплен в его собственной лавке, – но заставил себя улыбнуться. Он сам охотнее сошелся бы в схватке с дюжиной брауни, вооруженных швейной машинкой и раскаленными щипцами для завивки волос, чем провел следующий час в обществе доктора Фарлоу, слушая его рассуждения, украшенные остроумными оборотами гуще, чем витрины Айронглоу – бантами. Доктор Фарлоу мог быть прекрасным собеседником – интеллигентным, начитанным, рассудительным, но, как и многие люди его профессии, часто попадал под гипноз собственного голоса. Если бы дело касалось его, он, не раздумывая, отказал бы Фарлоу. Но дело касалось Лэйда Лайвстоуна – прижимистого лавочника с Хейвуд-стрит, который мнит себя джентльменом и никогда не отказывается от дармового угощения, как и от возможности потрепать языком. «В сущности, мой костюм не изящнее, чем у Капитана, – подумал Лэйд. – Я тоже привык к нему так, что иногда почти не замечаю. Даже более того, иной раз он порывается самостоятельно действовать, даже не спрашивая меня. Господи, наверно, не за горами тот день, когда я проснусь в полной уверенности, что я действительно мистер Лэйд Лайвстоун по прозвищу Чабб!» – Ну, раз вы настаиваете… В аптеке Фарлоу было безлюдно, как и в бакалейной лавке, но здесь царил приятный дух, непохожий на тот сонм ароматов, что вытеснял из «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» весь воздух, замещая его запахами сухого гороха, чая, скипидара и специй. Кофе доктор Фарлоу варил очень умело, священнодействуя с печкой и бронзовой туркой так изящно, будто они были медицинскими инструментами. И выходило у него на самом деле недурно. Если бы при этом еще какая-то сила могла заставить Фарлоу молчать… – Немцы всегда были исключительными романтиками в медицине, – заметил Фарлоу, тщательно следя за кофейной пенкой. – Полагаю, это все Шиллер. Немцы склонны увлекаться им, не замечая, как этот слабовольный меланхолик с довольно посредственными представлениями о жизни непоправимо внушает им ложные представления об окружающем мире. Из-за того немецкие врачи все ужасно легкомысленны. Вместо того чтоб заниматься настоящим врачебным ремеслом, тяжелым и честным, как Листер и Бриджесс, они норовят вооружиться какой-нибудь фантазией, будто та заменит и скальпель, и клистирную трубку! Хотите ли знать, в прошлом месяце «Ланцет» напечатал одну забавную статью, по поводу которой в наших кругах уже ходит множество уморительных фельетонов. Вообразите себе, какой-то немец по имени Ринтхен якобы изобрел машинку, которая испускает невидимые лучи! – Вот как? – рассеянно поинтересовался Лэйд, втягивая густой кофейный аромат. – Что ж, если они излечивают немецкую чванливость, аппарат заслуживает права на существование… – Еще интереснее! Эти лучи должны просвечивать человеческое тело насквозь, выявляя сокрытые в нем болезни. Лучи, Чабб! Словно это какой-нибудь волшебный фонарь [44] ! Через каких-нибудь пять лет начнется новая эпоха человеческой жизни, славный двадцатый век, а немцы все ведут себя как инфантильные подростки. Впрочем, этот их Кильский канал, конечно, недурное техническое достижение, здесь я воздержусь от скепсиса… Доктор Фарлоу аккуратно разлил кофе по крошечным чашкам. Ловко у него это получалось, не поспоришь, даже элегантно. Едва ли толстые сильные пальцы Лэйда справились бы с такой тонкой работой. Вот перевязать бечевкой пакет или насыпать чаю – это пожалуйста… – Раз уж речь зашла про немцев, можете послать человека в мою лавку, – сказал он, с благодарностью принимая дымящуюся чашку. – У меня давно лежит бутыль славного киршвассера [45] . Думаю, если добавить по три капли в кофе, получится недурно. – Говорят, настой на черешневых косточках полезен для поджелудочной, – согласился Фарлоу. – Одну минуту, старина. – Заодно выпьем за упокой души несчастной леди Гаррисон… Бронзовая турка в руках Фарлоу внезапно издала тревожный звон, столкнувшись с углом печки. Непростительная оплошность для его ловких грациозных рук. – Что? Что вы хотите этим сказать, Чабб? Фарлоу уставился на Лэйда так, будто тот только что произнес нечто в высшей степени странное для любого врача мира, а может, даже и нелепое. Что-то вроде того, что козья шерсть превосходно лечит мигрень или смешанная с речной водой сажа помогает от подагры… – Я думаю, мы, как добрые пресвитерианцы, должны сопроводить душу леди Гаррисон молитвой и добрым словом, – осторожно произнес Лэйд, выбрав уместный обстоятельствам скорбный тон. – Разве не так это обычно делается? – Нет, стойте… Вы хотите сказать – она умерла? Как… Когда это случилось? Фарлоу выглядел изумленным. Он и был изумлен – настолько, что не обратил внимания на капли кофейной гущи, падающие на стерильно чистый аптечный стол, на котором он обычно изготовлял пилюли. Лэйд тоже был удивлен. Доктор Фарлоу, разумеется, заботился о своих клиентах, как и подобает человеку, имеющему свое дело в Миддлдэке. Но он не был похож на того, кто способен так близко к сердцу принять смерть старой затворницы, которая и из дому-то показывалась несколько раз в год. Может, миссис Гаррисон была его пациенткой? Впрочем, едва ли. Несмотря на возраст, она не производила впечатления болезненной, хоть и держалась тихо. И уж точно она не интересовалась патентованными пилюлями Питерса для похудения или пиявками… – Ох. Простите, Абриэль! – Лэйд смущенно кашлянул. – Я думал, вы знаете. Такие новости в Хукахука распространяются как лесной пожар. Я был уверен, сплетники уже раззвонили их по всему Миддлдэку. Миссис Гаррисон скончалась сегодня ночью, вместе со своей служанкой и садовником. Угарный газ, кажется. – Миссис Гаррисон? Служанка? – Фарлоу удивленно моргал, не выпуская из руки злосчастную турку и не замечая испачканного стола. – Стойте, вы же говорите о той старухе, что живет в конце Хейвуд-стрит? В таком старом ужасно грязном домишке, как его… Мунфорт-хаус… – Мэнфорд-хаус, – поправил Лэйд. – Ну естественно, черт возьми! Кого еще я мог иметь в виду, ведь не Джейн Гаррисон [46] , в самом деле? Та самая, которой ты недавно продал стрихнин. К его изумлению, доктор Фарлоу расхохотался. Не так благодушно и звучно, как смеялся обыкновенно после пунша и хорошей партии в карты, как-то более нервно и сухо, как показалось Лэйду. – Храни вас Бог, старина, ну и напугали же вы меня только что! Разумеется, я имел в виду не ту отшельницу в черном тряпье, похожую на нетопыря и выбирающуюся из дома лишь в безлунные ночи. Уж ей-то я ничего не смог бы продать при всем желании – ни она, ни ее служанка отродясь не бывали в аптеке. Что ж, если сидеть взаперти день-деньской, подальше от солнца, немудрено дожить до ста лет безо всяких лекарств… Однако досадно, что она умерла. Не знал. Лэйд ощутил легкое головокружение. Такое бывает, если пройтись в полдень по Хейвуд-стрит без шляпы. – Но вчера, когда мы сидели в «Глупой Утке», вы сказали… Доктор Фарлоу хлопнул себя по лбу. – Я понял! – провозгласил он. – Вы попросту все перепутали, Чабб. Наверняка нанюхались в своей лавке того скверного турецкого табака, что пытались мне сбыть на прошлой неделе под видом египетского. Вы спутали двух леди между собой. Разумеется, я имел в виду мисс Гаррисон, а не миссис. – Я думал, вы оговорились, – пробормотал Лэйд, – «мисс» и «миссис»… Как глупо с моей стороны. – Я никогда не оговариваюсь, – с гордостью произнес Фарлоу, – мы, врачи, очень щепетильны по этому поводу. Попробуй только спутать какое-нибудь латинское слово с созвучным ему – и вот у тебя уже в руках не лекарство, а чистый яд! Яд… Стрихнин… Лэйд пожалел, что так и не успел послать за киршвассером. Так доктор Фарлоу не продавал третьего дня стрихнин миссис Гаррисон? Судя по его изумлению, нет. Есть основания подозревать, что он нечистоплотен при игре в бридж, но не доверять ему в этом отношении глупо. Если он говорит, что не продавал, значит… «Значит, покойница не травила им своих брауни», – спокойно констатировал голос в его голове, голос, который Лэйду пришлось счесть своим собственным. Миссис Гаррисон не помышляла извести под корень маленький народец, обитавший под крышей ее дома. Это они первыми начали войну. Жуткую войну с не менее жутким концом. Но почему? Почему существа, не одно десятилетие заботившиеся о доме и его обитателях, в какой-то миг превратились в сорвавшихся с цепи фурий, жестоко умертвив трех человек? Неужели все из-за сливок? Три страшные смерти из-за блюдечка с несвежим молоком? Лэйд заставил себя вернуться назад, на ту развилку, которую он мимоходом отметил, но про которую почти забыл, увлеченный стремительной мыслью. – А что это за мисс Гаррисон, которой вы продали стрихнин, Абриэль? – спросил он. – Неужели в Хукахука живут однофамильцы, о которых я даже не знаю? Удивительно, что столько лет обходилось без конфуза, мне ведь часто случается посылать товар на дом с мальчишкой… Доктор Фарлоу отчего-то сам смутился. Водрузив турку обратно на печь, он стал с преувеличенной тщательностью оттирать кофейную гущу белоснежной льняной салфеткой. – Пожалуй, вы и не могли о ней слышать. Она обитает не в Хукахука. Она из… Олд-Донована. – Ого! – притворно восхитился Лэйд. – Олд-Донован! Даже не знал, что круг ваших клиентов простирается так далеко за пределы Миддлдэка! Фарлоу отчего-то не обрадовала эта реплика, напротив, он явственно помрачнел. – Вы когда-нибудь слышали о приюте Святой Агафии, Чабб? Лэйд напряг память. Однако она, ведавшая количеством соли и риса в лавке с точностью до грана, в этот раз ничем не могла ему помочь. – Не припоминаю. – Ничего удивительного. Он основан Лондонским миссионерским обществом [47] где-то в начале века. Вполне пристойное заведение, обеспечивающее немощных, старых и увечных женщин. По правде сказать, обеспечивает оно более душеспасительными беседами, чем лекарствами, но в наше время и это редкость. Довольно и того, что несчастные хотя бы имеют кров над головой и немудреную пищу. – Это… лечебница? – осторожно спросил Лэйд. – В общем-то, да. – И вы хотите сказать, что ее пациенты имеют обыкновение покупать у вас стрихнин? Фарлоу смерил Лэйда на удивление строгим взглядом, от которого тот невольно замолк. Такой взгляд свойственен от природы лишь врачам и учителям, противостоять ему совершенно невозможно даже взрослому мужчине. – Вы опять забываетесь, Чабб. Прошлым вечером я сказал, что продал стрихнин для мисс Гаррисон. Для нее. А не ей самой. Дело в том, что у меня в аптеке очень чистый стрихнин, – Фарлоу не удержался от горделивой улыбки, – без тех примесей, которые обычно возникают при его добыче из семян чилибухи [48] . Поэтому приют Святой Агафии покупает его у меня для некоторых своих… постояльцев. Мисс Гаррисон при всем желании не могла бы явиться ко мне – она полностью парализована. Переварить эту мысль было так же непросто, как и тушеную курицу, съеденную им на обед. От жары мысль становилась вязкой и неповоротливой. Лэйд сделал большой глоток кофе – и не ощутил ни вкуса, ни запаха. Пожалуй, в жестяном болване Диогене больше от Испании, чем в этом «мадридском» кофе… – Уж не хотите ли вы сказать, что парализованных в этом приюте пичкают стрихнином? Неужто такой дефицит коек? Я бы на их месте поостерегся, так немудрено вызвать гнев Почтенного Коронзона… Фарлоу вздохнул. – Вы превосходный бакалейщик, Чабб, вы больше кого бы то ни было на острове знаете про зерно, чай, керосин… Но поверьте, лучше бы вам не выходить за пределы своего знания, вмешиваясь в сложно устроенный мир медицины. В конце концов, каждый хорош в своем! Если кратко, стрихнин – это природный алкалоид, безусловно ядовитый и ужасно токсичный. Его раствор обладает крайне губительным воздействием на нервную систему. Лэйд нахмурился. – Допустим, я не вчера родился и знаю, что такое стрихнин. Однако я все еще не вижу, как… – Однако в очень слабых дозировках его иногда прописывают пациентам, страдающим от судорог, паралича и прочих болезней, имеющих следствием нарушение двигательной моторики. Это что-то вроде удара гальваническим током по мертвым членам, которые не способны полноценно функционировать. – Что-то похожее Сэнди читала в одном дурацком бульварном романе, – пробормотал Лэйд. – «Освобожденный Прометей» [49] или вроде того. И ничем хорошим, если мне не изменяет память, там это дело не кончилось… – Иногда это действительно помогает. Я имею в виду, многим больным стрихнин действительно помог отчасти вернуть способность руководить своим телом. – И мисс Гаррисон? Фарлоу отвел взгляд. – Боюсь, в ее случае даже это средство бессильно. Она… Она в самом деле весьма плоха. Почти не способна шевелиться – следствие серьезной травмы, пережитой в детском возрасте. Знаете, это ужасно – видеть молодую женщину прикованной к кровати, точно старик к смертному одру. Не могу вообразить худшей пытки. Вот почему я так ужаснулся вашей новости. Знал бы я, кого вы имеете в виду… – Значит, она молода? – машинально спросил Лэйд. – Мисс Амилле Гаррисон нет и тридцати. Лэйд ощутил неприятную тяжесть в животе. – Как это… Я имею в виду, как это, должно быть, ужасно. Я имею в виду, еще можно понять, когда парализованным остается какой-нибудь солдат на поле боя, но молодая женщина… – Ей пришлось нелегко, – подтвердил Фарлоу, с которого схлынул весь его докторский лоск, – уж я-то знаю, мне приходится наблюдать за ней вот уже много лет. Знаете, что я подарил ей в свой последний визит? «Уж точно не деревянную лошадку, – мрачно подумал Лэйд, – и не бечевку для прыжков». – Не хочу гадать. Фарлоу усмехнулся, но как-то неестественно. – Несколько искусственных глаз. – Господи, Абриэль! – вырвалось у Лэйда. – Если это и есть ваше хваленое докторское остроумие… – Да нет же! Они просто завалялись у меня в кармане халата, как многие другие вещи. Такие, знаете, обычные отшлифованные цветные стекляшки, которые вставляют в пустую глазницу. Довольно красивые безделицы, в сущности, вроде тех стеклянных шариков, которыми так любят играть маленькие девочки. Мисс Амилла Гаррисон была лишена этой возможности. Этой – как и многих других. Так что я оставил их ей. Ужасный подарок, согласен. Но что еще я мог ей предложить, кроме стрихнина?.. Мысль о парализованной девочке и стеклянных глазах была жуткой, от нее веяло холодом сродни тому, что царил в подвале бакалейной лавки. Но Лэйд помнил, что за этой мыслью пряталась какая-то другая, едва не выскочившая из головы. Какая-то важная мысль, которую он почему-то не должен был упустить. Он не обрадовался, когда эта мысль вдруг скакнула ему навстречу. Миссис Гаррисон – еще в ту пору, когда была приветливой старушкой, а не бесформенным истерзанным свертком на полу, – упоминала, что у нее была дочь. Погибшая в детстве от кори. Как ее звали?.. Проклятье – он забыл. Слишком уж сосредоточен был на прочих вещах. – Скажите, Абриэль… – Лэйд кашлянул, чтоб вернуть голосу естественность, но особо в этом не преуспел. – Вы не знаете, эта несчастная парализованная девушка – уж не приходится ли она часом родственницей миссис Гаррисон из Мэнфорд-хауса? Той самой, что отравилась нынче ночью газом и с которой я ее спутал? Едва ли они сестры, но как знать. Новый Бангор, в сущности, не такой уж и большой остров… – Возможно, и родственницы. – Обычно словоохотливый Фарлоу, нарочито отводя взгляд, отряхивал полы пиджака, которые в этом совершенно не нуждались. – Но это уж не наше дело, верно? Давайте я поставлю еще кофе, и мы наконец… – Они связаны родственными узами? – требовательно спросил Лэйд. – Черт возьми, Абриэль, я ощущаю ложь отчетливее, чем еловую стружку в контрабандном виргинском табаке! Так они приходятся родственницами друг другу? Отвечайте, и быстро! Он редко говорил подобным тоном. Этот тон не предназначался для поставщиков бакалейной лавки и приятелей из Хукахука, этого тона никогда не слышала из уст мистера Лайвстоуна Сэнди. Этот тон вообще не принадлежал Лэйду Лайвстоуну, благодушному толстяку-лавочнику, которого в Миддлдэке знали под прозвищем Чабб, любителю хорошо поесть и выпить пинту-другую. Он принадлежал совсем другому человеку, который был известен в Новом Бангоре под другим именем, в других кругах, о которых добропорядочный доктор ничего не знал, а если бы знал, наверняка бы испытал самый настоящий ужас. На лице Фарлоу слабо дернулась жилка. – Я… Если вам угодно… Кхм. Да, родственницы. Я никогда не спрашивал об этом у мисс Гаррисон, но слышал, о чем шепчутся монахини в приюте. Насколько я понял, покойная старушка-отшельница – мать Амиллы. Только мне кажется, что едва ли между ними были добрые отношения. По крайней мере, я не слышал, чтоб Амиллу Гаррисон навещала хотя бы одна живая душа… Лэйд одним глотком допил кофе и поднялся, заставив Фарлоу встрепенуться. – Я надеюсь, вы не станете распространяться о бедной женщине, Чабб? Это в некотором смысле врачебная тайна, и я не вправе… Лэйд мягко похлопал его по плечу. – Господи, что вы! Лэйд Лайвстоун любопытен по природе, но он джентльмен. А сейчас я собираюсь вернуться в лавку: совсем вылетело из головы, что после полудня мне должны поставить ящик камолино [50] , который требует бережного ухода. Не вернись я в лавку, мисс Прайс с Диогеном обязательно сотворят с ним что-то недоброе, уж я-то их знаю… Благодарствую, старина, и спасибо за кофе! Глава 3 Как и всякий обитатель Миддлдэка, Лэйд терпеть не мог Олд-Донован. Быть может, когда-то этот район и в самом деле был сердцем Нового Бангора, но времена эти миновали вместе с эпохой старомодных широких воротников, дульнозарядных пушек и мистера Уильяма Вордсворта [51] . С тех пор сердце это порядком окаменело, точно склерозировалось, сделавшись бесформенным осколком в туше города, осколком холодным и безмолвным, навеки завязшим в чреве Левиафана. Здесь редко можно было услышать детский смех, здесь не шатались подгулявшие компании студентов или докеров, здесь даже в полуденный зной на улицах было прохладно: толща каменных стен предохраняла обитателей Олд-Донована от прямых солнечных лучей. А еще здесь не было ни шумных пабов, ни магазинов, ни мастерских – словом, ничего того, чем славился обычно шумный и жизнерадостный Миддлдэк. Может, поэтому Лэйд ощущал себя так неуютно, всякий раз оказываясь в Олд-Доноване, – здесь, как нигде на острове, сильно было ощущение того, что ты оказался в чьей-то огромной и древней каменой утробе. Однако приют Святой Агафии, против его опасений, оказался не самым ужасным местом. Устроившийся в просторном особняке в духе неоклассицизма, он не походил ни на тюрьму, ни на богадельню, чего внутренне опасался Лэйд. Разве что был чрезмерно насыщен запахом пыли и карболки. Лэйду приходилось обонять запахи куда как неприятнее. – Мисс Амилла Гаррисон? – Женщина в монашеском облачении взглянула на него безо всякого интереса, она и сама была холодна как мрамор Олд-Донована, вплоть до того, что ее лицо казалось маскероном [52] . – По какому вопросу вы желаете ее видеть, мистер Лайвстоун? «В самом деле, – подумал Лэйд, тоскливо разглядывая высокий свод зала. – По какому вопросу, старый ты дурак? Хоть это ты мог придумать, пока шел сюда невесть зачем? “Знаете, мне надо сообщить парализованной мисс Амилле, что ее мать не далее как вчера была мучительно казнена своими домашними брауни. Да-да, теми самыми мифическими коротышками-лилипутами. Мне просто захотелось лично передать эту новость мисс Амилле, чтобы посмотреть, какое впечатление на нее она произведет”». Лэйд осторожно прочистил горло. – По деловому. Я – владелец бакалейной лавки с Хейвуд-стрит, и я… – Надеюсь, вы не станете докучать ей долгими беседами. В такие жаркие дни мисс Гаррисон скверно себя чувствует. Третья дверь с конца по правую руку. Это было произнесено так спокойно, будто ему подсказали расположение ближайшего телефонного аппарата. Он-то думал, ему выделят сопровождающую – какую-нибудь сестру или монахиню… – А вы не… Я полагал… – Все в порядке. Мисс Гаррисон обыкновенно бодрствует в это время дня. Анфилада, которую ему указали, была столь длинна, что к ее концу Лэйд ощущал себя так, словно отмахал всю Хейвуд-стрит от начала и до конца. Даже царящая здесь прохлада сейчас не приносила ему облегчения, по спине под пиджаком катился пот. «Глупо, глупо, глупо! – корил он себя, чувствуя затылком взгляд монахини, пронзительный, точно невидимые лучи герра Ринтхена. – И тебя еще считают самым рассудительным лавочником в Хукахука! Чего ради ты явился сюда, Чабб? Мучить парализованную женщину дурацкими вопросами? Только лишь на том основании, что она имеет несчастье быть связанной кровью с другой женщиной, которую Левиафан казнил изуверским способом? Может, и в самом деле решил принести ей эту весть? Почтенный Коронзон, Герцог Пустоты! Чем держать бакалейную лавку, мне впору продавать газеты на улице по пенни за штуку – это предел для моих умственных способностей!» Допустим, Левиафану вздумалось послать ему очередное испытание, надеясь проверить прочность рассудка, – маленьких кровожадных хищников. Саливан забыл о них напрочь на следующий же день, значит оно предназначалось не для него. Он был лишь случайно завязавшейся фигурой. Но история закончена. Он, Лэйд, снова вышел победителем из драки, как выходил бессчетное множество раз, отстаивая свое право оставаться пусть и пленником, но свободомыслящим, который никогда не станет игрушкой в руках тюремщика. Брауни мертвы, их раздувшиеся тела увезли канцелярские крысы. Миссис Гаррисон и еще двое тоже мертвы. Для них эта история и подавно закончена. Тогда отчего так противно саднит в груди? Отчего Капитан среди бела дня вдруг заявился на Хейвуд-стрит? И что, черт возьми, не так с мертвым садовником? Остановившись напротив нужной двери, он постучал. Деликатно и осторожно, совсем не так, как стучал своим кулачищем Саливан. Всего лишь формальность – ведь не ожидал же он, что парализованная женщина распахнет ему дверь? Выждав для верности десять секунд, которых хватило на добрых две дюжины ударов сердца, Лэйд открыл дверь. * * * Прежде ему никогда не приходилось видеть парализованных, разве что изредка – на картинках в рождественских номерах журналов. Там обычно были ухоженные благообразные старички, с кроткой улыбкой взирающие вверх и как бы озаренные светом внутренней добродетели, точно спелой луной. Мисс Амилла Гаррисон походила на эти иллюстрации не более, чем он сам – на татуированного полинезийца. Сперва Лэйд и вовсе не заметил ее, так мало места ее ссохшееся тело занимало на кровати. Наглухо прикрытое хлопковым покрывалом, оно выглядело тонкой древесной корягой, и даже ткань бессильна была скрыть неестественно распухшие на фоне веточек-конечностей суставы. Лицо мисс Амиллы тоже казалось маленьким и ссохшимся, как старый чернослив. Обрамленное жидкими серыми волосами, которые кто-то заботливо расчесал на пробор, оно выглядело так, словно поток времени стер с него все – мимику, черты, морщины, выражение. Оставил только темные невыразительные угольки-глаза, равнодушно глядящие в пустоту. Единственное яркое пятно – книга на полке. Взгляд Лэйда схватил ее, как голодный фокстерьер, но только лишь потому, что это был единственный предмет в каменной келье, несущий хоть какой-то тепловой отпечаток. «Не вольнодумец Вольтер, – понял он мгновением позже, – не Рабле. Книга сказок. Из тех, что я сам когда-то читал. Еще до того, как понял, сколько ловушек может создать собственное воображение. Наверно, монахини читали ей эти сказки. Ей – парализованной женщине, которая когда-то была девочкой». Фарлоу говорил, ей около тридцати, вдруг вспомнил Лэйд, поспешно прижимая к груди котелок, но, во имя всех Девяти, она выглядит как египетская мумия, пролежавшая в песках тысячу лет. Он неуверенно кашлянул. – Мисс Гаррисон? Позвольте засвидетельствовать вам свое уважение и заодно принести извинения за свое вторжение. Прозвучало старомодно и по-дурацки – так никогда не говорят в Миддлдэке. Может, он внутренне полагал, что вложенная в эти слова чопорность каким-то образом сроднит его с холодными чертогами, где много лет пребывала мисс Гаррисон? Если так, то напрасно: ровно никакого эффекта его слова на лежащую женщину не произвели. – Меня зовут Лэйд Лайвстоун, я держу лавку в городе. На Хейвуд-стрит. В крохотной комнатушке не пахло ни карболкой, ни мочой, ни прочими ужасными запахами, которые воцаряются вокруг тяжело больного и которые воображал себе Лэйд, открывая дверь. Только крахмалом, лакированным деревом и холодным камнем. Как будто сама мисс Гаррисон давно перестала источать свойственные человеческому телу ароматы. Он еще раз прочистил горло без всякой на то необходимости. – Имею сожаление сообщить, что явился в некотором роде не по своей воле и вынужден принести дурные вести. К моему глубочайшему прискорбию, прошлой ночью миссис Гаррисон из Мэнфордхауса… – Я знаю. От неожиданности Лэйд едва не клацнул зубами. По пути сюда он заготовил небольшую речь, которую успел два или три раза мысленно отрепетировать. Пожалуй, это была хорошая речь – в меру деликатная, в меру возвышенная, исполненная христианской кротости и проникнутая траурной грустью. Превосходный образчик той чопорной и удушливой викторианской традиции, которую сам Лэйд в душе терпеть не мог. Только сейчас, когда губы мисс Гаррисон едва заметно шевельнулись, он сообразил, как это нелепо – скорбеть по мертвецу перед лицом человека, который сам мало отличается от мертвого. – В таком случае… кхм… – Зачем вы сюда пришли? Она говорила тихо – так тихо, что Лэйду казалось, будто сквозь слова он слышит скрип ее сухой кожи, натягивающейся на скулах с каждым движением губ. – Я… Видите ли… – Лэйд сделал резкий короткий вдох, как делают иногда ловцы жемчуга перед погружением в бездну. – Дело в том, что меня с покойной миссис Гаррисон связывали некоторые финансовые взаимоотношения. Как я уже сказал, я держу лавку в Миддлдэке. Не так давно ваша мать открыла у меня в бакалейной лавке счет. Для будущих покупок. И успела внести средства. Узнав о ее кончине, я, как джентльмен, счел себя обязанным вернуть деньги ближайшим ее родственникам. Однако у меня нет информации, какой из городских нотариусов занимается ее наследством, так что, если вы… кхм… – Сколько вы ей должны? Лэйд сделал быстрые мысленные вычисления. – Ровным счетом два фунта, мэм. Господи, нападение полчищ крохотных чудовищ, вооруженных бритвенными лезвиями и иглами покажется ему детским лепетом, когда в конце месяца придется объяснять вооружившейся гроссбухами Сэнди, куда делись деньги. Она до сих пор не отчаялась найти те восемь пенсов, которых они не досчитались после мартовской ревизии. Но сейчас это не играло роли. – Если желаете, я выпишу счет, и вы сможете… Ему захотелось треснуть себя тростью промеж глаз. «Выпишу счет»! Как будто она может явиться в любой банк в Майринке! Господи, ну и осел! – Простите, я… – Все в порядке, мистер Лайвстоун. Я чту вашу честность и ваше желание выполнить обязательства перед моей несчастной покойной матерью. Я надеюсь, она отбыла в лучший из миров, сохранив в сердце веру в человеческую добродетель, образцом которой вы являетесь. Амилла Гаррисон говорила сухо и монотонно, как заведенный автоматон, глядя в потолок над собой. Лэйду даже показалось, что ей не требуется набирать воздуха для длинной речи: грудь под покрывалом оставалась практически недвижима. – Я знаю, моя мать редко выходила из дома, но будьте уверены, мистер Лайвстоун, в глубине души она была истовой христианкой, исполненной веры и сострадания. Ее кончина стала для меня ужасной утратой. Если вас не затруднит, не могли бы вы сделать кое-что для меня ради спокойствия ее бессмертной души? – Разумеется! – Лэйд ощутил некоторое облегчение. – Безусловно! – Вас не затруднит самостоятельно обналичить эти деньги? – Нет, нисколько. – Хорошо. Тогда обналичьте эти два фунта и переведите в самую мелкую монету. В фартинги [53] . С этим не возникнет осложнений? – Думаю, нет. – Лэйд улыбнулся, мысленно прикинув, что это будет чертовски большая груда меди – тысяча девятьсот двадцать монет, как сообщил ему внутренний арифмометр. – Определенно, нет. – Хорошо. После этого навестите тело моей несчастной матери в госпитале – и засуньте всю эту кучу денег прямиком в ее остывшую старую морщинистую задницу. * * * Лэйд молча ковырнул каблуком пол. Тщетная попытка. Даже если бы ему удалось проделать отверстие в тяжелом мраморе Олд-Донована, чтобы провалиться сквозь землю, внизу его бы ждало не успокоение, а исполненные нечеловеческой ненависти демонические поезда, круглосуточно рыщущие в поисках поживы. – Простите, – наконец сказал он, – мне следовало понять, что сейчас не лучший момент для визита. Примите мои извинения. Он собирался было водрузить котелок на голову и развернуться к двери, когда произошло то, что заставило его замереть на месте. Глаза Амиллы Гаррисон беззвучно шевельнулись в съежившихся глазницах живой мумии, впервые коснувшись его. – Боюсь, это мне надо перед вами извиниться, мистер Лайвстоун. – Что? – Первое, что я поняла, оказавшись прикованной к кровати: все вещи в мире делятся на два типа. Те, которыми мы управляем, и те, над которыми мы не властны. Мое тело внезапно оказалось приписано ко второй категории. И мне потребовалось много времени, чтоб к этому привыкнуть. – Но… Но за что вы извиняетесь? Темные глаза были похожи на куски угля. Не горящего в камине, а холодного и мокрого, как уличный камень, который уже никогда не даст жара. – Есть вещи, над которыми я не властна, и это касается не только моего тела. Лэйд промолчал, не зная, что сказать. Он ощущал себя так, будто открыл доставленный поставщиком ящик консервированного шпика, но обнаружил внутри что-то совсем другое – патентованное средство для выведения пятен или персиковый компот. – Вы сказали, она была вашей постоянной покупательницей. Вероятно, вы не раз пили с ней чай, судача о самых разных вещах. Она рассказывала вам про моего отца? Он вспомнил портрет в темной, источающей гнилостный смрад гостиной, превратившейся в камеру пыток. Седой джентльмен с ухоженными на старомодный манер усами и мягким, немного ироничным, взглядом. – Боюсь, совсем немного. – Его звали Одрик Аймон Гаррисон. Моя мать любила называть его капитаном корабля, но, конечно, никаким капитаном он не был. Он был обычным инженером. Когда мне было семь, его отправили в Джакарту, в Индонезию, руководить постройкой железной дороги. Аролине, моей сестре, было пять. «Должно быть, бредит, – подумал Лэйд, ощущая тягучую неловкость, сковавшую его собственные члены параличом. – Впрочем, у тех, кто в бреду, обычно жар, а она выглядит бледной и холодной…» – Он должен был пробыть там год. Но пробыл гораздо дольше. Он никогда больше не вернулся на остров, мистер Лайвстоун. Вместо него вернулся лист бумаги. Обычное письмо. – Он… погиб? – Его не сожрали индонезийские тигры. Его не убили разбойники-даяки [54] . Он не скончался от лихорадки и не сгинул в море во время кораблекрушения. Мой отец, Одрик Аймон Гаррисон, сообщал любящей жене и двум дочерям, что никогда больше не вернется домой. Там, в тысячах миль от Нового Бангора, он обрел новое счастье – и новую семью. – Мне… жаль, мисс Гаррисон. Мне очень… – Ваше сожаление такое же фальшивое, как оливковое масло на ваших полках, – мертвым, ничего не выражающим голосом произнесла Амилла Гаррисон. – Если кто-то по-настоящему и сожалел, так это моя мать. Эта новость оглушила ее – настолько, что нам даже казалось, она не оправится. Она надела траур, словно мой отец был уже мертв. Завесила все зеркала. Почти перестала выходить из дому. Начала вести себя так, как положено вести добропорядочной вдове. Но мы с Аролиной видели: она похоронила не только его. В ее взгляде было что-то такое, отчего нам делалось не по себе. Она словно смотрела на погребальных кукол, обряженных в платья и убранных лентами, а не на живых дочерей. Амилла замолчала – едва ли для того, чтоб перевести дух: говорила она размеренно, точно повинуясь неслышимому Лэйдом метроному. «Надо выйти, – подумал он, беспомощно крутя в руках котелок, – и позвать сиделку. Она не в себе». – Однажды вечером она позвала нас к себе. Глаза у нее блестели, но голос отчего-то звучал не так, как у скорбящих, напротив, почти весело. Нас это насторожило, но что мы могли сделать? Мне было семь, Аролине – пять. «Ваш дорогой отец умер, – сказала она нам, пряча руки за спиной, – но мне грустно знать, что он никогда больше не услышит вашего смеха, не увидит своих дочерей. Вот я и подумала, почему бы вам не скрасить ему одиночество?» «Нет, – подумал Лэйд, стиснув зубы до такой степени, что в висках разлилась тягучая боль, – не надо». – Я первая заметила блеск металла в ее руках. Это были не спицы и не очки, это был небольшой мясницкий топорик для рубки мяса. Должно быть, она взяла его на кухне. – Хватит! – не выдержал Лэйд. – Бога ради, хватит! Черные глаза Амиллы взглянули на него без всякого интереса. – Аролине она раскроила голову первым же ударом. Наверно, та даже не успела понять, что происходит. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Я закричала от ужаса и попыталась убежать, но поздно: дверь была закрыта. Я знала, что в соседней комнате находится Эсси, мамина камеристка. Я барабанила руками в дверь, но она не попыталась помочь мне. Никто не пришел на помощь. Лэйд вспомнил небольшую, обернутую траурным черным крепом фигурку в бакалейной лавке. «Сегодня мне надо кое-что другое», – сказала она. Маленькая сухая миссис Гаррисон, безобидная старая отшельница из Мэнфорд-хауса, трогательно заботившаяся о своих маленьких компаньонах… Лэйд представил ее с мясницким топором в руках. – Бога ради, мисс Гаррисон… – Она ударила меня по спине, – спокойно произнесла женщина, глядящая на него мертвыми черными глазами. – Боли не было, это я почему-то помню. Была темнота. Как потом оказалось, удар размозжил мне позвоночник, но не убил. Этого она, конечно, не знала, когда вызывала врача. Тело Аролины она, должно быть, к тому моменту спрятала. Может, закопала на заднем дворе. Врачу она сказала, что на меня упала садовая тачка. Такое бывает с беспокойными детьми, которые любят хулиганить и дурачиться. А ведь я такой не была, мистер Лайвстоун. Я была очень послушной и дисциплинированной девочкой. Ему захотелось опрометью выскочить прочь и захлопнуть за собой дверь. Стремительно, словно за ним гналось самое ужасное из чудовищ, которое только может породить Левиафан. Но ноги обмерли и не повиновались ему. – Она сказала всем, что Аролина умерла от кори. Это я узнала уже здесь, когда за мной ухаживали сестры. Должно быть, никто даже не счел необходимым это проверить. Кто осмелится усомниться в словах почтенной вдовы? – Так вот почему… – пробормотал безотчетно Лэйд. – Вот почему я приношу вам свои извинения, мистер Лайвстоун, – эхом отозвалась она, не сводя с него своего страшного неподвижного взгляда. – Но, как я уже сказала, некоторые вещи, которые уже произошли, мы просто не в силах контролировать. Она перевела взгляд, вновь уставившись в потолок, но Лэйд отчего-то не ощутил облегчения. Напротив, сделалось только хуже. Где-то глубоко во внутренностях зашевелилось что-то тяжелое и скверное, будто произнесенные неподвижной женщиной слова заронили в самое его чрево чужеродную и злую жизнь. – Я видел вашу мать, – сказал он почти шепотом, – она умерла не от угарного газа. Поверьте, есть тысячи смертей гораздо более милосердных, чем та, которая выпала ей. Едва ли это заглушит вашу боль, но… Амилла Гаррисон молчала, безучастно глядя в потолок. Точно граммофон, игла которого закончила свое движение. – Послушайте… – Лэйд облизнул пересохшие губы, – вещь, которую я хочу у вас спросить, абсолютно бестактна, но… В силу некоторых обстоятельств я должен это знать. Ваша мать, судя по всему, была настоящим чудовищем, отвратительным даже Господу, но некоторые детали ее смерти остаются весьма загадочными и… зловещими. Скажите, кто-то из ныне живущих мог желать ей зла? Амилла Гаррисон не ответила. Ее глаза даже не дрогнули. Словно за один миг она оказалась так далеко от Лэйда, что его голос уже не мог ее достичь. Нырнула на глубину в тысячи футов. Вернулась в те чертоги, где привыкло существовать ее сознание, почти не связанное с реальным миром. – Мисс Гаррисон? Она молчала. Лэйд ощущал себя так, будто находится в одной комнате с неодушевленным предметом. «Не заговорит», – понял он. Определил безошибочно и точно, как определял по одному лишь шороху качество присланного поставщиками чая. – Прощайте, мисс Гаррисон, – сказал Лэйд, помедлив, – да будет Новый Бангор милостив к вам. Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Стылый воздух приюта Святой Агафии уже не казался ему таким неприятным, как прежде. Словно в каменной келье парализованной мисс Гаррисон вовсе не было воздуха, а он только сейчас понял это. Чертовщина! Лэйд остервенело сжал кулаки, шагая к выходу. Что за игру затеял в этот раз Левиафан? Вновь пытается свести его с ума или сам запутался в правилах, забыв про причины и следствия, заблудившись в собственном лабиринте? Миссис Гаррисон и ее служанку убили не из-за стрихнина – они никогда не пытались покончить со своими маленькими домочадцами. И подавно нелепо думать, будто все началось из-за протухших сливок. Причиной для учиненной в доме бойни было что-то другое. Что-то вполне очевидное для нескольких десятков маленьких существ, чтобы развязать настоящую войну. И это было… – Всего хорошего, мистер Лайвстоун. Лэйд вздрогнул. Оказывается, он миновал длинную, как улица, анфиладу, сам того не заметив, погруженный в водоворот колючих мыслей. Сестра-привратница спокойно кивнула ему со своего места. – И вам, – сказал Лэйд, водружая на голову котелок, про который едва было не забыл, – и вам, сестра. Скажите, а… – Да? – У миссис Гаррисон часто бывают посетители? Я имею в виду, другие люди? Она могла не ответить, эта каменная гаргулья, восседавшая на своем месте. Но она ответила. – Только доктор Фарлоу, пару раз в год. – И больше никого? На губах монахини обозначилась усмешка, тонкая и серая, как трещина в мокром цементном растворе. – Больше никого. – Что ж, это понятно, – признал Лэйд. – Она интересный собеседник, но, как мне показалось, не всегда словоохотлива… Монахиня окатила его презрением, будто он произнес в высшей степени неуместную и даже грубую шутку. – Вам лучше приберечь ваше остроумие для Миддлдэка. Мисс Гаррисон нема и не способна говорить, мистер Лайвстоун. За все годы в приюте она не произнесла ни одного слова. * * * Из приюта Святой Агафии Лэйд выскочил так быстро, как корабль из бухты охваченного чумой города, не имея ни точки назначения, ни заранее рассчитанного курса, подчиняясь лишь безотчетному желанию оказаться как можно дальше. Ноги, уловив отсутствие над собой всякого контроля, сами понесли его прочь, дальше от бледных, застывших в камне, призраков Олд-Донована, от монашек, от неподвижной женщины, навеки скорчившейся в своей кровати… Шагая, Лэйд даже не смотрел по сторонам: сейчас ему не нужны были ориентиры, лишь быстрый ритм шагов, позволяющий разогнать по одряхлевшему телу горячую кровь и немного прояснить мысли. Сколько лет живут брауни? Едва ли долго, вероятно пару лет, как домашние канарейки. Значит, даже самые древние из них, скорее всего, не застали разыгравшуюся в Мэнфорд-хаусе трагедию, в которой миссис Гаррисон убила одну свою дочь и жестоко изувечила другую. Однако брауни отнюдь не так глупы: они кроят себе одежду, изготавливают инструменты, координируют действия… Приходится предположить, что по степени разумности они не так уж далеки от человека. А значит, вполне способны передавать информацию из поколения в поколение. Лэйд представил себе, как эта страшная история, оборвавшая одну жизнь и непоправимо искалечившая другую, звучит в недрах большого дома. Ее рассказывают друг другу беззвучным шепотом крохотные существа в темноте ночных комнат, в окружении молчаливых столовых приборов и спящей мебели… Эта история звучит годами, десятилетиями… Лэйд обнаружил, что стремительный шаг едва не завел его в Айронглоу. Сейчас ему нечего было делать там, в окружении огромных магазинов и их роскошных, подсвеченных гальваникой витрин, среди театров, синематографов и частных музеев, из-за стекол которых невидящими глазами пялились восковые болваны. Птичий гомон толп праздношатающихся мешал сосредоточиться, обилие разноцветных огней отвлекало, а лоснящиеся, как жуки, локомобили новейших моделей своим гулом вызывали лишь глухое раздражение. Лэйд решительно зашагал в другую сторону. Главное – не забрести куда-нибудь в гремящие дебри Коппертауна с его бесчисленными фабриками, а то и, чего доброго, в каменные джунгли Скрэпси – уж там-то не в меру задумчивого джентльмена найдут, чем угостить… Могли ли брауни мстить? Раз уж они внешне так сходны с людьми, надо думать, что и внутри мало чем отличаются. Жестокое убийство троих человек могло быть не спонтанным проявлением ненависти, а холодной местью, которой несчастных подвергли за совершенное много, много лет назад. Так могли или нет?.. «Могли, – подумал Лэйд. – Еще как могли. Они просто выжидали нужный момент. Очень долговыжидали, полируя хозяйскую медь и чистя их башмаки. Зная, что когда-нибудь они смогут поквитаться. Маленькие, трудолюбивые, ужасно терпеливые существа, работающие во мраке ночи… Но почему они ждали так долго? Отчего не осуществили задуманное сразу же? Ведь не полицейских же подозрений им было бояться!» Лэйд представил, как Эйф Саливан пытается застегнуть на крохотных ручках кандалы, и невольно хихикнул. Нет, старина, если брауни и мстили, им нужна была веская причина, чтобы отложить возмездие на много лет. Как будто они чего-то ждали. Чего? Почувствовав слабину, ноги вновь самостоятельно выбрали маршрут, направив его в сторону Шипспоттинга, но Лэйд остановился. Шипси, конечно, славное местечко, но очень уж не подходящее для прогулок в наступающих сумерках. Шипси – торжество жизни, клокочущей в любое время суток, жизни беспечной, жадной, опьяненной, остервеневшей. Тут до утра грохочет музыка из бесчисленных пабов и забегаловок, тут одурманенные рыбьим зельем джентльмены выбираются из борделей, не сознавая то, что забыли там штаны, тут вечно горланят беспутные студенты, орудуют карманники, визжат избиваемые проститутки… Когда-то ему нравился Шипси, но когда пришло время прочно обосноваться в чреве чудовища, он выбрал для себя Миддлдэк. Куда более спокойный, основательный и прочный, добрый старый Миддлдэк. Загодя зная, что укрытие, которое он ищет, это не шалаш на берегу необитаемого острова, а его убежище на многие годы вперед… Брауни действовали не одни. Он должен был понять это сразу, вспомнив про потушенные фонари, следы воска на замках и страшные следы укусов на мертвых телах. Готовясь исполнить свой приговор, они заручились какой-то силой, чья природа была ему пока непонятна. Силой, с одной стороны, рассудительной и хитрой, точно опытный преступник, с другой – кровожадной и яростной, почти необузданной. Может, потому они и отложили задуманное на целые десятилетия: им нужно было время, чтобы найти эту силу. И, кажется, они ее нашли. Лэйд перевел дыхание, лишь оказавшись в Миддлдэке. Ноги немилосердно болели – напоминание о многих лишних фунтах его веса, – но настоящей усталости он не ощущал, беспокойные мысли прогоняли из головы все прочее. Когда-то он бродил по Новому Бангору днями напролет, искал слабое место у чудовища, уверенный в том, что такое обязательно отыщется. У любого огромного великана или испускающего пламя дракона всегда есть уязвимое место. Он еще не знал, что Левиафан относится совсем к другому роду монстров… Он странствовал среди роскошных викторианских особняков Редруфа и унылых однообразных складов Лонг-Джона. Исследовал смертельно опасные закоулки Скрэпси и столовался в лучших ресторанах Айронглоу. Хлестал с беспутными матросами ром в пропахшем водорослями Клифе и взирал на бледнокожие мертвые громады Олд-Донована. Тогда он еще не понимал, что у Давида было больше шансов сразить Голиафа, вооружившись трухлявым желудем вместо камня, чем у него – одержать верх над Левиафаном, древним властителем вод, времени и материи… Когда он наконец обуздал свои беспокойные ноги, выяснилось, что те принесли его на Тасман-стрит. Вот ведь плутовки! До Хукахука было по меньшей мере полторы мили – смешное расстояние для юного джентльмена, меряющего шагами остров, но весьма солидное, когда твой возраст приближается к угрожающим шести десяткам, а твоя резвость скована, помимо совести, сорока или пятьюдесятью фунтами лишнего веса… Какого черта его вообще занесло сюда? Лэйд тяжело вздохнул. «Кончай, Чабб, – подумал он, – не юли, как юный бакалейщик, пытающийся сбыть несвежий имбирь. Ты прекрасно знаешь, почему оказался здесь. Знал с самого начала, едва только вылетел из приюта. Где-то в здешних краях обретается констебль Саливан: в Тресте болтали, он снимает дом на Тасман-стрит. Ты никогда там не бывал, но запомнил адрес, как годами привык запоминать множество вещей, откладывая их про запас. Старый запасливый Чабб, истый лавочник. А Саливан тебе нужен, потому что…» Лэйд рыкнул на автоматона, сонно бредущего ему навстречу и тащившего кадку с капустой. Жестяной болван от неожиданности подпрыгнул, едва не врезавшись в стену, и принялся потешно скакать на одной ноге, ругаясь на нескольких языках. Потому что Саливан молод и наблюдателен, признался себе Лэйд. Потому что он подозрителен по природе, смел и хранит в своем сердце ту толику дерзновенной самоуверенности, благодаря которой британские подданные, даже оказавшись на фронтире цивилизации, не ломаются под гнетом обстоятельств. Потому что немного напоминает тебя самого в юности, когда ты еще был хищником, а не потасканной плюшевой игрушкой в руках Левиафана, которую можно забыть на диване в гостиной… У Саливана необычайно острый взгляд, кроме того он дотошен и внимателен, как полагается молодому въедливому служаке. Наверняка в Мэнфорд-хаусе он приметил какие-то следы, которые пропустил косный взгляд Лэйда. Следы, которые могут подсказать, с какой злой силой связались домашние крошки, готовясь начать войну против своей покровительницы… Да, так он и поступит… Зайдет к Эйфу, сделав вид, будто прогуливался неподалеку, – предложит пропустить стаканчик разбавленного бренди. Старые лавочники очень сентиментальны и любят поболтать, это известно всем в Хукахука. Саливан, конечно, забыл бо́льшую часть из того, что происходило в Мэнфорд-хаусе, но, глядишь, что-нибудь да зацепилось, как цепляются хлебные крохи за подкладку кармана. Если так, половина задачи будет решена. Неизвестность – вот та пытка, которой Новый Бангор имеет обыкновение терзать своих врагов. Даже самое опасное чудовище на ярком свету теряет половину своих сил. * * * Несмотря на громкое название, Тасман-стрит представляла собой недлинный закоулок с полудюжиной домов, освещенных светом газовых фонарей, среди которых Лэйд не сразу отыскал взглядом дом Саливана. Окна его горели – это означало, что констебль не задержался в «Глупой Утке» сверх необходимого. Немелодично насвистывая под нос старенькую шанти [55] , Лэйд двинулся к нему. Несмотря на то, что план действий, пусть приблизительный, был составлен, он отчего-то не ощущал той легкости, которую обычно испытывают решившиеся на что-то люди. Напротив, поймал себя на мысли, что с каждым шагом, приближающим его к дому Саливана, внутри растет какая-то тяжесть. Лавочники из Миддлдэка привыкли доверять своей интуиции больше, чем кассовому аппарату, арифмометру или финансовым новостям из свежего номера «Эдинбургского обозрения». Лэйд беспокойно закрутил головой, пытаясь найти источник беспокойства, но ровным счетом ничего не обнаружил. Тасман-стрит, как и прочие улицы Миддлдэка, постепенно пустела, редкие силуэты прохожих не выглядели зловещими. Не было видно и локомобилей Канцелярии, беззвучных, как ночные хищники. «Это нервное, – подумал Лэйд, силясь вернуть спокойное расположение духа, – ты опять сделался уязвим, старик, опять слишком близко к сердцу воспринимаешь фокусы Левиафана. Возможно, мысль насчет бренди не так и плоха, вот только…» Фонарь возле дома Саливана был потушен. Не сломан, мгновенно определил Лэйд, – потушен, поэтому он не сразу нашел нужное здание среди прочих, озаренных мягким голубоватым газовым пламенем. Лэйд заставил себя нарочито небрежно фыркнуть. Вот уж точно зловещий признак! Мальчишки обожают тушить уличные светильники, чтобы задать работы автоматонам-фонарщикам, это всем известно. Кроме того, он мог элементарно выйти из строя – здесь, в Миддлдэке, многие вещи не чинятся годами, так уж повелось… Но тяжесть в груди не пропадала – наоборот, она прочно там засела. Фонари возле Мэнфорд-хауса тоже оказались потушены в прошлую роковую ночь. Тот, кто замышлял тройное убийство, не желал действовать на свету, его вполне устраивал полумрак… Лэйд сам не заметил, как очутился у двери, разом миновав добрых тридцать футов [56] , как не чувствовал и одышки, пока не забарабанил кулаком в дверь. Как это глупо – поднимать панику по малейшему поводу! Можно представить себе удивление Саливана, когда он отопрет дверь: почтенный старый Чабб, воплощенное здравомыслие всея Хукахука, колотит в дверь так, точно разгорелся пожар! С трудом выждав полминуты, Лэйд потянул за ручку – и почти не удивился, когда дверь беззвучно распахнулась ему навстречу, обнажая полутемную прихожую. Борясь со странным чувством, он медленно провел пальцем по дверным петлям. Металл был покрыт чем-то скользким, но не жидким, как масло. Чем-то жирным, густым, тающим на пальцах… Воск. Кто-то не желал тревожить хозяина скрипом, проникая в его жилище. И загодя погасил фонарь. Лэйд перехватил прогулочную трость как пику. Какой бы природы не была та сила, с которой заключили договор маленькие негодники, она мгновенно окажется со вспоротым животом, если вознамерится напасть на него. Но прихожая была пуста. В ней не скрывалось чудовище, готовое наброситься на него, а зловещая тень, померещившаяся с порога, оказалась висящим на вешалке макинтошем [57] . – Эйф! – позвал Лэйд осторожно. – Вы здесь, дружище? В гостиной горел свет, но он отчего-то безотчетно тянул, прежде чем заглянуть туда. – Если это розыгрыш, старина, вы за него жестоко поплатитесь, – Лэйд кашлянул, – непозволительно шутить такие фокусы над стариками. Эйф! Вы ведь тут? Он сделал еще шаг, последний. – Господи, Эйф… Констебль был тут. По крайней мере, бо́льшая его часть, как машинально отметил Лэйд. Но даже эта часть больше напоминала груду изорванной плоти, чем человеческий остов. Он различил клочья фланелевого халата – судя по всему, Саливан, вернувшись домой, успел снять полицейскую форму. Но не успел ни защититься, ни позвать на помощь. «Спокойно, – приказал себе Лэйд, ощущая, как внутри души звенит и ворочается пробившийся в каменной тверди ледяной ручей. – Спокойно, ты уже не в силах ему помочь. Но ты в силах запомнить детали, пока стоишь здесь». В комнате царил сильнейший беспорядок. Мебель частично сломана, причем с такой силой, будто ее крушили молотом, а что не сломано – беспорядочно разбросано. Ковер залит кровью так щедро, что сделался красным. Еще он заметил, до чего сильно истерзаны руки мертвеца – будто тот при жизни засунул их в огромный фрезерный станок. «Саливан не сдался без боя», – понял Лэйд. Истый ирландский волкодав боролся за свою жизнь, но даже он не смог совладать со звериной яростью противника. Тот рвал его, точно хищный зверь, повалив на пол, рвал так, что даже на стенах в десяти футах от тела осталась багровая капель вперемешку с клочьями вырванных волос и обрывками кожи. «Это не была ни гиена, ни волк, – понял Лэйд, едва удерживая взгляд на изуродованном лице Эйфа, бесстрастном и незрячем, с которого местами плоть была сорвана до самой кости. – Скорее акула или аллигатор. Что-то немыслимо кровожадное и неизъяснимо сильное». А еще – способное тушить фонари, беззвучно двигаться и загодя просчитывать каждое свое нападение. – Простите меня, Эйф, – пробормотал Лэйд, не в силах больше смотреть на распростертое тело, – ради Бога, простите меня. Возможно, ему стоило позвонить и сообщить об убийстве. Достаточно одного слова, чтобы телефонистка соединила с ближайшим полицейским участком. Или даже… Лэйд подумал о том, что достаточно ему будет выдохнуть в трубку одно-единственное слово – «Канцелярию», – как без всяких услуг телефонистки его бесплотный голос, миновав проводами многие мили до Майринка, достигнет нужного адресата. И тогда… По счастью, убийца избавил его от выбора. Вернувшись в прихожую, лавочник обнаружил лишь обломки телефонного аппарата. Сложное техническое устройство превратилось в эбонитовую труху. «Этот мерзавец хитер, – подумал он, разглядывая коробку, из которой кто-то вырвал все потроха, и медные чашки звонка, раскатившиеся по всей комнате. – Хитер и…» А потом в его сознании, обгоняя друг друга, полыхнули две белые вспышки сродни молниям. Первая – Тасман-стрит находится в полутора милях от Хукахука. Убийца из Мэнфорд-хауса, кем бы он ни был, выследил констебля Саливана на другом конце Миддлдэка. Или же знал, где тот живет. Это значит… Это значит, ничего не мешало выследить ему самого мистера Лэйда Лайвстоуна. Он ощутил колючую судорогу за грудиной. Такую, что на миг перестал дышать. – Слушай меня, ты, – процедил он сквозь зубы, вперив взгляд в потолок, – если одно из твоих отродий переступит ногой порог «Бакалейной лавки Лайвстоуна и Торпа», не говоря уже о том, чтобы причинить вред Сэнди, – клянусь, древняя рыбина, я вытащу тебя из той лужи, где ты прячешься, разделаю по заветам старика Хиггса и подам к столу с тушеными овощами! Лэйд выскочил наружу и бросился бежать. * * * Он слишком давно не бегал. Слишком часто позволял себе засидеться за обеденным столом, поглощая их совместные с мистером Хиггсом кулинарные изыски, и слишком много времени провел над кружкой в «Глупой Утке». На протяжении многих лет подобный образ жизни благоволил маскировке, но теперь, мчась вверх по Хейвуд-стрит, Лэйд проклинал каждый свой лишний фунт: отливаясь в секунды, эти фунты превращались в свинцовую гирю, которая неумолимо задерживала его. Если он опоздал… По счастью, на улице не было ни прохожих, ни локомобилей. «Повезло, – подумал он со злой усмешкой, ощущая, как где-то под ребрами болезненно расширяется от бега его несчастная печень, – иначе на следующий день об этом будет судачить весь Хукахука, сопровождая эту новость самыми нелепыми и противоречивыми слухами». Особенно, надо думать, воодушевится Макензи, этот старый шотландский мерзавец. Наверняка на следующем заседании Треста поинтересуется невзначай, слышали ли все о том, что в этом году Роял Аскот [58] будет проводиться на Хейвуд-стрит, а также о том, где можно сделать ставку на того представительного полного джентльмена, что так резво галопировал прошлым вечером… Если, конечно, страшная смерть констебля Эйфа Саливана не станет более интересной темой для разговора. «Нет, – подумал Лэйд, мучительно пытаясь удержать в груди рвущееся наружу со свистом дыхание. – Не станет, и ты сам знаешь об этом». Левиафан хитер, невероятно хитер, и неважно, разумен он или нет. Он не считает нужным прятаться от собственных созданий, населяющих остров и мнящих себя самыми обычными людьми. В очереди за свежей газетой джентльмены спокойно обсуждают разрушения, причиненные городу очередным демоническим поездом. Докеры, сплевывая на пол табачную жижу, кроют последними словами проклятых рыбоедов, из-за которых скоро в Клифе станет опаснее, чем в самом Скрэпси. Полицейские планируют очередную облаву на убежище угольщиков где-то под Лонг-Джоном… Левиафан – слишком древнее чудовище, чтобы всерьез утруждать себя маскировкой. «Угольщики», «омнибусы», «рыбоеды», «китобои», «лудильщики» – все эти слова в новом Бангоре несут смысл столь зловещий, что способны свести с ума неосторожно сунувшегося на остров обитателя Глазго или Эксетера. Но урожденные обитатели не замечают ничего странного. Для них все это в порядке вещей, включая те вещи, при мысли о которых сам Лэйд ощущал между лопаток колючую ледяную изморозь. Однако по какой-то причине в этот раз Левиафан прикрывает убийцу. А это странно. Это не в его характере. Благодаря своему дьявольскому отростку под названием «Канцелярия» Он скрыл чудовищную смерть троих человек в Мэнфорд-хаусе. Он стер память Эйфа, который невольно оказался замешан в этом деле. Наверняка он найдет способ сделать так, чтобы сам констебль Саливан быстро и без лишних тревог пропал из жизни Хукахука. Бесследно, как камешек, брошенный с мола в порту, который оставляет после себя лишь несколько концентрических кругов на поверхности. И еще эти слова Капитана… Что он имел в виду? И почему, черт побери, он должен беречь мизинцы?.. Думать на бегу было чертовски сложно, мысли вспыхивали в такт срывающемуся с ритма сердцу, которое угрожало расколотить изнутри старую, как бочонок из-под сидра, грудь. Но Лэйд думал об этом, чтобы не впускать в голову все остальное. Например, потухший газовый фонарь перед бакалейной лавкой. Сэнди, лежащую возле кассового аппарата, бедную юную Сэнди, которая так любит украдкой читать Буссенара, Майн Рида и Уэллса, которая убеждена, что живет в самом спокойном месте Тихого океана… Лэйд никогда не считал себя кроссарианцем. Доподлинно зная о могуществе тайных правителей Нового Бангора, окружая себя множеством ритуалов и будучи посвященным в оккультные секреты острова, он не унижался до молитв губернаторам острова – ни Монзессеру, покровителю торговцев и лавочников, ни Карнифаксу, Кровоточащему Лорду, властителю крови, ни всем прочим. Но в тот миг, когда он, повернув, увидел тусклую звезду газового фонаря, сияющую над «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа», он безотчетно вознес молитву всем Девятерым. * * * Он не успел унять дыхание, открывая дверь, в груди предательски клокотало. Зазвенел старый надтреснутый колокольчик, дверь приветливо скрипнула ржавыми петлями, и даже этот звук сейчас показался ему мелодичным, как отзвук арфы в руках ангела. Он говорил о том, что их не касался воск. Самый прекрасный скрип на свете. – Мистер Лайвстоун? Глаза Сэнди округлились, когда он ввалился в лавку. Неудивительно. Учитывая, какое расстояние ему пришлось покрыть в самое короткое время от Тасман-стрит, он должен был выглядеть как загнанная лошадь. – Хм-м-м-м-м… Да, мисс Прайс? Сэнди, должно быть, уже собиралась уходить. Кассовый аппарат заперт, на столе – безукоризненная чистота. Лэйду не требовалось открывать гроссбух, чтобы убедиться: аккуратным почерком в него внесены все цифры продаж за сегодня без единой помарки или ошибки. – Вы бежали, сэр? Он с деланой небрежностью оправил на себе мокрый от пота пиджак. – Кажется, за мной увязалась стая бродячих уличных коммивояжеров. Вы же знаете, эти голодные мерзавцы становятся сами не свои, учуяв запах чековой книжки! Пришлось улепетывать во весь дух. Сэнди улыбнулась. Если она и находила его чувство юмора грубоватым, то скрывала это куда тщательнее, чем Новый Бангор – многие свои тайны. – Я удивилась, что вы не вернулись после обеда из «Утки», но подумала, что у вас обнаружились срочные дела. – Так и есть, – поспешно сказал Лэйд, – я совсем забыл про апрельский вексель Шапиро. Пришлось заняться им, но теперь-то все в порядке. Надеюсь, пара часов моего отсутствия не разорили лавку? Сэнди покачала головой. – Ничуть, сэр. Я отпустила мисс Перч полфунта масла за шесть пенсов, а мистеру Швайбу – консервированных абрикосов на шиллинг. У нас было небольшое недоразумение с миссис О’Донован относительно унции скипидара, которую она купила третьего дня, но я сбавила ей пенни, и все разрешилось наилучшим образом. Еще мистер Дорфус просил заказать для него при случае две баночки помады для волос «Роял Краун», и я записала все в тетрадь для заказов, а мистер Хайвс… Сэнди передавала ему события дня, мгновенно сообщая все цифры с точностью до последнего знака после запятой, сохраняя на юном лице такую безмятежную улыбку, словно это в самом деле доставляло ей удовольствие. Безумно хотелось пить, но он не стал браться за бутылку с сельтерской, чтоб его работница не заметила, как предательски дрожат у Лэйда пальцы. «Подумай о другом, – эта мысль черным колючим угрем внезапно шевельнулась в его сознании. – В следующий раз, когда ты ее увидишь, у нее может не быть никакого лица». – Что с вами, мистер Лайвстоун? – с тревогой спросила Сэнди. – Вам нездоровится? Это все давление, да? Дать вам воды с ромом? «Ее лицо, – подумал он, борясь с желанием прикрыть глаза. – В следующий раз, когда мне придется отлучиться из лавки, я могу найти ее лицо в том же состоянии, что у Саливана или садовника миссис Гаррисон. С улыбкой, отдельно лежащей на полу». – Не стоит беспокойства, мисс Прайс, – отозвался он через силу, расстегнув на жилете несколько пуговиц, – момент слабости. Вы же знаете, с возрастом старые раны все чаще напоминают о себе. Сэнди, нахмурившись, налила ему в стакан воды и щедро разбавила сельтерскую со «Старым монахом» из пузатой бутыли, которую извлекла из-под стола. Пойло было варварским, совсем не похожим на те коктейли, что мастерски готовил доктор Фарлоу, но Лэйд проглотил содержимое стакана одним глотком. – Вот как? Старые раны? И что за раны болят у вас, мистер Лайвстоун? Наверняка в этот раз ей было чертовски тяжело сдержать улыбку. Проще представить себе петуха, исполняющего итальянскую арию, или шотландца-мецената, чем старого толстого Чабба, рассудительного владельца бакалейной лавки, участником хоть какой бы то ни было завалящей войны. Она не знала о той войне, которую он уже двадцать пять лет вел со всем островом – со всем миром. – Не знаю, но, судя по самочувствию, я получил их где-то между Битвой при Кресси [59] и Барселонской осадой [60] . – Вам еще нет шестидесяти, мистер Лайвстоун. Вы не старик. Немного отдышавшись, он назидательно погрозил ей пальцем. – Господи, Сэнди, ты столько времени работаешь на Лайвстоуна и Торпа, а до сих пор не поняла главного правила торговли. Если хочешь сбыть греческие оливки – уменьшай их возраст. Если хочешь сбыть мужчину – увеличивай! – Я внесу это в наш прейскурант, – серьезно кивнула она, заправив спелый пшеничный локон за ухо. – Думаю, если не задирать цену выше двух шиллингов, мы сбудем вас еще до начала ноября. – Тебе лучше бы думать о том, как сбыть тот бочонок скипидара, который я неосторожно купил и который до сих пор торчит тут. Он испорчен, и от него разит как от старого китобоя! «Кажется, я привык к ней, – подумал Лэйд, отставив пустой стакан. – Не так, как привыкают к вещам, не так, как я привык к хитрому Дигги. Мисс Прайс молода, красива, обладает бесчисленным множеством достоинств, среди которых чувство юмора – лишь самое малое. Она находит удовольствие в том, чтобы днями напролет сидеть в пропахшей керосином каморке, украдкой читая книжку, и, кажется, не видит ничего ужасного в обществе старого брюзги мистера Лайвстоуна. А еще у нее превосходная память, но я искренне благодарен Новому Бангору за то, что он не сохранил в ней воспоминаний, где и когда мы с ней познакомились – и при каких обстоятельствах». – Мне пора, мистер Лайвстоун. – Сэнди улыбнулась ему, поправив жакет. – Гроссбухи в порядке, если не считать тех каверзных восьми центов, что скрылись от нас во время ревизии, корреспонденция поставщикам отправлена. Я могу быть свободна? Вероятно, она не вкладывала в эту фразу никакого особенного смысла, но Лэйд, услышав ее, стиснул зубы. «Я могу быть свободна»? «Нет, – подумал он, – к несчастью, не можешь. Это то единственное, чего я не могу тебе дать, Сэнди». – Разумеется, мисс Прайс. Доброй ночи. – Доброй ночи, мистер Лайвстоун. Я заварила чай с молоком: ночь будет сырой, вам пригодится… «Я должен сделать это, – подумал Лэйд. – Не ради себя: я с самого начала знал, что мне не суждено живому покинуть Новый Бангор. Ради нее. Пусть даже это причинит ей чудовищную боль. Мне придется рискнуть. Иначе я не сумею разглядеть того, кто придет в сумерках». – Мисс Прайс! Она еще не успела выйти, только положила руку в тонкой перчатке на ручку двери. – Что? Ах да, чайник в вашем кабинете, я же забыла вам… – Есть кое-что, что мне нужно вам рассказать. Прямо сейчас, если вы не против. Это был не тон мистера Лайвстоуна. Это был другой тон – голос, который очень редко звучал в Новом Бангоре. Сэнди заморгала. Ресницы у нее тоже были пшеничного цвета. – Конечно, я… – Простите меня, мисс Прайс, – сказал он быстро. – Если я совершаю это, то только потому, что не хочу потерять вас. И мне искренне жаль за… все то, что вы испытаете. Прежде чем она успела удивиться, Лэйд прикрыл глаза и быстро произнес: – Радуйся, нежная мать,— В битве убийца убит. Пой свою песню опять,— Недруг в могилу зарыт. Злой кровопийца, Таившийся в розах, Пойман, убит и зарыт [61] ! Произнося это, он сам испытывал физическую боль. Словно каждая строка была тупым кинжалом, который он вгонял между ребер. Но он знал, что останавливаться нельзя: малейшая пауза или неточность в интонации погубит страшный невидимый узор, обрекая Сэнди на дополнительные мучения. Закончив, он еще несколько секунд не решался открыть глаза. Хоть и чувствовал: получилось. Чувствовал по той мгновенно воцарившейся в лавке колючей, подернутой холодом тишине. Сэнди Прайс стояла на прежнем месте, но что-то в ее облике неуловимо изменилось. «Улыбка, – понял он, – с ее лица пропала улыбка». То, что заняло ее место, больше напоминало оскал. – Ну здравствуй, Лэйд Лайвстоун, старый хитрый дрочила. Значит, не сдох еще, свинячье отродье? А жаль. Я бы охотно полакомилась требухой из твоего живота! * * * – И ты здравствуй, Полуночная Сука, – спокойно произнес он, – приятно знать, что мы оба ощущали разлуку все это время. Что же до трапезы… Мне кажется, уже немного поздно для ужина, но, если желаешь, у меня есть холодная телятина с горчицей. Сэнди ухмыльнулась. Эта гримаса так ей не шла, что лицо на миг показалось ему незнакомым. Все его черты вдруг исказились, будто под тонкой бледной кожей мисс Прайс обнаружились дополнительные мимические мышцы. – Телятина? Я бы охотно отведала твои уши с грибной подливкой. Твою еще горячую от крови селезенку, вырванную из живого тела. Может, немного печени с кориандром… – Я помню, что у нас с тобой есть разногласия по части кухни, – кивнул Лэйд. – Кажется, в конце концов это и привело нас к… ссоре. Зубы Сэнди издали негромкий клацающий звук. Он мог показаться невыразительным, но Лэйд знал, что по сравнению с ним даже рык голодного ягуара – ничто, столько в нем было затаенного, давно сдерживаемого голода. Голода, который невозможно утолить. – Старый добрый Тигр. Бессильный, постаревший, годный лишь на половик перед камином, но все так же шутит, как и раньше. Очаровательно. Меня всегда это подкупало. Обещай мне, что будешь шутить, когда я погружу руки в твои кровоточащие потроха! Пока буду нанизывать твои кишки себе на шею, точно изысканное ожерелье… Лэйд пожал плечами. В присутствии Полуночной Суки удерживать контроль над собственным телом было невыносимо тяжело. Оно само норовило отшатнуться в сторону, будто безотчетно ощущая в замершей у двери хрупкой девушке что-то столь чужеродное, что даже воздух вблизи нее делался ядовитым. – Как мило. Иногда мне кажется, ты так много времени провела в человеческом обществе, Полуночная Сука, что сама отчасти сделалась человеком. Существо, бывшее когда-то Сэнди Прайс, зашипело. Оно стояло в прежней позе, словно замерзло в воздухе, лишь на лице сменяли друг друга жуткие и неестественные гримасы, превращавшие миловидное лицо в жуткие посмертные маски человекоподобных чудовищ. Зубы время от времени жадно клацали, точно пытаясь ухватить живую плоть. – АХ, ЧАББ. ВСЕ ТАК ЖЕ ХРАБРИШЬСЯ, ЗЛОВОННАЯ ПАДАЛЬ, ВСЕ ТАК ЖЕ ПЫТАЕШЬСЯ ДЕРЖАТЬ ЭМОЦИИ ПОД КОНТРОЛЕМ, НЕ ПРИЗНАВАЯСЬ ДАЖЕ САМОМУ СЕБЕ, ЧТО ТВОИ ВНУТРЕННОСТИ ПРЕВРАТИЛИСЬ ОТ СТРАХА В СМЕРЗШИЙСЯ КУСОК ДЕРЬМА. Это было похоже на порыв ветра из глубин ада. В голосе не было человеческих модуляций, он состоял не из тех звуков, которые в силах издать человеческое горло. Это были скрежещущие колеса, которые дробят чьи-то кости. Кипящее масло, с шипением льющееся на плоть. Скрип тупых ножей, скользящих по кости. – Довольно, – Лэйд поморщился, – твой демонический рык не производит на меня должного впечатления. – Я БУДУ ВЕЧНО ОБЛИЗЫВАТЬ ТВОИ ПУСТЫЕ ГЛАЗНИЦЫ, ОБРАМЛЕННЫЕ СЛАДКИМ СОЧНЫМ МЯСОМ. Я БУДУ ЛАСКОВО ЩЕКОТАТЬ ЯЗЫКОМ ГНИЛОСТНЫЙ ПРОВАЛ ТВОЕГО НОСА. Я РАЗОРВУ ТВОИ ИСХОДЯЩИЕ КРИКОМ ЛЕГКИЕ, ЧТОБЫ СЪЕСТЬ ИХ, КАК ИЗЫСКАННЫЙ ДЕЛИКАТЕС… – Хватит! – громко приказал Лэйд. – Иначе прикажу тебе убираться обратно, грязная демонесса. Посмотрим, как улучшит твой характер и аппетит еще пара лет заточения! Челюсти Сэнди хрустнули, возвращаясь в естественное для человеческого существа положение. А мгновением позже ее губы сложились в улыбку. Похотливую улыбку, которая выглядела чужеродной на побледневшем лице девушки. Чужеродной, но – Лэйд вынужден был это отметить – чертовски соблазнительной. – Ах, Чабб, Чабб… – заворковала Полуночная Сука, по-кошачьи сладко жмурясь. – Ты тоже ничуть не изменился за эти годы. Как это на тебя похоже! Все так же изображаешь несгибаемого воина, а сам сковал беспомощную девушку цепями, точно беглого каторжника! Как это глупо, как нелепо! Ты ведь вовсе не такой жестокий тигр, которым хочешь казаться! – Я знаю, на что ты способна, Полуночная Сука. Видел собственными глазами. Демонесса надула губки. – Или… Хм-м-м. Или ты нарочно заставляешь меня находиться в столь беспомощном и унизительном положении? Святой тунец! Мне следовало подумать об этом раньше! Быть может, только женская беспомощность и позволяет тебе ощущать себя мужчиной, тешить угасающее естество? О, бедный мой Лэйд, не переживай, это вполне нормально для мужчин твоего возраста, хоть и немного… обидно, должно быть. Лэйд поморщился. – Мы проходили это, Сука. И искушение, и оскорбления. – Тогда освободи меня, – мягко попросила она, – прочитай еще один свой дурацкий стишок. Дай мне, по крайней мере, размять ноги! Во имя Господа и Дьявола, ты даже не представляешь, что это такое – ощущать реальный мир, но быть не в силах к нему прикоснуться. На одну минуточку, Лэйд! Он покачал головой. – Не думаю, что стану это делать. Я все еще хорошо помню, на что ты способна, дьявольское отродье. И каких сил мне стоило надеть на тебя собачий ошейник. Полуночная Сука не разозлилась, как он ожидал, мгновенно превратившись, по своему обыкновению, в изрыгающее проклятья чудовище, бьющееся в невидимых цепях. Не попыталась разжалобить его. Не гипнотизировала взглядом, мерцающим и тусклым одновременно. Вместо этого она усмехнулась. – Ну, Тигр! Мы ведь оба знаем, что тебе придется это сделать. Лэйд нахмурился. Он позабыл, что в природе Полуночной Суки не только дьявольская кровожадность, но и дьявольская же проницательность. А она, конечно, не забыла про его слабости. – Отчего бы? Демонесса рассмеялась. Жуткий это был смех – словно кому-то неспешно дробили камнями кости. – Мы оба знаем правила игры, ведь так? Если ты вызвал меня, невзирая на бурление в мочевом пузыре, значит тебе нужны мои услуги. И ты всерьез надеешься, что я стану тебе помогать, обращаясь так с дамой? – Ты не дама, – буркнул Лэйд, – ты чудовище из адской бездны. Полуночная Сука улыбнулась. Несмотря на то, что анатомия человеческого лица была несравненно беднее ее собственной, некоторые ее улыбки можно было считать весьма опасным оружием. Особенно когда они возникали на омертвевшем лице Сэнди Прайс. – У каждой женщины есть право быть чудовищем, по крайней мере несколько дней в месяц. Не хочешь же ты осудить меня только за то, что я пользуюсь этим правом чаще положенного? Дай мне вздохнуть, Taureira [62] ! Иначе никакой сделки! Подрочишь себе вялой старческой рукой и отправишься спать. Расслабь цепи, Лэйд! Он вздохнул. Каждый человек, уверенный в том, что в силах торговаться с демоном, или слишком слабоволен, чтобы принять правду, или слишком глуп. Это не сделка, это череда компромиссов и уступок, которые медленно волокут тебя в распахнутую пасть ада. – Хорошо, – сказал он, – сейчас. Час безумству и счастью! О бешеная! О, дай же мне волю! (Почему эти бури и смерчи несут мне такую свободу? Почему я кричу среди молний и разъяренных ветров?) О, испить этот загадочный бред глубже всякого другого мужчины! О дикие и нежные боли! (Я завещаю их вам, мои дети, Я предлагаю их вам, о новобрачные муж и жена!) [63] – Уолт Уитмен, – задумчиво произнесла Полуночная Сука, точно вслушиваясь в эхо уже угасших стихов, – мужеложец и дикарь, но по-своему забавен. Жаль, наше знакомство с ним длилось не очень долго. Ему бы понравилось здесь, на острове. Новый Бангор нашел бы, чем утолить его вечную жажду – как и вечную похоть. Признаться, я ожидала от тебя чего-то более консервативного, Тигр. Изжеванную сентенцию кого-то из елизаветинцев, например, или… Ее прыжок был столь стремителен, что Лэйду показалось, будто вокруг демонессы затрещал сам воздух, не поспевая за ее движением. Этот удар должен был размозжить все кости в его теле, вывернуть его наизнанку, заставить лопнуть под чудовищным давлением грудь, разорвать в кровоточащие клочья… Она замерла в футе от него – остервенело рычащее существо с оскаленной пастью и скрюченными, обратившимися в когти пальцами, стонущее и хохочущее одновременно. – Женская несдержанность, – вздохнул Лэйд преувеличенно серьезно, – как много неприятностей всем нам она подчас причиняет! * * * Полуночная Сука заскрежетала зубами. Обретя контроль над Сэнди, она почему-то не обрела сходства с человеком. Ее тело держалось в неестественной позе, так, будто она не привыкла ни к его устройству, ни к его весу. Руки выгибались под странным углом, словно забыли устройство своих суставов. Пальцы дергались, ощупывая что-то невидимое. Лицо гримасничало, принимая чудовищные формы, а глаза напоминали наполненные ядовитым дымом провалы бездонных шахт. – АХ ТЫ ТРУСЛИВЫЙ ОБОССАННЫЙ НЕДОМЕРОК. ДУМАЕШЬ, МОЖЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ, СТАРЫЙ НИКЧЕМНЫЙ СКОПЕЦ? Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ПОЖИРАТЬ СОБСТВЕННЫЕ КИШКИ – ФУТ ЗА ФУТОМ. Я БУДУ ЗАПУСКАТЬ ЯЗЫК В ГНОЯЩИЕСЯ ЯЗВЫ НА ТВОЕМ ТЕЛЕ, Я… – Довольно, – Лэйд устало поморщился, – я сделал, что ты просила. Но даже собака должна знать предел своей цепи. Ты не в силах причинить мне вред, Полуночная Сука, как не в силах и покинуть этот дом. Да, я старый тигр. Но тигров, которые от старости глупеют, отстреливают охотники или сжирают крокодилы. А я, как видишь, еще жив. Демонесса рассмеялась. Из исходящего проклятиями и дьявольскими стонами чудовища, бессильно беснующегося в шаге от него, она мгновенно превратилась в смущенную девушку, виновато опустившую подбородок. – Ох, извини, пожалуйста, Лэйд. Сама не знаю, что на меня нашло. Долгий голод, как и долгий целибат, ужасно действуют на нервную систему. Тебе ли этого не знать? – Хватит. Я давно пресытился и твоими обещаниями, и твоими угрозами, Полуночная Сука. Ты знаешь, почему ты здесь. – Ты хочешь меня трахнуть? – Демонесса подняла на него большие невинные глаза Сэнди Прайс, которые в то же время не были ими. – Почему нет? Я знаю, ты вожделеешь это юное тело. Признаться, я и сама к нему небезразлична. Оно такое… Забавное. Податливое, мягкое… М-м-м-м-м… Немного не то, к чему я привыкла, но, если подумать… Сладострастно постанывая, Полуночная Сука закатала рукав платья и прильнула к собственной руке извивающимся в поцелуе языком. Зрелище было жутковатым и возбуждающим одновременно. Словно воплощенная человеческая похоть или какая-то противоестественная и страшная пародия на нее. «Нет, – подумал Лэйд, – от совокупления с демонами мне на какое-то время придется отказаться. Слишком уж много это рождает проблем и недоразумений». – Я позвал тебя потому, что ты лучше многих знаешь сумерки Нового Бангора. Его затаенную изнанку, где хищники часто не оставляют следов. Полуночная Сука с интересом разглядывала поалевшую от лобзанья кожу предплечья. Если бы Лэйд знал ее меньше, мог бы предположить, что это зрелище занимает ее всю без остатка. – Ты служишь Левиафану, но вместе с тем не принадлежишь ни одному из его девяти вассалов. Та тварь, присутствие которой я ощущаю в последнее время, тоже. Это делает вас в некотором роде родственниками, не так ли? Демонесса улыбнулась. Будь она человеком, Лэйд бы даже сказал, что в этот миг она выглядела польщенно. – Ты позвал меня потому, что ты боишься, Тигр. Отчаянно боишься и сам не хочешь в этом признаться. Ты встретил хищника, которого прежде не встречал. Быть может, более сильного, более опасного, более самоуверенного, чем ты сам. И впервые – на йоту более быстрого. Это немного беспокоит, да? Лэйд мысленно усмехнулся. Пытаться спрятать мысли от демона не проще, чем кассовый аппарат – от фискального инспектора. Любую его мысль она применит против него. Любое чувство обратит в оружие. Ему стоит быть еще осмотрительнее и осторожнее, чем прежде. – Я хочу найти его, – согласился он, – и обезвредить. До того, как это создание успеет причинить еще кому-то страдания. – Тогда мы с тобой в разных лодках, папаша. – Полуночная Сука фамильярно подмигнула ему. – Мне бы не хотелось мешать братику развлекаться. Лэйд покачал головой. – Это не демон. Я перепробовал все свои амулеты в ту ночь, в Мэнфорд-хаусе. Это… что-то новое. Что-то, состоящее в родстве с Левиафаном, но в то же время словно действующее самостоятельно. Я отчетливо ощущаю, как Он покрывает это существо. Как… свое юное дитя, или интересный биологический вид, или… эксперимент. Левиафан иногда склонен так поступать. Это очень любопытное чудовище. Полуночная Сука с интересом слушала его, кружа по комнате. Ее грация не имела ничего общего со сдержанной манерой Сэнди. Хищная, стремительная, порывистая, она в какой-то миг замирала посреди комнаты, будто впитывая что-то невидимое, или улыбалась – так, что у Лэйда мурашки катились за шиворот колючими муравьями. – Ты позвал меня не для того, чтоб сказать все это. Ты позвал, чтобы спросить. Так спрашивай, Лэйд Лайвстоун. Спрашивай, но помни: за каждый твой вопрос я назначу цену. «Как будто я мог забыть об этом, паскудная ты тварь, – подумал Лэйд. – Как будто я мог забыть». – Откуда появились брауни? Полуночная Сука расхохоталась, как будто этот вопрос доставил ей искреннее удовольствие. – Почему ты считаешь, будто они появились откуда-то? Быть может, они живут на острове куда дольше тебя. Задолго до того, как к острову приткнулись первые корабли поселенцев или пироги полинезийцев… – Нет, – спокойно и холодно возразил он, – это не так. Я слишком много лет провел в Новом Бангоре и знаю изнанку многих его фокусов. Мне приходилось встречать разумных скатов и акулоподобных людей, живых мертвецов и прочую чертовщину, от одних только воспоминаний о которой меня тянет к нужнику. Но домашние лилипуты… Нет, ни разу. Он создал их, твой хозяин. По какой-то одному ему ведомой причине. И я хочу знать зачем. Отвечай! Какая цена за этот вопрос? Полуночная Сука замерла, бессмысленно комкая пальцами кружевную шаль. Эти пальцы все еще казались тонкими пальцами Сэнди Прайс, но Лэйд знал, что в них заключено достаточно силы, чтобы распотрошить взрослого мужчину как цыпленка, в мгновение ока. Если они до сих пор не обагрились его собственной кровью, то лишь потому, что он проявил достаточно осторожности и терпения. – У этого вопроса нет цены. – Скорее я поверю в бескорыстность голодной гиены, чем в твою, – усмехнулся Лэйд, – что ты хочешь за ответ? – Ничего. Согласись, было бы нечестно требовать плату за вопрос, ответ на который тебе известен. Ах, знал бы ты, мой несчастный полинявший Тигр, как часто дьявола упрекают в любви к мошенничеству и крапленым картам. А зря!.. Ложь – никчемное оружие дилетанта. Поверь, наилучшее орудие для самых чудовищных преступлений и самых ужасных страданий – обычная правда. Надо лишь уметь ее использовать. – Не заговаривай мне зубы! – рявкнул он. – Я… – Ты знаешь ответ. Сам догадался, когда увидел у нее в келье книгу со сказками. Книга со сказками. Он вспомнил томик в ярком переплете. Вспомнил неподвижную женщину с пустым лицом и черными как уголь глазами. Мертвый, проникнутый вечной прохладой безвкусный воздух… – Монахини из приюта читали ей сказки, чтоб утешить. – Он произнес это осторожно, точно пытался нащупать путь перед собой, двигаясь сквозь болото. – А что они еще могли сделать для парализованной семилетней девочки, которую изувечила родная мать? Истории, которые она любила с детства: «Малютка брауни», «Я – сам», «Находчивый коротышка», «Шляпа из наперстка»… Наверно, в семь лет у нее в жизни больше ничего и не осталось, кроме своей койки и этих сказок. Слушая их, страдая от боли и ужасных воспоминаний, она представляла их себе – добродушных малышей в скроенных из платков сюртуках, невидимых помощников, готовых незримо прийти на помощь хозяйке. Ей, маленькой девочке, при жизни замурованной в каменный склеп, очень не хватало таких помощников. Полуночная Сука, замерев неподалеку, смотрела на него с интересом, почти завороженно. – У тебя хорошее воображение, Лэйд, – заметила она, внезапно облизнувшись, точно ощутила парящий в воздухе запах чего-то вкусного, – как у одного парнишки в дурацком костюме, которого я знала много лет назад. У него тоже была отчаянная фантазия, но ему недоставало смелости удержать ее в узде… Лэйд не обратил на нее внимания. – И в какой-то момент мысли маленькой девочки, набрав необходимую плотность, пробудили одно дремлющее древнее чудовище. Укололи Его в толстое брюхо, заставив распахнуть веки. Я не думаю, что Оно помогло ей из жалости. Чудовища не способны испытывать жалость. Но иногда они бывают весьма любопытны. Оно создало брауни из воздуха. Воплотило их в жизнь, подчиняясь ее безотчетным мыслям. Полуночная Сука изобразила гримасу разочарования. – С моей стороны было благоразумно не называть цену. Ты и так знал все. Разве что сделал небольшую ошибку. Видишь ли, брауни возникли задолго до того, как ее любящая мать взяла в руки мясницкий топор. – Вот как? – Ну конечно. – Демонесса улыбнулась. То ли в этот раз ее лицедейство смогло обмануть Лэйда, то ли она нашла выгодное освещение, но улыбка получилась почти грустной. Почти человеческой. – Она думала о брауни задолго до того, как обзавелась койкой в приюте Святой Агафии. Еще в те времена, когда несчастная вдова стегала ее поперек спины стальной цепочкой от часов. Когда душила ее накрахмаленными полотенцами. Когда заставляла ее класть руку на утюг, полный раскаленных углей. Когда… Лэйд ощутил, что его сейчас вырвет. – Хватит! – крикнул он. – Еще слово – и я упрячу тебя обратно до конца твоих дней! Полуночная Сука удовлетворенно кивнула. – Вот видишь? Правда может причинить куда как больше увечий. Ложь – лишь ее бледный призрак, оружие бессильных… – Левиафан создал брауни в утешение больной девочке. Но, кроме них, Он создал еще кое-что, верно? Нечто куда менее безобидное. Демонесса молчала, делая вид, что с интересом изучает устройство человеческих пальцев. В этот миг она походила на кошку, играющуюся с собственными когтями. – Полуночная Сука! – Да? Ах, извини, Тигр, я немного задумалась. – Брауни были лишь опасной игрушкой, которая в какой-то момент сделалась разумной и попыталась поквитаться за обиды семилетней Амиллы. Но не единственным его даром. Я видел тела. Их убили не брауни. Что еще Он дал? – Извини, я думала, что джентльмены платят наперед. – Полуночная Сука примерила очередную улыбку, невинную и искреннюю. – Ты задал вопрос. Ты знаешь правила. – Хорошо, – устало произнес он, – что ты хочешь? – Серебряный пенни. Игрушечную лошадку с шелковой гривой. Волшебный фонарь с картинками! Лэйд едва не задохнулся от злости. – Клянусь Левиафаном и всеми Девятью его выблядками, если ты будешь со мной играть, я причиню тебе такие муки, что… – Моя цена – одна ночь. Лэйд ощутил желание рыкнуть, как всамделишный тигр. – Черт! Я думал, мы уже закончили с этим! – Не твоя, старик. – Полуночная Сука удивительно мелодично рассмеялась. – Одна ночь мисс Прайс, исполненная самых страшных кошмаров, от которых она бессильна будет даже проснуться. О, я буду мучить ее самым изощренным образом, а я знаю в этом толк, Лэйд! Она будет умирать тысячи раз, в страшных мучениях. И воскресать, чтоб снова и снова принимать новую пытку, которую я для нее придумаю. Она проживет сто лет боли и ужаса за одну только ночь. А наутро ничего даже не вспомнит. Тупая игла кольнула его куда-то под сердце. Он вдруг вспомнил маленькие гарпуны китобоев, которыми те пронзают свою плоть. Кажется, только что у него в груди засел такой гарпун. Маленький, но очень острый и тяжелый. – Мне кажется, мои кошмары удовлетворят тебя гораздо больше, – произнес Лэйд, помедлив. – К чему это лицемерие? – Нет. – Зубы демонессы, сомкнувшись, издали опасный металлический щелчок. – Ее ночь. Не твоя. Лэйд знал, что не вправе показывать слабость. Перед лицом демона это было равносильно самоубийству: почуяв, тварь будет тянуть ее, как пряжу, упиваясь его мучениями. Для них всех будет лучше, если он оборвет эту нить сразу. Одна ночь страшных мучений для Сэнди, за которую он, Лэйд Лайвстоун, будет в ответе. Человек, которого она искренне считает своим другом. Одна ночь, которая может спасти многих других людей от мучительной смерти. – Я согласен. – Ему показалось, что слова оборачиваются на языке горьким серым песком, заставляющим задыхаться. – Теперь отвечай. Полуночная Сука восторженно захлопала в ладоши. – Наконец-то! Узнаю старого Тигра! Плевать на всех, лишь бы спасти свою драгоценную полосатую шкуру. Ты ведь решился на этот шаг не потому, что милосерден, правда? Ты просто сам ощущаешь жар, зная, как близко к тебе подобрался тот, чье имя тебе даже неизвестно. «Господи, что я наделал? Бедная, бедная моя Сэнди. Как я…» – Отвечай, – приказал он. Полуночная Сука вздохнула с показным огорчением – и в ту же секунду фиглярствующая маска упала с нее, открывая истинное лицо, холодный лик демона с горящими едкой ртутью глазами. – То создание, что идет по твоему следу, не было создано Левиафаном. Оно – не Его эксперимент. Не Его шутка. Даже не Его палач. Оно… Вы, люди, наверно, назвали бы его внуком Нового Бангора. Лэйду потребовалось секунд пять, чтобы понять. И вдвое больше, чтоб разомкнуть внезапно запекшиеся губы. – Его создал не Левиафан, – осторожно произнес он, будто пытаясь проверить, как это должно звучать, – его создали… брауни? Демонесса легко кивнула. – Забавно, правда? Малыши, неспособные использовать оружие страшнее швейной иглы, породили существо, стократ более опасное, чем белая акула-людоед. Кто бы ожидал от них? Нагадить в столовый сервиз, разбросать уголь – это в их духе, но такое… – Брауни, порожденные островом, сами нашли способ создать чудовище? – Поставь себя на их место, Лэйд! Эти коротышки не опаснее домашней мыши. Конечно, они задали небольшую трепку вам с Саливаном, но не смогли одолеть никого из вас. – Чтобы убить старуху, не надо обладать большой силой! – И да, и нет. Старая блядь миссис Гаррисон была не самым опасным противником. Но ведь оставались ее служанка и ее садовник. Телефон, фонари, дверные замки, соседи… Мир вокруг очень сложен и опасен, когда планируешь тройное убийство, но при этом в тебе всего дюйм роста! Никогда не задумывался об этом? «Нет, – подумал Лэйд. – Я о многом не задумывался все эти годы. Может, потому, что подчинил все мысли одному желанию – сохранить жизнь и рассудок. В таком положении даже лишние мысли иногда могут быть источником опасности». – Книга. Лэйд встрепенулся. – Что? – Книга, Тигр. Ты собирался спросить, как у них это получилось. И я отвечаю: книга. – Но я не… – Не задал вопроса? Ничего, – Полуночная Сука подмигнула ему, – посчитаем это проявлением доброй воли с моей стороны. Будем в расчете, если ты позволишь мне сожрать твою дымящуюся печень. Тебе, конечно, этот момент кажется далеким, но уверяю, мне уже впору повязывать салфетку. Книга, Лэйд. – Что за книга? Книга сказок? – Нет, черт. Совсем другая. Книга из библиотеки Мэнфорд-хауса. – Я не заметил там библиотеки, – машинально произнес Лэйд. – Неудивительно, она совсем невелика. Но вот одна книга из нее была весьма… любопытна. Тебе это, конечно, неизвестно, но, прежде чем осесть в Новом Бангоре, мистер Одрик Аймон Гаррисон, инженер, несколько лет работал по контракту на французов в Порт-о-Пренс. Это в Карибском море. Тамошние аборигены издавна испытывают слабость к слову веры. Как полли Нового Бангора породили кроссарианство, смешав христианство с великим множеством собственных табу и культов, так местные аборигены создали свою собственную религию. Весьма… любопытную в некоторых аспектах, должна признать. – Вот как… – Останься книга в Порт-о-Пренсе, эта религия так и была бы примитивным культом с варварски пафосными ритуалами и никчемными божками. Годной разве что в качестве забавного казуса да нескольких остроумных анекдотов, которыми перекидываются между собой европейские антропологи. Но вместе с мистером Гаррисоном она пересекла Тихий океан и оказалась в Новом Бангоре. – И воплотилась в жизнь, – тихо произнес он. Демонесса изящно развела руками. Несмотря на то, что ее пальцы сейчас ничуть не походили на дьявольские когти, этот жест выглядел зловещим и пугающим. – Ты сам говорил, некоторые чудовища любопытны от природы. Иной раз они претворяют в жизнь некоторые забавные устремления и мысли. Будем считать это научным интересом. – Дальше! Что стало с книгой? – Брауни наткнулись на нее. Не сейчас. Много лет назад. И она показалась им куда интереснее сочинений Хаггарда, Лэма и Дженкинса. Они распустили ее на листки и долго увлеченно читали. Ночью, на кухне, при свете украдкой зажженной свечи. Среди множества ритуалов был один, показавшийся им особо занятным. Он был непрост, этот ритуал. Он требовал сложных приготовлений и долгой напряженной работы. Но кому, как не брауни, знать, что такое трудолюбие?.. Лэйд с трудом подавил желание размашисто перекреститься. Скорее всего, из-за присутствия демонессы: без сомнения, она бы восприняла этот рефлекторный жест насмешливой бранью. Сейчас у него не было на это времени. – Мы говорим о брауни-оккультистах? Эти маленькие недоумки смогли призвать к себе на помощь какое-то потустороннее существо? Полуночная Сука плотоядно улыбнулась. – У них было много времени, милый. Многие годы. И они знали, ради чего на это идут. Что удивительного в том, что их труды в конце концов увенчались успехом? Лэйд кивнул самому себе. – Вот почему крысы из Канцелярии не уничтожили это отродье, как уничтожили призвавших его брауни. Левиафана тоже забавляет эта ситуация, верно? На короткий миг Он воспрянул ото сна, чтоб посмотреть, к чему приведет этот странный, не им запущенный эксперимент… Его беспокойный внук, увлеченный своей целью… – О, ты и сам об этом узнаешь, – многозначительно пообещала Полуночная Сука, не скрывая хищной ухмылки, – в самом скором времени. Дело в том, что ты невольно сам стал частью этого эксперимента. – У меня и в мыслях не было! Она кивнула. – Возможно. Но ты вторгся в Мэнфорд-хаус. И выбрал для этого чертовски неудачный момент. Ты вместе со своим мертвым дружком Саливаном погубил многих брауни, а ведь то существо, которое они освободили, ощущало с ними крепкую связь. Они даровали ему жизнь, а это кое-что да значит. Даже для нашего племени. – Канцелярские крысы перетравили без счета брауни газом! В сладком до отвращения голосе демонессы Лэйду послышалась легкая укоризна. – Ах, Тигр… Канцелярия не борется с Новым Бангором, она лишь устраняет… неудачные последствия его опытов и экспериментов. Заставляет его сдерживать свои фантазии в узде. Кому, как не тебе, знать это! – Она мстит. Эта тварь мстит мне! Полуночная Сука одобрительно кивнула. – Да. И не успокоится, пока не растерзает тебя в клочья. Оно идет по твоему следу, Лэйд. Незримое, бесшумное, вечно голодное… Черт, иногда мне кажется, я даже завидую своему маленькому братишке… или сестренке. Да, мы с ним отчасти родственники, поэтому я кое-что о нем знаю. А о том, чего не знаю, догадываюсь. Поверь, тебе очень не понравится встреча с ним. Лэйд выпятил грудь. – Я встречался со многими отродьями Левиафана. И многих отправил обратно к создателю. – Только не это. – Демонесса обольстительно улыбнулась, проведя кончиком алого языка по побледневшим губам Сэнди Прайс. – Это – лучшее. В своем роде, конечно. Оно быстрее, хитрее, сильнее тебя. И еще – очень, очень голодно. – Что оно такое? – жестко спросил Лэйд. Полуночная Сука что-то промурлыкала под нос, с интересом разглядывая ухоженные ногти Сэнди. – Кажется, я только что придумала один забавный кошмар для мисс Прайс. Знаешь, в ее дальней кладовке для постыдных воспоминаний можно обнаружить очень интересные находки… – Что оно такое? – Лэйд повысил голос. – Давай, называй цену, плотоядная сука! Демонесса улыбнулась. Улыбкой, которой Лэйд прежде не замечал в ее арсенале. – Одна ночь свободной охоты. – Что? – Одна ночь свободы. За пределами дома. Мне ужасно надоело сидеть взаперти, Тигр. Мне нужен свежий воздух. Свежая кровь. Ну, что же ты? Я просто немного развлекусь. Прогуляюсь по Шипси или Клифу. Может, забегу на минутку в Редруф. Знаешь, даже ночью там много прохожих… А еще – много соблазнительно распахнутых дверей… Мисс Прайс очнется утром, как обычно, разве что немного разбитая. Я обещаю, что попытаюсь стереть все следы крови перед ее пробуждением. Я скромна – я не возьму чрезмерно. Жизнь приучила меня находить многие удовольствия даже в малом. Человек пять. Может, шесть… Лэйда замутило. Она опять нашла способ обмануть его. Окрутила словами, чтобы запустить ледяные когти прямо ему в душу, обнаружив слабину. Раньше ей такое не удавалось. Она права, тигр постарел. Полуночная Сука внезапно заливисто расхохоталась. – Ох, Лэйд! Видел бы ты свое лицо! Какой изысканный коктейль из трусости, малодушия, отчаянья и надежды! Мне это по душе! Не хватает только кубика льда и щепотки лимонной цедры! Что, уже хочешь поджать хвост? Не беспокойся, мое предложение не было сделано всерьез. – Что это значит? – Я пошутила. – Демонесса хищно осклабилась. – Хотела понаблюдать за твоей беспомощностью, Тигр. Я не отвечу на твой вопрос, даже если предложишь вдесятеро бо́льшую цену. Это мое право. – Но… почему? Полуночная Сука приблизилась к нему так близко, что ее бледное лицо с горящими глазами оказалось напротив его собственного. Он ощутил легкий запах жасминового мыла, которым обычно пользовалась Сэнди. И легкое сернистое испарение из оскалившегося демонического рта. – НЕ ХОЧУ МЕШАТЬ СВОЕМУ БРАТИШКЕ ИЛИ СЕСТРЕНКЕ НА ОХОТЕ. НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛ, ЛЭЙД ЛАЙВСТОУН. КО-ГДА ТЫ СКОРЧИШЬСЯ, ПЫТАЯСЬ ПРИЖАТЬ РУКИ К ВЫГРЫЗЕННОМУ ЖИВОТУ, Я НЕЗРИМО БУДУ РЯДОМ. Я БУДУ ЛАКАТЬ ГОРЯЧУЮ КРОВЬ ИЗ ТВОИХ РАСТЕРЗАННЫХ РУК. Я БУДУ ВГРЫЗАТЬСЯ В ТВОЙ СКАЛЬП, ЕДВА ДЕРЖАЩИЙСЯ НА ЧЕРЕПЕ. Я… Но все же быстролетна эта страсть: Я пообедал – и свободен снова; Но если прелести лица совпасть Случится с прелестью ума живого,— Мой слух распахнут, как акулья пасть, Чтоб милых уст не упустить ни слова [64] . Она пошатнулась и едва не упала, Лэйд успел удержать девушку за плечи. Мягко и осторожно, как берут случайно опустившегося на ладонь мотылька. Весила она, кажется, и того меньше. Веки Сэнди затрепетали, а когда распахнулись, за ними уже не было ядовитого ртутного блеска. Вполне обычные человеческие глаза, голубые, как открытое море на рассвете, и вполне по-человечески испуганные. – О, мистер Лайвстоун… Он поспешно отступил в сторону, убедившись в том, что она держится на ногах. Но все равно еще несколько секунд ощущал предательский аромат жасмина, заблудившийся в его бакенбардах. – Если ты намереваешься еще раз упасть в обморок, учти, в моей лавке нет английской соли, – пробормотал он, – разве что лавровый лист… – Сварите из меня суп? – Сэнди беспомощно улыбнулась. – Кажется, я… Кажется, мне… – Это все нашатырь, который юные девицы нюхают для похудания! – поучительно провозгласил он. – Я всегда говорил: чем морить себя голодом, лучше съесть добрый кусок свиного окорока с подливкой и выпить пинту легкого пива. Мистер Хиггс имеет на этот счет очень авторитетное мнение! Она быстро пришла в себя. Очень быстро. Щеки немного порозовели, глаза вернули привычный блеск. У молодости, как бы ее ни корили, много достоинств. Лэйд не сомневался в том, что Сэнди благополучно дойдет до дома. Немного утомленная после хлопотного дня, но не сохранившая в воспоминаниях ничего дурного. Она еще не знает, какой ад развернется, как только она сомкнет веки… Лэйд почувствовал накатывающую на него тяжелыми приливными волнами дурноту. – Вы и сами… немного бледноваты, – осторожно сказала Сэнди, – выпейте, пожалуйста, чаю с молоком, что я для вас оставила. – Конечно. Выпью. О, вот еще что, мисс Прайс… – Да? – Завтра в лавку не приходите. И послезавтра. И… до конца недели. Сэнди застыла, недоверчиво глядя на него. – О нет. Только не говорите, что… Лэйд закатил глаза. – Господи, нет! Ты не уволена. Я же сказал: до конца недели! Просто я хочу провести большую ревизию. Знаешь, перетряхнуть все старые ящики в подвале, выкинуть разный хлам… Здесь будет до черта грязи и грохота. Больше, чем в Вестминстерском дворце в октябре [65] . Юной девице вроде тебя ни к чему дышать пылью и слушать те слова, которые я обыкновенно произношу во время генеральной уборки. Кроме того, мы с Диогеном отлично справимся сами. Верно, Дигги, старый ты мошенник? – С того времени, как я стал во главе государства, я советовался только с самим собой, и это меня вполне устраивало! – бодро отрапортовал автоматон из своего угла. – Совершать ошибки я начал только тогда, когда стал прислушиваться к тому, что говорят советники. – Вот видишь, наш ржавый старикан уже победил свою страсть к палиндромам! Он возьмет на себя часть работы. Ступай, ступай, не беспокойся. Сэнди опустила глаза. – Если вы настаиваете, мистер Лайвстоун. – Не показывайся здесь до понедельника – и тогда я награжу тебя касуэллой [66] по одному только мне известному рецепту. Мне – и всем жителям Ломбардии. И не беспокойся, я сохраню твое жалованье за время вынужденного отпуска. Поколебавшись, Сэнди нерешительно вышла из лавки, и Лэйд поспешно закрыл за ней дверь, для верности подергав засов. В одиночестве стало немного легче. Лэйд нащупал на столе бутыль «Старого монаха» и сделал протяжный глоток прямо из горлышка. Крепкий ром показался ему выдохшимся, почти безвкусным. – Что ж, – сказал он вслух, ощущая душевный дискомфорт от того, как его собственный голос звучит в пустой лавке, – по крайней мере, хоть что-то я успел. Может, Тигр и потерял порядочно зубов, но в кота он еще не превратился. Если эта тварь думает, что сожрет Лэйда Лайвстоуна с потрохами, мне, как джентльмену, придется разочаровать ее. – Моя слава в том, что будет жить вечно! – вежливо согласился Диоген. * * * К десяти утра Лэйд успел порядочно набраться. Сперва он ополовинил «Старого монаха», потом, покопавшись в ящике с прошлогодними приходными ордерами, извлек оттуда давно припрятанную бутылку «Дикой индейки». Пойло из Нового Света было дрянное и отдавало патокой, будто его варили не на воде, а на чистом кукурузном сиропе, но в сочетании с крекерами и сыром достаточно приемлемо, чтобы употреблять вовнутрь. «Можно набраться до горлышка, как докеры из Клифа, – подумал он с неприятным мысленным смешком, – облегчить нам обоим задачу». Может, тогда он даже ничего и не почувствует. Отойдет в мир иной с разорванным горлом, не успев даже очнуться. Соблазнительный вариант. Судя по тому, что он видел, и садовник миссис Гаррисон, и Саливан погибли отнюдь не безболезненно. Скорее это была мучительная, долгая смерть. Зубы, которые их терзали, отличались сокрушительной силой, однако при этом ни размером, ни остротой звериных. Вполне обычные, среднего размера зубы. – Знаешь, что я думаю? – спросил он Диогена, бессмысленно бродящего среди распахнутых ящиков с чаем, копрой и тростниковым сахаром. – В Хукахука ходит забавная поговорка: «Ты можешь обнаружить ответ не в том ящике, куда клал свой вопрос». Уж мы, лавочники, хорошо понимаем ее смысл. – Сила никогда не бывает смешной, – осторожно заметил Диоген. – Я с самого начала уверился в том, что в Миддлдэке объявился демон. Могущественное и страшное существо, одно из многих уродливых отпрысков Левиафана. Но знаешь что? Ляпни на бумагу чернильное пятно – и покажи его другим. Охотник увидит в нем силуэт толстого тетерева, повар – кипящий котел, мальчишка – камень для рогатки. Я никогда не узнаю, как устроены чудовища, но успел много узнать о том, как устроены люди. Мы всегда видим то, что хотим видеть. – Штыками можно сделать все что угодно, вот только усидеть на них нельзя, – подумав, возразил автоматон. Лэйд поморщился и бросил в рот кусок сыра. Аромат стилтона [67] позволял хоть в малой мере перебить проклятую кукурузную отдушку. – Можешь и дальше воображать себя Наполеоном, мой друг. Мы оба знаем, что рано или поздно я все равно выведу тебя на чистую воду. – Богатство состоит не в обладании сокровищами, – поучительно заметил Диоген, обращаясь то ли к Лэйду, то ли к кассовому автомату, – но в том употреблении, которое умеют им дать. – Чернильное пятно… Что старый, потрепанный жизнью тигр мог увидеть в его угрожающих контурах? Только то, с чем привык иметь дело. Очередную жуткую тварь, рожденную Левиафаном, чтобы свести меня с ума. – Большая политика – это всего лишь здравый смысл, примененный к большим делам. Лэйд кивнул. – Прекрасно сказано, mon général [68] ! Я начал с того, что принялся искать темного кота в темной комнате. В комнате, в которой, быть может, никаких котов и не было. Смекаешь? Я искал демона, чудовище, хищника. Я искал то, что было мне знакомо. Но не было ли это ошибкой с самого начала? Диоген задумчиво загудел. Должно быть, подыскивал подходящую случаю цитату. – Меня смутила животная ярость этого существа, – заметил Лэйд, разглядывая коллекцию амулетов, оберегов и талисманов, разложенную на столе перед ним, – нечеловеческое остервенение, с которым он рвет своих жертв, так не сочетающееся с хладнокровием при подготовке нападения. Коллекция была обширной и разнообразной. Он провел почти всю ночь, собирая ее и протирая от пыли, прежде чем алые потеки рассвета, пробившись сквозь мутное стекло «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», разбудили в глубине его полупьяной души отгадку. Извивающиеся корешки растений, похожие на крошечные и причудливо искаженные кости. Лезвия от перочинных ножей, усеянные письменами никогда не существовавших языков. Птичьи перья, обмотанные разноцветными лентами. Пучки ниток, сплетенные в сложнейшие узлы. Отполированные ракушки с нацарапанными зловещими символами. Ржавые пружины, вынутые много лет назад из часового механизма. Лоскуты потерявшей цвет ткани. Черенки серебряных чайных ложек. Стеклянные осколки. Весь его богатый арсенал, который годами помогал ему выживать во чреве Левиафана. Лэйд решительно смел рукой все лежащее на столе, амулеты и талисманы глухо задребезжали на полу. Каждый из них был наделен частицей силы, но каждый из них, как и все они вместе взятые, был сейчас бесполезен. Для этого сражения ему потребуется совсем другой амулет, обладающий отличным от прочих действием. Лэйд знал, где тот лежит. В нижнем ящике его письменного стола. – Чем больше я вспоминал следы на телах погибших, тем больше думал о том, что убийца должен был обладать нечеловеческой яростью, однако – Лэйд позволил себе усмехнуться, – вполне человеческими зубами. Что думаешь на этот счет, Дигги, жестяной ты хитрец? Нарисованное лицо автоматона не умело выражать эмоций, однако всегда сохраняло невозмутимо-оптимистическую гримасу, которая в данной ситуации вполне устраивала Лэйда. – В управлении не должно быть полуответственности, – рассудительно заметил Диоген. И, погудев немного, добавил: – Она с неизбежностью ведет к утайке растрат и неисполнению законов. – Сам Цицерон не сказал бы лучше! Что ж, полагаю, у меня найдется подходящий амулет на этот случай. Лэйд открыл нижний ящик письменного стола. Амулет лежал там, на своем месте. Тяжелый, из металла и дерева, он хранил в себе прохладу, которая казалась чуждой самому Новому Бангору. Лэйд аккуратно положил его на стол. Излишняя осторожность была напрасной – при всей своей силе этот амулет относился к числу тех, что не способны действовать по собственной воле, только лишь подчиняясь желанию владельца. Но Лэйд привык быть осторожным с такими штуками. – Револьвер системы Томаса. – Лэйд удовлетворенно провел по металлу пальцем. – Саливан зря называл его дедушкиной митральезой. Он стар, как и я, но, поверь мне на слово, пять пуль калибра 0.450 в иных случаях обладают большей силой против демонов, чем десяток архиепископов. – Выиграл сражение не тот, кто… – Та тварь, которая вонзила зубы в Хукахука. Это человек, Дигги. – …кто дал хороший совет, а тот, кто взял на себя ответственность его исполнить. – И так уж вышло, что я даже знаю его имя. Хочешь его услышать, ржавый плут? – В любви единственная победа – это бегство. – Мистер Одрик Аймон Гаррисон. Вдовец. Мерзавец и несчастный отец парализованной мисс Амиллы. * * * Автоматон склонил голову, почти пародируя человеческое существо в позе задумчивости. Должно быть, ему было непросто найти подходящую цитату на этот счет. Но Лэйд и не ждал ответа. Он провел носовым платком по вороненому восьмигранному стволу, не обращая внимания на пятна оружейной смазки, испортившие тонкую хлопковую ткань. – Бросив свою семью на произвол судьбы много лет назад, он сбежал в Джакарту. Не знаю как. Возможно, ему удалось каким-то образом провести самого Левиафана, выскользнув из его челюстей. Возможно, бессознательно – возможно, нарочно. Говорят, у некоторых этот фокус изредка выходит. Жаль, у меня самого так и не вышел… Тигры в цирке здорово умеют прыгать через огненные кольца, но из них редко получаются пристойные фокусники. – Искусные льстецы обычно не менее искусные клеветники. – Я не знаю, сколько лет Новому Бангору, полсотни или несколько тысяч. Но точно знаю, что его хозяин ревнив и злопамятен. Бессильный достать мистера Гаррисона, Он обернул свою злость против его отпрысков. Вложил оружие в руки брошенной им жены. Убил одну из его дочерей, а другую превратил в калеку и позволил ей чужими руками казнить собственную мать. Автоматон молчал, бессмысленно глядя на него нарисованными и немного поплывшими от жары глазами. Лэйд отсалютовал ему бутылкой «Дикой индейки» и сделал приличный глоток. – Вот почему я не обзавелся семьей за все двадцать пять лет, Дигги. Нельзя давать этому чудовищу в распоряжение ни одной унции собственной крови. Возможно, мистер Гаррисон был таким же несчастным заключенным на острове, как и я, услышавшим зов из глубин нематериального и явившимся прямиком в ловушку. Но он не был так осторожен, как я. Позволил себе бросить тут якорь. И остров достал его. Даже в тысячах миль от Нового Бангора. Лэйд не спеша проверил патроны, все пять. Опасения были беспочвенны: капсюли выглядели новенькими и готовыми к бою. Но Лэйд привык тщательно подходить к любой задаче. Никак иначе дела в Хукахука не ведутся. – Я не знаю, каким образом Новый Бангор сообщается с реальным миром, но думаю, что он позволил новости об этой трагедии просочиться наружу. Отправил с подходящим ветром, чтобы та спустя много лет достигла Джакарты. И заставила обезумевшего от горя отца по доброй воле броситься обратно, прямиком в голодную пасть Левиафана, из которой он, казалось бы, выпорхнул. – Общество без религии – как корабль без компаса!.. – провозгласил Диоген и вдруг заперхал механическим голосом. – Всякая хозяйка знает, что наилучшее средство от сорняков – одна унция соды, унция рыбьего жира, две горсти мелкой золы и фунт измельченного фуражного зерна. – Мудро замечено. Полагаю, эта сентенция относится к тому периоду, когда Корсиканец уже пребывал на острове Святой Елены? – Чтобы вывести застарелые и жирные пятна, нам пригодится обычный нашатырный спирт. Что же до краски, тут как нельзя кстати подойдет нефтяное масло [69] … Лэйд хмыкнул. – Быстро же ты закончил с Наполеоном, старина. Теперь, значит, вообразил себя домохозяйкой? Напрасный трюк, я все еще вижу тебя насквозь. – Для хорошего пирога с ревенем нам понадобится… Лэйд по очереди стал вкладывать патроны в каморы револьвера. Кажется, не придется даже смазывать: механизм работал превосходно. – Но в Новый Бангор вернулся уже не мистер Одрик Аймон Гаррисон. Точнее, не совсем он. Скорее чудовище в человеческом обличье, которому животная ярость заменила все то, что прежде помещалось в разуме. Наполненная кипящей злостью оболочка. Демон в человеческой плоти. Мстя за погубленных дочерей, он под покровом ночи пришел в Мэнфорд-хаус и стал тем орудием, благодаря которому брауни совершили свою страшную казнь. Он потушил фонарь и сделал все необходимые приготовления. А потом набросился на людей, точно зверь, терзая их зубами. Я думаю, Дигги, между ними была связь. Между безумцем и брауни. Что-то вроде невидимой радиоволны, которая направляла их, мстителей, по нужному курсу. Лэйд взвесил револьвер в руке, заново привыкая к его весу. Он предпочитал использовать куда более легкие амулеты в своей работе, но не мог не согласиться с тем, что вес оружейного металла таит в себе нечто притягательное. – А потом мы с Саливаном, сами того не подозревая, ворвались в это осиное гнездо и учинили там знатный переполох. Полагаю, к тому моменту мистера Гаррисона уже не было на месте, иначе он покончил бы с нами прямо там. Однако он каким-то образом узнал, кто виновен в гибели домашнихпитомцев его дочери. Может, сам Левиафан нашептал ему это на ухо. В том, что осталось от мистера Гаррисона, скорее всего, не уцелело ничего человеческого, единственное, что он умел – это мстить. И у него появились новые цели. Ты, конечно, спросишь, почему Полуночная Сука говорила о демоне? О чудовище, созданном штудирующими оккультные книги брауни? – Для ухода за лицом я прежде всего советую миндальное молочко с добавками из календулы и талька. – Отвлекающий маневр, только и всего. Эта стерва хотела заставить меня увидеть то, чего я сам внутренне ожидал. Натравить старого тигра на искусственно созданный мираж. Выставить против сумасшедшего убийцы с горстью побрякушек вместо оружия. И она почти добилась своего. Возможно, в этот раз она была ближе всего к своей цели. – Если вам предстоит мелкая штопка, возьмите дюжину булавок и… Лэйд сделал еще один глоток бренди и решительно отставил бутылку. День в Новом Бангоре длинный, но уповать на это не стоило. Когда начнутся сумерки и снаружи погаснет газовый фонарь, ему потребуется твердая рука и чистый рассудок – чтобы встретить того, кто явится к нему на порог. В чью бы форму тот ни был заключен. – Он явится за мной после захода солнца. Чтоб перегрызть мне глотку, как бедному Саливану. Он не любит дневного света, его время – ночь. Не знаю, в каком облике он придет и удастся ли мне сохранить ему жизнь. Но я попытаюсь сделать это. Не из милосердия – скорее из сострадания к мисс Амилле, потерявшей и сестру, и мать. А если нет… Что ж, мне не привыкать. Убедившись, что револьвер лежит в прямой досягаемости его руки, Лэйд вытащил из жилетного кармана часы и открыл крышку. Стрелки показывали начало одиннадцатого. Он положил их возле взведенного револьвера и удовлетворенно откинулся на спинку стула. – Если я чему-то и научился тут, в Новом Бангоре, так это тому, когда следует ждать покупателя. Этот явится с темнотой. Глава 4 Колокольчик прозвенел задолго до сумерек, но Лэйд даже не повернул голову в сторону входной двери, лишь прикрыл лежащий на столе револьвер шляпой. Настоящий лавочник, чей слух отточен за много лет до совершенства на зависть всякому завсегдатаю Ковент-Гардена [70] , способен по одному лишь звону сказать, кто явился к нему в лавку и по какой нужде. Это звон был слишком неуверенным и кратким, чтоб возвещать явление безумного убийцы. Скорее пришествие какой-нибудь пожилой леди за крахмалом или… – Твои шуточки когда-нибудь доведут тебя до проблем с Канцелярией, Чабб, – пробормотал Макензи, оглядывая лавку из-под клочковатых бровей, – и тогда не рассчитывай, что старина Оллис придет к тебе на помощь. Лэйд через силу улыбнулся. Напряжение последних дней порядком подточило его чувство юмора, но изменять своим привычкам он не собирался. В тот момент, когда он не сможет улыбнуться очередному вызову Нового Бангора, Левиафан сможет праздновать победу. – Только не говори, что зубной порошок и крахмал в одночасье стали стратегическими товарами. – Много хуже. Жители Хукахука впервые за всю жизнь увидели табличку «Закрыто» на двери бакалейной лавки. Я точно не уверен, но, кажется, в Откровении Иоанна Богослова [71] среди знамений Страшного суда значилось что-то такое… Учти: еще немного – и на улице появятся безумные фанатики, возвещающие скорый конец всего сущего! – Хорошо, что предупредил, Оллис. Я постараюсь сбыть им старые сухари. – Ты не пришел сегодня на обед. – Дела, сам видишь. – Лэйд развел руками, подчеркивая нарочно устроенный им в лавке с помощью Диогена живописный беспорядок. – Надо хоть раз в жизни навести подобие порядка в этих авгиевых конюшнях. Не хочу погибнуть в расцвете лет под лавиной из перца и сахара. Может, я не самый ревностный почитатель Брейрбрука, но такая трагическая кончина не по мне. Бога ради, не касайся этой бочки! Там скипидар! – Про Саливана слышал? – внезапно, почти без перехода, спросил Макензи, брезгливо покосившись на бочонок. – Что? Нет. Что такое с Саливаном? Владелец «Глупой Утки» поморщился. – Представляешь, захожу я к нему сегодня с утра… Одно старое ерундовое дело, да что-то в голову постучалось. Ну, думаю, наш приятель Эйф, верно, дома должен быть. Стучу – и ничего. Может, на дежурстве, думаю. Тяну, значит, за ручку – а дверь-то и не заперта! Вот тебе и фокус! Да Эйф скорее шлем на ночь снять забудет, чем дверь не запрет. Тут у меня в брюхе предчувствие заворочалось, как сусло в бочонке… Дай, думаю, загляну одним глазом, что у него внутри творится. Открываю дверь, захожу – и вижу… Макензи сделал долгую паузу, по которым всегда был большим мастером и которыми обильно украшал рассказы по поводу и без. От этой паузы Лэйд ощутил, как в желудке перекатывается какая-то липкая холодная дрянь. Он и сам помнил дом Саливана. Раздавленную мебель, орошенную не успевшей остыть кровью, самого констебля, распростертого на полу в гостиной, сделавшегося таким же безжизненным и пустым… – Ну, что? – Ничего! – Макензи округлил глаза, выцветшие и выглядевшие обычно сонными. – Везде порядок, ни пылинки. Кровать застелена. Шкафы пусты. Ни Эйфа, ни его формы – ничего! – Ага. – Лэйд прикусил зубами щеку, чтобы сохранить контроль над лицевыми мышцами и не дать им обрести свободу даже на секунду. – Вот это номер. Что же он, растворился в воздухе? – Ну, если бы растворился, то записку бы не оставил. Макензи извлек из кармана пиджака аккуратно сложенный лист бумаги. Лэйд знал, что на нем нет пятен крови, однако не смог заставить себя взять его в руки. Он не сомневался в том, что бумага испещрена убористым, немного старомодным почерком Саливана, в котором даже самый проницательный сыщик Скотленд-Ярда не найдет признаков подделки. Как знал и то, что ее не касалась рука Эйфа. – Что пишет? – осведомился он небрежно. – Руки в масле, читай сам. Макензи не стал читать, раздраженно сунул листок обратно. Без сомнения, за этот день он еще не одну дюжину раз будет вытаскивать его и прятать обратно – пока не обойдет все лавки в Хукахука. – Можешь себе вообразить, его перевели! – Вот как? – В Литтлтон [72] , бывший Порт-Виктория! Прямо этой ночью! С такой срочностью, что он не успел даже предупредить старых приятелей. Корабль отчалил еще до рассвета. Вот тебе и номер! Снова мы остались без констебля! И это когда чертовы китобои шляются по улице при свете дня! Вот увидишь, не успеем мы и глазом моргнуть, как Хейвуд-стрит покроется притонами с рыбной кухней и публичными домами! Макензи привычно принялся бранить полицию, девятерых губернаторов Нового Бангора и саму Канцелярию. Впрочем, последнее он благоразумно делал на полтона тише. Но сейчас Лэйду было не до него. Быстро вытащив из конторки бумажный лист, порядком измятый и служивший раньше упаковкой для мыла, он одним хищным движением схватил перьевую ручку и принялся писать, макая перо в чернильницу с таким ожесточением, будто каждым движением всаживал клинок в живот распростертого врага. – Что это ты пишешь? – подозрительно осведомился Макензи, заглядывая ему через плечо. – Если письмо Саливану, черкни и от меня пару строк. Скажи, мол, Макензи прощает ему те три пенса, что он должен с Рождества, и… – Нет. Это письмо Фридману, нотариусу из Редруфа. Знаешь его? – Еще бы! Крючкотвор, мошенник и плут. – Я хочу, чтоб ты передал ему это, Оллис. Прямо сегодня, если получится. Если он начнет артачиться, требуя, чтоб все было обстряпано по форме, просто напомни ему про апрельские векселя и о том, как старый Чабб как-то раз спас его шкуру – в тот момент, когда на нее бы не позарились даже последние скорняки. Впрочем, не думаю, что он станет упрямиться, дело-то законное. – Едва ли в этом будет необходимость, – пробормотал Макензи. – Слово Чабба, даже не обеспеченное драгоценными металлами, все еще имеет хождение в Хукахука. Но лучше бы тебе писать поразборчивее… Дописав строку, Лэйд в последний раз окунул перо в чернила и, ощутив приятную гальваническую дрожь в пальцах, быстро приписал внизу «мистер Лэйд Лайвстоун». Теперь порядок. По крайней мере, боль от засевшего в груди гарпуна как будто бы немного смягчилась. – Что это? – настороженно осведомился Макензи, разглядывая лист. – Доверенность на право управления бакалейной лавкой «Лайвстоун и Торп», выданная на имя мисс Ассандры Прайс. В случае моего отсутствия она имеет полное право распоряжаться всем имуществом и товарами. А если отсутствие затянется более чем на год, вступить в полное и неограниченное право собственности. Макензи, сдвинув шляпу, почесал в затылке. – Значит, «Лайвстоун, Торп и Прайс»? Ну, звучит сносно. Уж лучше, чем «Лайвстоун, Торп и какой-то парень с устричного рынка, которого мы нашли спящим в углу» или… – Оллис. Ему не потребовался особый тон, чтобы произнести это имя. Для этого вполне подходил голос Лэйда Лайвстоуна, человека, прожившего в Хукахука достаточно долго, чтобы считаться одним из столпов его мироздания. Макензи вздохнул и, поколебавшись, точно принимая сомнительную монету, взял письмо. – Ладно уж, давай сюда свою писульку. Сэнди – славная девочка, не думаю, что она пустит тебя по ветру, даже если… Даже если твое отсутствие надолго затянется. Так значит, ты вознамерился покинуть остров? Не староват ли ты для морских круизов, а? Лэйд с неудовольствием ощутил, как его взгляд сам собой плывет в сторону, демонстративно пересчитывая коробки с ваксой. Нужды в этом никакой не было, стараниями Сэнди он знал содержимое своей лавки плоть до последнего грана и спичечной головки. – Пока сам точно не знаю, Оллис. Кажется, там, на Большой земле, возникло одно дельце, которое настойчиво вопиет о присутствии мистера Чабба. Знаешь, старые грешки, старые дела, старые обещания… Возможно, мне действительно придется в скором времени покинуть Новый Бангор. На… какое-то время. Такие вещи никогда не знаешь наперед, верно? Он ощущал, что Макензи сейчас смотрит на него. Не так пристально, как на протянутые ему банкноты. Не так презрительно, как на китобоев и бродяг. Не так насмешливо, как на приятелей по бриджу и автоматонов. Как-то иначе. Быть может, внимательнее, чем обычно. – Знаешь, Чабб, – голос Макензи впервые на его памяти звучал без привычной сварливости, даже нерешительно, – я надеюсь… Надеюсь, тебе не придется покидать остров. Да, иной раз он кажется сущим адом, особенно с этой его чертовой жарой и ночными холодами. Но знаешь, в сущности это не самое ужасное место в целом мире, если подумать. Наверняка есть куда хуже. – Что? – Лэйд, забыв про ваксу, уставился на него. Макензи слабо улыбнулся. Улыбаться он не привык, на потемневшем от загара лице возникли непривычные морщины. – Мне отчего-то вспомнилась книга пророка Ионы… Да, старый Оллис – кроссарианец до мозга костей, но это не значит, что у него вылетело из головы, чем его пичкали в юности господа в сутанах! Да, так вот… Как пишут в Библии, один ушлый джентльмен, мистер Иона, получил инструкцию от мистера Бога держать путь в Ниневию с проповедями и душеспасительными беседами, однако вместо этого собрал багаж, взял кеб до Кингс-Кросс [73] и отправился в Фарсис опрокинуть пару пинт индийского светлого и славно покутить. – И где этот Фарсис? Макензи отмахнулся от него, как от докучливой мошки. – Понятия не имею. Но уж точно не дальше Суффолка [74] . И знаешь, чем все закончилось? – Его съел кит, – автоматически сказал Лэйд. – Ты об этом случае? Макензи поморщился. Тоже как-то по-особенному, не так, как при виде пролитого пива. – Кит? Чертовы лютеране даже тут горазды что-то выдумать! Я посещал католическую церковь в Глазго, у нас в проповедях его называли левиафаном. Ну да неважно. Оказавшись в столь стесненных обстоятельствах, джентльмен Иона обратился к мистеру Богу. Как там… Кхм… «К Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною…» [75] – Услышав эти молитвы, Господь повелел киту, и тот изверг Иону на сушу. – произнес Лэйд, внимательно глядя на Макензи. – Хватит, пожалуй. Должен заметить, проповеди пока удаются тебе не лучшим образом. Уж точно хуже браных шотландских тостов. Что ты имел в виду, Оллис? Опасность морских прогулок? Необходимость следования инструкциям? Божественную предопределенность? Макензи усмехнулся, возвращая лицу его привычное желчно-насмешливое выражение. – Я уже старик, Чабб. С каждым годом мне все сложнее понять, что я имею в виду… Я надеюсь, ты повременишь с поездкой. А если нет… – Если нет? – эхом спросил Лэйд. – Тогда, Бога ради, сделай это без предупреждения и всяких записок, – буркнул хозяин «Глупой Утки». – Записки всегда напоминают мне счета, и я терпеть не могу их читать. Ну, бывай. И лучше закрой поплотнее окна и двери: говорят, эта ночь будет еще холоднее предыдущих. Небрежно махнув рукой, Макензи двинулся к выходу. Лэйд думал было сказать что-то на прощанье, но не стал. Точно одна-единственная реплика могла нарушить сложно просчитанную гармонику тишины, установившуюся в лавке и нарушаемую лишь скрипом половиц. «Ах ты хитрый старый мерзавец, – подумал Лэйд, глядя в тощую спину Макензи и не пытаясь скрыть улыбки. – Ах ты хитрый старый…» Последним порожденным им звуком в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» был негромкий звон дверного колокольчика. * * * Макензи оказался прав: с приходом сумерек стало ощутимо холоднее. Иссушающий дневной зной незаметно превратился в вечернюю прохладу, которая с первыми звездами обернулась настоящим холодом, живо напомнившим Лэйду морозные октябрьские вечера Англии. Он не стал подбрасывать угля в камин, оставив тот тлеть бронзовым жаром, – ни к чему облегчать убийце работу. Может, тот и не станет стрелять в него через окно, но привычки лавочника оказались живучи, намертво срослись с его истинной сутью: избегать надо всех рисков, даже самых малых. Новый Бангор медленно таял за окном. Сумерки сперва осторожно скрадывали его выступающие части – стальные шпили, флюгера, дымоходы – и, обретая чернильную густоту, стремительно стекали вниз, обволакивая целые дома и наполняя холодной вязкой темнотой всю Хейвуд-стрит, похожую на высохшее русло какой-то исполинской реки. В подвале, потревоженный сквозняком, зашуршал какой-то пакет, и этот звук внезапно вырвал Лэйда из задумчивости. – Знаешь, что еще интересно? – спросил он вслух, наблюдая за мельтешением огней в «Глупой Утке» через дорогу. – Я подумал об этом только что, раньше не приходило в голову. Мистер Гаррисон, будь он в человеческом обличье или в демоническом, явился в Новый Бангор с переменой погоды. Как думаешь, это совпадение или он нарочно выжидал удобного случая? И если да, то почему? – Чтобы молоко не прокисло, многие хозяйки добавляют в него драхму соли, – рассудительно сообщил Диоген, меривший лавку неспешным механическим шагом, – это позволит ему на какое-то время сохранить первозданную свежесть. Лэйд уважительно кивнул автоматону. – По сравнению с тобой даже Дизраэли – косный неуч! Миссис Гаррисон и ее слуги расстались с жизнью в первую же ночь после того, как на остров пришел циклон. Нелепо считать, будто здесь есть связь, согласен, старина. Однако дело в том, что в поисках связи я опираюсь на привычную человеческому рассудку логику, совершенно забывая о том, что логика – вовсе не универсальный инструмент познания, а лишь несовершенное орудие, созданное нами из подручных вещей и позволяющее худо-бедно освещать окружающий человечество мрак. Логика Левиафана может быть для меня столь же непостижима, как рассуждения Джона Толанда [76] по поводу «мировой материи» – для разукрашенного татуировками дикаря-полли, доподлинно знающего, что все сущее породили бессмертные Рангинуи и Папатуануку [77] . Из подвала вновь донесся шорох – вероятно, запирая лавку, он забыл прикрыть небольшое вентиляционное оконце внизу. Что это – каприз вечернего ветра? Или отзвук многочисленных маленьких ножек? Лэйд усмехнулся, стараясь изгнать просочившееся внутрь беспокойство. Еще до наступления сумерек он скупил у Скара Торвальдсона весь запас мышеловок, вызвав у норвежца немалое изумление, и все их расставил в подвале. Нелепая предосторожность, конечно, уж по его-то душу брауни не явятся, но и проигнорировать он ее не мог. Этой ночью бакалейная лавка превратилась в настоящую фортификацию, способную выдержать удар Левиафана вне зависимости от его направления. Газовый фонарь за окном горел. Последний час Лэйд следил за ним пристальнее, чем волхвы – за светом Вифлеемской звезды. Однако в темных уголках души время от времени, как в подвале, раздавался беспокойный шорох. – Человеку никогда не понять древнее чудовище, – произнес он, чтобы звуком собственного голоса приглушить этот шорох, – это неудивительно. Но иногда я задумываюсь, а так ли просто все обстоит у людей? Рассуди сам, Диоген. Мы приложили много сил, чтоб из кучки вздорных обезьян превратиться в единую общность разумных. Мы придумали общий язык, чтобы обсуждать, какая погода будет в четверг. Мы придумали единый математический принцип, чтоб узнать, сколько у Адама останется яблок, когда он отдаст три из них Мартину. Мы придумали философию, чтобы объяснить самим себе суть жизни, как объясняют заснувшему на галерке зрителю, что произошло на сцене за последние два акта. Но что, если все эти инструменты лишь кажутся нам универсальными? Что, если совокупный язык жизни изначально ложный, позволяющий нам думать, будто мы понимаем друг друга, но на самом деле состоящий из тысяч, миллионов наречий и диалектов, способный выражать лишь самые общие и примитивные вещи? Если один джентльмен скажет «зеленый забор», другой без труда его поймет, но дело в том, что бо́льшую часть жизни мы общаемся друг с другом исключительно о зеленых заборах. На тот случай, если вдруг приходится говорить об иных вещах – одиночестве, чувствах, несчастье, – мы используем придуманные не нами заготовки, стандартные конструкции и единые шаблоны, скрашивая их цитатами, давно превратившимися в пыль внутри черепов их создателей. Мысль – все еще слишком хитрая штука, чтобы передать ее от одного человека к другому без искажений. Знаешь, что это значит? – Льняная скатерть сохранится в шкафу лучше, если переложить ее шалфеем и листьями фиалки? Лэйд улыбнулся. Себе, сумеркам, древнему чудовищу, газовому фонарю за окном. – Это значит, что мы неизбежно одиноки, как бы ни хотели уверить себя в обратном. Каждый из нас обречен оставаться мятущимся в шторм одиноким кораблем, способным принимать лишь искаженные радиограммы из окружающего эфира. И когда нам кажется, будто мы нашли с кем-то общий язык, кого-то поняли, разделили чье-то чувство, это, в сущности, всего лишь иллюзия, созданная нашим подсознанием для того, чтоб уберечь рассудок от помешательства. В этом смысле все мы – древние чудовища, Дигги. Миллионы миллионов левиафанов, бесцельно блуждающих в океане и наблюдающих за огнями в небе. А значит, между мной и Новым Бангором куда больше общего, чем мне хотелось бы… * * * Снизу донесся негромкий деревянный стук. Такие звуки нередко производил растяпа Диоген, бродящий по подвалу и натыкающийся на ящики, но в этот раз он не был его причиной: Лэйд отчетливо видел нарисованное краской лицо автоматона, стоявшего у дверей его кабинета. Он вновь вспомнил вентиляционное окно, которое так и осталось незапертым. Нет, ерунда. Оно было не больше восьми дюймов [78] в высоту, нелепо думать, что в него мог бы протиснуться дородный господин вроде мистера Гаррисона. Разве что ребенок – и тот должен быть тощим, как кошка… Лэйд рефлекторно бросил взгляд в сторону фонаря – горит. Дверь все еще на засове, окна закрыты. Совершенно исключено, что убийца мог проникнуть в дом. Однако теперь его нервная система, точно пистолет, снятый с предохранителя, была готова отреагировать выстрелом на всякий раздражитель, пусть даже негромкий скрип из-под пола. Все привычные ночные звуки вдруг стали казаться ему зловещими, опасными, чужеродными. Шелест заблудившегося в гардинах ветра. Поскрипывание остывающей черепицы на крыше. Легкий треск угля в камине. Лэйд пожалел, что не зажег газовый рожок в лавке. Ему казалось, оставаясь в тени для убийцы, он будет находиться в более выигрышной позиции. Возможно, это тоже было ошибкой – как и незакрытое вентиляционное окно в подвале. Освещенная скудным светом керосиновой лампы и догорающего камина, лавка, как когда-то зловещий Мэнфорд-хаус, превратилась в лабиринт из угловатых колючих теней, за которыми с трудом угадывались контуры знакомых предметов. Снова треск из подвала. Негромкий, вкрадчивый, приглушенный. Но Лэйд ощутил его так отчетливо, будто это трещали ветки под его собственной ногой. Лежавший на столе револьвер, казалось, сам вполз в руку, устроившись среди вспотевших пальцев. «Вот тебе уже и не хочется философствовать, старый Чабб, – подумал Лэйд, пытаясь мысленным смешком вернуть себе мгновенно утерянное спокойствие духа. – Минуту назад ты разглагольствовал о человеческой природе, мня себя старым опытным охотником, выстоявшим дюжину раундов в поединке с Левиафаном, но стоило в погребе перекатиться бочонку из-под оливок, как ты хватаешься за оружие, точно скряга, услышавший звон отмычек! Еще немного, и…» Он отчетливо расслышал резкий металлический щелчок, донесшийся из подвала. Который ничуть не был похож на звук упавшего бочонка. Скорее – Лэйд ощутил, как пот на спине делается колючим, точно кристаллики инея, – скорее он походил на звук сработавшей мышеловки. Фонарь горел. Чертов проклятый фонарь на улице перед лавкой горел как Полярная звезда. Лэйду от злости захотелось выпалить в него прямо сквозь окно, превратив в хрустящую на мостовой кашу из стеклянных осколков. Он считал, что мистер Гаррисон, этот алчный мститель, потушит его, чтобы незамеченным подобраться к лавке. Что ж, даже здравомыслящему человеку не суждено в полной мере понять себе подобного, что уж говорить о безумце?.. Лэйд осторожно поднялся из-за стола, сжимая в правой руке револьвер. В левую он взял керосиновую лампу. Ему могло показаться. В Новом Бангоре принято считать, что лавочники лишены воображения, но сейчас он явственно убедился в обратном. Теперь, когда его крепость в мгновенье ока превратилась в западню, каждое пятно темноты казалось укрытием для затаившейся смерти. «Левиафану ни к чему придумывать новые пытки для своих жертв, – подумал Лэйд, заставляя луч света от фонаря не прыгать по стене. – Он лишь использует то, что заложено в человеческую душу издавна». Внизу вновь раздался металлический щелчок – сработала еще одна мышеловка. Лэйд стиснул зубы, ощущая, как во рту вместо обычной в такой ситуации сухости скапливается липкая желчная слюна. Вслед за щелчком он услышал то, от чего его душа превратилась в звенящую от напряжения елочную игрушку, готовую лопнуть от неосторожного прикосновения. Звуки шагов. Легкие, негромкие, однако вполне человеческие. Кто-то двигался в подвале его лавки, пытаясь в потемках обойти нагромождения коробок и штабеля ящиков. Кто-то, кто проник внутрь с отчетливой целью и теперь не спеша пытался подобраться к нему. Кто-то, кто скоро пожалеет о том, что по доброй воле вернулся в изрыгнувшую его пасть Левиафана. Он человек, напомнил себе Лэйд, и эта мысль заставила его руки перестать дрожать. Возможно, безумный. Возможно, отчаянный и готовый на все, но все-таки – человек. От этой мысли сделалось немногим легче, по крайней мере руки перестали дрожать, а дыхание выровнялось. «Все в порядке, Чабб. Тебе удалось сразить уже уйму чудовищ. Видит Бог, это не самое страшное из них». Собравшись с духом, Лэйд подошел к лестнице, ведущей в подвал. Она выглядела деревянным зевом с зубами-ступеньками, ведущими в наполненное темнотой чрево огромного кита. «Можно захлопнуть люк», – подумал Лэйд. Прочный, оббитый железом, он надежно запрет непрошеного визитера внизу. Но будет ли это выходом? Едва ли. Если мистер Гаррисон в самом деле безумен и руководствуется местью, он все равно явится рано или поздно, чтоб обглодать ему лицо, как бедняге Саливану. Но в следующий раз преимущество внезапности будет уже на стороне любимчика Нового Бангора. Нет, все должно решиться этой ночью. Лэйд осторожно ступил на лестницу. – Мистер Гаррисон! – позвал он в темноту, выхватывая пятном света бока старых коробок. – Добрый вечер, мистер Гаррисон! Пожалуйста, не делайте резких движений, у меня в руках револьвер. * * * Подвал молчал. В свете керосиновой лампы он походил на тесный корабельный трюм, каждый квадратный фут которого был рационально учтен, использован и заполнен. Старые тюки, успевшие не единожды покрыться слоем пыли. Целая батарея бочонков из-под французского вина, выстроившихся не то по емкости, не то по библейскому ранжиру – мафусаилы, бальтазары, навуходоносоры, мельхиоры [79] … Горшки и амфоры с полинезийским орнаментом, хранящие в себе невесть какие жидкости – может, благовония, а может, смертельные яды. Тазы, кадки и ведра. Канистры, котелки и бидоны… «Мой балласт, – подумал Лэйд, пытаясь с лестницы осветить все это нагромождение емкостей. – Боже мой, каким огромным количеством никчемного скарба я прирос за все эти годы! Неудивительно, что Иона томился в чреве чудовища всего три дня – он-то, по крайней мере, путешествовал налегке…» – Мистер Гаррисон! Шелест. Скрип. В замкнутом помещении подвала сложно было определить направление звука, здесь царила особая акустика. Страшно представить, какой удар получат его барабанные перепонки, если придется стрелять… Лэйд поспешно отбросил эту мысль, как невозмутимо ползущую по тротуару змею на прогулках – тростью. – Мистер Гаррисон, сэр! Я не знаю, в каком обличье вы находитесь, и не знаю, понимаете ли вы человеческую речь, но если понимаете, пожалуйста, выслушайте меня со всей возможной серьезностью! В десяти футах от Лэйда едва слышно скрипнул тяжелый дубовый ларь. Он поспешно осветил его, пожалев, что не запасся более мощным фонарем. Непростительная ошибка для человека, считающего себя профессионалом в деле борьбы с чудовищами. Он самоуверенно полагал, что бой пройдет на его условиях. Сейчас уже очевидно, что где-то была допущена ошибка. Он найдет где. Потом. Лэйд замер на середине лестницы, благоразумно не спускаясь вниз. Здесь у него была более выигрышная позиция. – Я знаю, что вам пришлось перенести, сэр. Я знаю про ваших дочерей. Я был у мисс Амиллы и разговаривал с нею. Я был в вашем доме, под сенью которого произошла трагедия. Поверьте, мое сердце обливается ужасом при мысли о том горе, которое постигло вашу семью! Дубовый ларь остался недвижим, но штабель шляпных коробок в паре футов от него издал подозрительный скрип. Лэйд поспешно перевел свет лампы на него, не опуская в другой руке револьвера. – Пожалуйста, сэр. Если вы сохранили в своей душе остатки разума, сейчас, как никогда, время ими воспользоваться. Я не хочу причинять вам дополнительные страдания, но, видит Бог, причиню – если посчитаю, что моей жизни угрожает опасность! Древний сейф, примостившийся неподалеку от коробок, издал короткий скрип, от которого зубы Лэйда заныли в деснах. «Этот мистер Гаррисон, кем бы он ни был, или прирожденный гимнаст, или карлик, – подумал он, перенося допотопный прицел на сейф. – Двигается почти бесшумно и, кажется, совсем невелик ростом. Может, я напутал и тут? Может, это не человек, а какой-нибудь удивительно крупный брауни? Нет, ерунда. Да и воск… Господи, да причем тут воск?!» – Послушайте, сэр… – Лэйд переменил тон. Ни к чему пытаться сойти за душевного собеседника: возможно, убийцы не очень чутки к подобным порывам. – Не стану делать вид, будто разделяю ваш взгляд на мир. Вы совершили чудовищные вещи. Но послушайте… Я тоже пленник Нового Бангора. Такой же, как вы. Я тоже бьюсь за свою жизнь и рассудок, и, поверьте, я знаю, насколько чудовищным может быть в своем коварстве Левиафан. И я не призываю вас молиться, как библейские старцы: вы не хуже меня знаете, что чудовище, в чреве которого мы очутились, не находится под юрисдикцией ни одного известного божества. Но мы с вами всегда можем обсудить сложившуюся проблему и сообща придумать выход из нее… Тяжелый португальский кофр, лежащий у подножья лестницы, скрипнул кожаными петлями. Кто-то скрывался за ним. Кто-то, кто на протяжении последних минут, слушая лавочника, целеустремленно подбирался к лестнице. Как охотник подбирается к беспечно трещащему на ветке толстому фазану, пока тот увлечен собственной болтовней. Ты идиот, Лайвстоун. Удивительно, почему в Хукахука к твоему слову еще кто-то прислушивается, кроме бродячих котов. Тебе впору быть мальчишкой-разносчиком в лавке зеленщика, а не почтенным лавочником! «Сейчас он покажется, – понял Лэйд. – Больше ему прятаться негде. Сейчас это отродье острова выйдет на открытое место – и я с удовольствием всажу ему все пять пуль в морду, даже если оно действительно когда-то было человеком». – Мистер Гаррисон! – Он направил револьвер к основанию лестницы, с мимолетным удовлетворением убедившись, что в решающую минуту ствол ничуть не дрожит. – Внемлите голосу… А потом то, что скрывалось за кофром, вышло из спасительной тени. Неспешно, уже не пытаясь скрываться. В этом уже не было нужды. И Лэйд вдруг ощутил, как съеживаются сосуды, питающие кровью его тело. «К Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня. Все воды Твои и волны Твои проходили надо мною…» Пищевод Лэйда мгновенно смерзся, превратившись в острую иззубренную сосульку. Легкие затрепетали, точно лоскуты порванного кузнечного меха. В желудке вскипела едкая ртуть. Существо, стоящее у подножья лестницы, не было мистером Гаррисоном. * * * Оно было человекообразным, ростом с большого ребенка, около трех с половиной футов [80] . Но оно не было человеком. Лэйд понял это еще до того, как успел разглядеть какие-то детали. Его манера двигаться не была человеческой. Неестественно плавная, но в то же время порывистая. Словно его плоть перетекала между отдельными резкими фазами. И плоть эта была студенисто-белой, полупрозрачной, какой-то вязкой, будто не могла затвердеть на костях. «Воск», – вдруг сказал кто-то бесплотный, кто не находился в подвале. Ты идиот, Лэйд Лайвстоун. Смазанные воском замки. Мягкие жирные крошки, припорошившие тело мертвого садовника. Голова казалась несоразмерно большой, с трудом удерживающейся на тощем теле с пропорциями ребенка и грацией паука. Ее покрывали волосы, жидкие и почти бесцветные, как клочья паутины. Но эти волосы казались приклеенными к голове, а не растущими из нее, потому неестественно висели в воздухе, почти не скрывая лица. Его лицо… Нет, поправился Лэйд, ощущая, как собственное тело превращается в сухой мертвый корень. Ее лицо. Это была девочка. Должна была быть девочкой, потому что черты лица были миловидны и мягки. Изящно очерченный нос, тонкий, едва выступающий подбородок, аккуратные уши… Ее можно было бы принять за девочку – если бы не влажная полупрозрачная плоть. Выполненная в натуральную величину погребальная кукла Аролины Гаррисон, украденная брауни у горюющей вдовы. Глаза были пугающе человеческими, но какими-то тусклыми, мертвыми. Они взирали на Лэйда, ровным счетом ничего не выражая – просто отполированные стеклянные сферы с неестественно яркими зелеными радужками. Это и было стекло. Фальшивые, кукольные, но мгновенно узнаваемые – точно такие Лэйд видел в аптеке у Фарлоу. Глазные протезы. И зубы. Вот что ужаснуло его безотчетно, едва лишь это существо выбралось из своего убежища. Его отвратительные зубы. Не маленькие и белые, как у ребенка. Пожелтевшие, пугающе ровные, издающие едва слышное клацанье при ходьбе. Лэйд узнал и их, хоть никогда прежде не видел. Вставная челюсть покойной миссис Гаррисон, которую стащили у хозяйки брауни. Старая, много лет ношенная, но все еще крепкая. Лэйду приходилось слышать, что для зубных протезов врачи даже полвека спустя нередко использовали зубы погибших при Ватерлоо солдат, очень уж много осталось тогда невостребованного материала… Клац-клац-клац. Это щелкали зубами мертвецы, глядя на Лэйда мертвыми глазами ребенка. Ребенок… Лэйд ощутил под пиджаком едкую кислотную испарину. Это существо не было ребенком, всего лишь тщательной его копией в натуральную величину. Аролина Гаррисон в полупрозрачной восковой плоти. Ее дьявольское подобие, живое и мертвое одновременно. Все эти мысли мелькнули в голове Лэйда одним большим ослепительным пятном, которое иногда возникает на экране синематографа, если нерадивый киномеханик забывает про свой аппарат. Они все уместились в те полторы секунды, что его тело силилось восстановить над собой контроль, с трудом удерживая равновесие на шатких ступенях. А потом мыслей не стало вовсе, потому что чудовище бросилось вверх по лестнице. * * * Он не должен был успеть. Оглушенное и лишившееся управления тело никак не сумело бы вовремя среагировать. Состоящее из живой плоти и горячей крови, а не из воска, как явившийся по его душу демон, оно неумолимо требовало времени на реакцию, как большой механизм требует времени для запуска всех своих поршней и шестеренок. Но, кажется, в указательном пальце его правой руки оказалось заключено больше воли и жажды к жизни. Потому что он шевельнулся еще до того, как Лэйд сумел понять, что происходит. В замкнутом пространстве подвала выстрел прозвучал оглушительно, точно сам броненосец Ее Королевского Величества «Маджестик» дал полный залп из своих чудовищных двенадцатидюймовых орудий. Мир ухнул куда-то еще ниже подвала и задребезжал, а Лэйд на какое-то время перестал видеть даже свет керосиновой лампы: его заслонили пляшущие зеленые и оранжевые пятна. Судя по всему, пуля настигла цель где-то на середине пути. Имея калибр почти в полдюйма, она несла в себе достаточно энергии, чтобы прошибить человеческое тело насквозь, мягкий воск не мог стать для нее серьезной преградой. И он не стал. Когда пятна перед глазами растаяли, Лэйд увидел барахтающуюся у подножья лестницы куклу. Двести гран [81] раскаленного свинца пробили ее плоть навылет, оставив в бледно-желтой груди отверстие. – Не самая сложная задача. – С трудом разомкнув дрожащие губы, Лэйд ощутил на языке кислый привкус дымного пороха. – В следующий раз пусть твой хозяин пошлет за мной Панча [82] . Аролина встала, быстро и почти бесшумно. Свет керосиновой лампы отразился в мертвых стеклянных глазах. Ее собственные губы были недвижимы, но Лэйду вдруг показалось, будто на них мелькнула усмешка. Клац-клац-клац. Он выстрелил. Рука дрожала, но расстояние в несколько футов не предполагало промаха. Мир снова на миг рухнул в звенящую ослепительную бездну, а когда вынырнул из нее, Лэйд с облегчением убедился, что не промахнулся. Пуля проделала в левой части лба куклы чистое оплавленное отверстие, не оставив в податливом воске даже свинцовых фрагментов. В этот раз кукла не упала. Отпрянула прочь, но не упала. Оно было живо, это нелепое и страшное подобие человека. Несмотря на сквозную дыру в голове. Желтоватые зубы несколько раз сошлись и разошлись, точно челюсти мышеловки. Клац-клац-клац, Лэйд Лайвстоун, великий хитрец. Клац-клац-клац, самый большой дурак Миддлдэка. Если она чего-то и боялась, вдруг понял Лэйд, так это не пули, а раскаленного огненного выдоха револьвера. У нее нет внутренних органов и крови. Она – восковая плоть, удерживаемая без костей одной только силой пробудивших ее оккультных ритуалов. У нее нет уязвимых мест и слабостей. Он бросился бежать, слыша за спиной влажные шлепки: кукла немедля устремилась следом. И двигалась она куда быстрее него. Лестница в подвал насчитывала в себе не больше дюжины ступеней, но сейчас каждая из них казалась выше самого Скофелл-Пайка [83] . Сердце паровым молотом врезалось в податливую мякоть внутренностей, собственное дыхание оглушало. Но клацанье приближалось слишком быстро. Сейчас пожелтевшие зубы миссис Гаррисон сомкнутся на его ахилловом сухожилии и мгновенно разорвут. Потом кукла одним рывком вскарабкается ему на спину и… Какой-то другой Лэйд Лайвстоун, живущий на две секунды впереди него, успел ощутить ужасную боль в разорванной, истекающей горячей кровью шее. Успел почувствовать, как заваливается лицом вниз мгновенно омертвевшее тело, как тупые зубы старухи с влажным хрустом дробят его хребет… Лэйд выстрелил, не оборачиваясь, за спину. Не в надежде попасть, но в надежде выиграть себе несколько недостающих мгновений, отделяющих его от бакалейной лавки. И он их выиграл. Он вывалился наружу и, не давая себе шанса испытать облегчение, попытался нащупать люк, тяжелый, деревянный, обитый железом. Где-то совсем рядом клацали зубы, изнывающие от желания впиться в его сладкое мясо. Где-то рядом восковой демон стремительно несся по его следу, ведомый нечеловеческой злостью и неутолимым голодом. Люк захлопнулся с оглушительным лязгом, Лэйд тут же навалился на него всем весом. Хвала Господу, успел. Хвала Господу, хвала Девятерым Неведомым, хвала… Удар снизу оказался столь силен, что его едва не подбросило вместе с люком. Дерево испуганно хрустнуло. Оно было достаточно прочным, чтобы противостоять лому в руках грабителя, но никто не требовал от него возможности противостоять адскому отродью, пробужденному чарами Левиафана. Второй удар последовал ровно через секунду после первого. Лэйд услышал, как задребезжали едва не сорванные медные петли. Господи, откуда столько силы в теле из мягкого воска? Третий удар образовал между досок просвет в добрых полдюйма. Демон вреза́лся в преграду с такой силой, что Лэйда едва не подкидывало. Еще несколько ударов – и прочный люк рассыплется в труху, оставив его беспомощным и безоружным, запертым в собственной лавке среди бесполезных товаров. Этому чудовищу не нужны ни чай, ни консервы. Ему нет дела до муки и зубного порошка. Ему нужен Лэйд Лайвстоун – скорчившийся, захлебывающийся кровью Лэйд Лайвстоун, услада для его постоянно работающих челюстей… Чертова траурная кукла, слепок давно мертвого ребенка. Кукла, которую украли брауни, чтобы превратить ее в своего голема, вставив в него недостающие части. В смертоносное оружие, преданного палача. Должно быть, у них ушло чертовски много времени на все это. Но они были терпеливы, эти маленькие существа, мстившие за настоящую хозяйку. Они ждали лишь… Следующий удар оказался сильнее всех предыдущих, Лэйд явственно расслышал, как хрустнула прочная доска. Это означало, что времени у него совсем немного. «Выскочить из лавки, – подумал он, ощущая, как сердце, охваченное гибельным жаром, само тает, будто восковое. – Это совсем близко, я успею…» * * * Не успеет, понял он в промежутке между чудовищными ударами, сокрушавшими преграду. Даже если удастся миновать входную дверь, ему не добежать до «Глупой Утки», что через дорогу. Кукла несопоставимо быстрее него, она мгновенно настигнет человека на темной улице и растерзает, как хорек – цыпленка. Может, заседающие допоздна у Макензи гуляки и услышат его предсмертный крик, да только решат, что померещилось. Хукахука – спокойный район, здесь никогда не случается ничего страшного. А утром явившаяся в лавку Сэнди обнаружит внутри идеальный порядок и отсутствие хозяина. Она молода, у нее острое зрение. Может, она разглядит на старых половицах пару бледно-алых пятен, но решит, что это следы пролитого им накануне вина. Может – еще прощальное письмо на письменном столе. Никто не станет беспокоиться и искать Лэйда Лайвстоуна. Если человек покидает остров по доброй воле, кто будет ему перечить?.. От следующего удара одна из медных петель лопнула пополам. Воск, старый тупица Чабб! Воск! Брауни ждали очень долго, прежде чем выпустить на свободу свое чудовище. Неужели столь сложные ритуалы требовались, чтоб пробудить в нем подобие жизни? Или они все это время искали недостающие части?.. Нет, все нужное было у них под руками. Глазные протезы, вставная челюсть… Им недоставало чего-то другого. Лэйд ощутил накатывающий из того места, где прежде было сердце, смертельный холод. Наверно, так и ощущают себя люди за мгновенье до погибели. Холод, раздирающий изнутри. Холод! Мысль эта лопнула под сводами черепа как револьверный выстрел, только звона после нее не было. Брауни ждали наступления холода! Их восковое чудовище способно выносить любые увечья, но боится жары. Вот почему кукла шарахнулась в сторону от выстрела. Она боялась не пули, а жара, что рождает порох. Значит… Выждав очередной удар, Лэйд вскочил и стал заваливать на крышку люка все, что попадалось под руку. Бочки, бочонки, ящики. Мешки с мукой, консервные банки, тюки. Если его мысль верна, каждая выигранная секунда будет драгоценна. Завал сдержал следующий удар, лишь подпрыгнули на своих местах ящики и тюки. Надолго их не хватит, это очевидно, но если выиграют достаточно времени… Лэйд метнулся к камину. Жара в нем еще хватало, чтобы худо-бедно освещать комнату, но тепла он почти не давал. Лэйд вытряхнул в него все, что нашел в ящике с углем, черпая горстями. Мало. Слишком мало. Ночь, затопившая Новый Бангор, необычайно холодна, даже сквозь пиджак он ощущал стоящую в лавке прохладу. Ему нужен жар. Много жара! Зарычав, Лэйд бросился к письменному столу и принялся швырять в камин все, что попадалось под руку. Подшивка «Эдинбургского обозрения». Стопки старых счетов, прейскурантов и выписок. Пожелтевшая от времени корреспонденция и бесполезные календари. Все отправлялось в камин, но огонь, хоть и являлся жадной до пищи стихией, был вынужден подчиняться физическим законам – тем самым, которые, не глядя, нарушал Левиафан. Языки пламени медленно и неуверенно поглощали бумагу, почти не давая жара. Огню нужно время, чтоб разгореться как следует. Больше времени, чем было у Лэйда в запасе. И много пищи. Бюро и конторские ящики опустели вслед за письменным столом, пугающе быстро. Лэйд швырял в огонь все, что составляло его жизнь, но не испытывал ни скорби, ни удовлетворения. Лишь единожды его сердце тоскливо защемило – когда он отправил в камин одним махом все толстые гроссбухи. Мало. Бумага слишком быстро таяла в оранжевом пламени, но почти не насыщала теплом выстуженную холодной ночью комнату. Еще, еще пищи. Лэйд замер посреди лавки, уставившись на распахнутую дверь крошечного кабинета. Там, на углу стола, в одном раз и навсегда заведенном месте лежал предмет, к которому его взгляд примагнитился сам собой. Объемный тяжелый фолиант с хорошим дорогим переплетом. Прикосновение к которому он так хорошо помнил. – Нет, мистер Хиггс… – Лэйд потерял бесчисленное множество драгоценных секунд, стоя посреди разгромленной лавки и глядя на книгу. – Только не вы! Он даже протянул руку, словно книга могла сама скакнуть в ладонь. Но она не скакнула, конечно. Осталась равнодушно лежать на углу стола. Большая книга, много хорошей плотной бумаги… Лэйд едва не зарычал от отчаянья. – Нет. Я не могу. Как же я без вас? – Чтобы удалить известковый налет с крана, обвяжите его на ночь смоченной в уксусе тряпицей, – отозвался Диоген, безучастно наблюдавший за творящимся хаосом. Как и полагается воспитанному автоматону, он никогда не заговаривал первым, однако считал необходимым поддержать беседу – в свойственной ему манере. Проклятый жестяной болванчик! Лэйд едва сдержал желание всадить пулю меж нарисованных глаз. Сейчас от механического слуги было не больше проку, чем от ящика цейлонского чая, или куля с мукой, или… – Я идиот! – рявкнул Лэйд, рывком ослабив ворот рубашки. – Я самый последний распроклятый идиот в Хукахука! Да я же сижу на всем этом! Мука. Сахар. Керосин. Все это отлично горит и дает много жара! У него здесь хватит топлива, чтобы весь Новый Бангор изнывал от жары этой холодной ночью! Если понадобится, он просто сожжет чертову лавку, вот и все! Лэйд ощутил ликование, распростершее огненные крылья. Гори желтым пламенем, Левиафан! Может, ты и проглотил меня, но я разожгу внутри тебя такой костер, что ты взвоешь от боли! Оглушительный грохот поглотил его торжествующий крик. Из того места, где прежде, заваленный ящиками и мешками, находился люк, вверх ударил фонтан обломков и досок. В воздухе повисла мелкая взвесь из муки и деревянного сора. Из развороченной дыры, издавая негромкие клацающие звуки, с обманчивой медлительностью выбиралась кукла. Перепачканная и пыльная, она уже не казалась полупрозрачной, но с ее лица, навеки застывшего посмертной маской маленькой девочки, внимательно взирали стеклянные глаза. Клац. Клац. Клац. Лэйд попятился к двери, выставив перед собой револьвер. Кукла даже не покосилась в сторону полыхающего камина, но, когда она прошла мимо него со своей тягучей паучьей грацией, на поверхности ее тела выступила, точно пот, мутная стеариновая влага. Будь в комнате хоть немногим более жарко, она бы начала таять, точно злобная ведьма из детской сказки мистера Баума. Желтые старушечьи зубы мелко подрагивали, ощерившись в хищной шакальей усмешке. Им нужна была влага. Его, Лэйда Лайвстоуна, влага. Лэйд выстрелил. Это было глупо и бессмысленно, но он ничего не мог с собой сделать – охваченное паникой тело, пытаясь нащупать путь к спасению, обратилось к безотчетным инстинктам. Пуля ударила восковую Аролину Гаррисон точно в правый глаз, превратив его в бесформенную кашу из стеклянных осколков, завязших в глубине полупрозрачной головы. Кукла даже не остановилась. «Возможно, ей и не нужны глаза, – отрешенно подумал Лэйд, обеими руками перехватывая револьвер и выставляя его перед собой, точно какой-то примитивный дикарский амулет, долженствующий спасти от зла. – Возможно, для нее эти глаза не более чем украшение…» Палец застыл на спусковом крючке, выбрав свободный запас его хода. Он выстрелил четырежды. В барабане остался последний, пятый заряд. Если Лэйд хочет обрести хотя бы шанс выжить, ему нужно подпустить куклу поближе и выстрелить в упор. Так, чтоб раскаленные пороховые газы выжгли скверну подчистую, превратив ее в хлюпающую восковую жижу. – Иди сюда, – хрипло сказал Лэйд голему, пытаясь ответить на его усмешку своей собственной. – Иди сюда, проклятый свечной огарок. И посмотрим, сможешь ли ты справиться с Бангорским Тигром… * * * Он думал, что кукла прыгнет, когда между ними будет два или три фута. Но это было ошибкой, возможно самой серьезной из всех, что он совершил за двадцать пять лет или даже за всю жизнь. В последний миг, подобравшись к нему, она вильнула в сторону и, прежде чем он успел проводить ее движение стволом револьвера, метнулась снизу вверх, точно распрямившаяся в смертоносном броске ядовитая змея. Револьвер полыхнул огнем навстречу, но поздно, слишком поздно. Багровый огненный язык, который должен был снести ей лицо, вплавив в затылок, пришелся на добрых три дюйма левее и выше, испепелив ее ухо и превратив добрую треть головы в истекающую горячим воском головню, серую от пороховой гари. Единственное, что успел Лэйд, – безотчетным движением вскинуть левую руку локтем вперед, инстинктивно прикрывая горло. Тварь вцепилась ему в предплечье, точно остервеневшая от голода крыса. Он даже не почувствовал боли, лишь сухой треск ткани и влажный хруст. Наверно, боли тоже требовалось какое-то время, чтобы тело ощутило ее в полной мере… Желтые зубы погрузились в плоть и почти мгновенно показались снова, окрашенные багровым. Выронив бесполезный уже револьвер, Лэйд ударил куклу правой рукой, но кулак, ожидавший сопротивления, почти беззвучно погрузился в теплую восковую кашу. Заскрежетав зубами, кукла упоенно впилась в его плечо, терзая, точно голодный бультерьер. В этот раз боль была. Очень много боли. Лэйд закричал, ощущая, как зубы скрежещут по его кости, сдирая мягкую сладкую мякоть. Лэйд попытался схватить впившуюся в него тварь свободной рукой, но тщетно. Пальцы вязли в горячем липком воске, почти не встречая сопротивления. Удары точно падали в пустоту – они не были опасны для существа, лишенного внутренних органов и уязвимых точек. Застонав от напряжения, Лэйд попытался разорвать куклу руками, но мягкость воска оказалась обманчива. Отродье Левиафана оказалось куда более прочным, чем могло показаться. От ударов Лэйда оно лишь оплывало, теряя сходство с человеком, которого должно было изображать. А вот его зубы работали не уставая, точно чертова фреза. Безостановочно клацая, они все глубже врезались в его руку, наполняя окружающий мир звенящими разноцветными пятнами. Боль. Лэйд забыл, что в мире существует столько боли. Она ворвалась в его кости, скрежеща, точно раскаленная дрель, впилась в мышцы, пережевывая их волокна тупыми зубами, хлынула в кровоток, отравляя его и затмевая зрение. Когда его рука беспомощно повиснет с разорванными сухожилиями, клацающие зубы наконец доберутся до горла. Им не потребуется много усилий, чтобы разорвать его, их чудовищной силы хватит, чтоб в несколько секунд перегрызть гортань и трахею, превратив большого сопротивляющегося хищника в беспомощно булькающий сверток, конвульсивно дергающийся на полу. – Чтобы отлепить от паласа растаявшую карамель, приложите к ней на некоторое время кубики льда… Диоген безучастно наблюдал за схваткой, не имея никакого желания в нее вмешиваться. В конце концов, он был лишь слугой, а не защитником или телохранителем. «Погоди, – отрывисто подумал Лэйд, обрушивая удар за ударом на хлюпающее воском отродье, – дай мне выпутаться живым, и, клянусь всем, чем можно клясться на свете, я возьму то жестяное ведро, которое у тебя на плечах, и…» Кукла впилась ему в запястье с такой силой, что он явственно услышал скрип собственных костей, похожий на треск хвороста, и пальцы левой руки мгновенно обмякли. На них мокрыми серыми водорослями повисли грязные нити полуистлевших волос – волос самой Аролины Гаррисон, которые много лет назад были обрезаны у мертвой девочки, как и подобает доброй викторианской традиции. Но даже если бы Лэйду удалось вырвать их все, это ничего бы не дало. Сила, которую дали чудовищу брауни, была заключена не в волосах. Он попытался упасть так, чтобы придавить своим весом терзавшего его голема. Но монстр оказался проворнее. Даже изувеченная, оплывшая от жара и его ударов, кукла все еще была достаточно прытка, чтобы уклониться, прикрывшись его собственной рукой. Лэйд покатился по полу, но и это было тщетно. – Если вы гладите паровым утюгом жилет или платье с перламутровыми пуговицами, прикрывайте их на время глажки чайной ложечкой… Одним страшным ударом, от которого у него перехватило дыхание, кукла лягнула его, заставив перекатиться на спину. На миг Лэйд увидел ее лицо: обезображенное жаром и многочисленными ударами, оно уже ни малейшей чертой не напоминало детское. Бесформенная истекающая мутной жижей опухоль с уцелевшими клочьями жидких волос и все еще горящим внутри стеклянным глазом. Но ее челюсти действовали безукоризненно. Прежде чем Лэйд успел шевельнуться, они впились ему в подбородок, с треском вырвав окровавленный лоскут кожи, и плотоядно задергались, пережевывая добычу вперемешку с клоком бакенбардов. «Сейчас она вцепится мне в лицо, – подумал Лэйд. – Наверно, это будет больно. Черт, должно быть больно». Слишком долго медлил. Слишком много ошибок сделал. Слишком… Глупый старый Лэйд Лайвстоун. Человек, пытавшийся сразить Левиафана. Он испытал малодушный порыв прекратить сопротивление и закрыть глаза. Это было страшно, но, быть может, в его положении это единственный выход. Иначе все будет дольше. Дольше – и куда больнее… – Если вы оставили на одежде пятно от свечи, лучший способ избавиться от него – замочить в керосине или же скипидаре… «Полуночная Сука была права, – подумал Лэйд, ощущая, как боль в истерзанной руке слабеет, будто отступая куда-то на задний план. – Правда – самое страшное оружие в руках демона. Я никогда не был Тигром. Никогда не был хладнокровным охотником, хоть и пытался себя в этом уверить. Если меня что-то и заботило, так это желание сберечь свою собственную шкуру. Если я и пытался кому-то помочь, то это было милосердие труса». Окружающий мир стремительно темнел. Несмотря на полыхающий камин, Лэйд уже не мог ощутить ни холода, ни жара. Тело быстро немело, словно готовясь прыгнуть в ледяную бездну океана, где нет ни направлений, ни течений. Он почувствовал треск, с которым зубы куклы сомкнулись на пальцах его левой руки, но даже не смог понять, уцелели ли они. Мир, медленно покачиваясь, отдалился на шаг, словно проверяя, насколько прочна связь между ними. Лэйд знал, что эта связь скоро истает. Все вещи, заключенные в этом мире, понеслись куда-то вверх, точно пузырьки воздуха, быстро растворяясь в окружающей пустоте. «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа». Хукахука. Капитан Ахав. Сэнди. Макензи. Миссис Гаррисон. Скипидар. Стоп. Оставшегося в его легких воздуха хватило на одну последнюю мысль. Она, выхваченная агонизирующим сознанием из очередного пузырька, оказалась нелепа. Какого черта – скипидар? «Если вы оставили на одежде пятно от свечи…» У него едва оставались силы прикрывать горло, их было недостаточно, чтобы поднять с пола его большое тяжелое тело. Но Лэйд вдруг ощутил, что поднимается. Как забавно. Как глупо и… Он стоял на ногах, не обращая внимания на тварь, впившуюся в его предплечье. Боли почти не было. Была мысль. Запоздавшая, напрасная, но… Пошатнувшись и едва не упав, Лэйд шагнул в сторону стоящих у стены бочонков. Мир и верно потемнел, почти погрузившись в ночь, но их силуэты он отчетливо видел. Может, потому, что даже вслепую знал расположение всех товаров в своей лавке. В конце концов, он двадцать лет был лучшим лавочником в Хукахука, а это что-то да значит. Будет забавно, если он ошибется – и умрет, уткнувшись лицом в бочонок с тростниковым сахаром… Не ошибся. Крышка бочонка была не очень плотно закрыта, ему удалось сорвать ее правой рукой. В лицо, мгновенно заслоняя запах крови, мыла и специй, хлестнула знакомая скипидарная вонь. Не давая себе времени опомниться, даже не сделав вдоха, Лэйд погрузил в бочонок свою истерзанную левую руку вместе с окровавленной куклой, висящей на ней и похожей на истекающего воском слизняка. Когда скипидар обжег истерзанную руку, мир вторично попытался отделиться, паря на удивительно тонкой связи, которая трещала от натуги, но почему-то не рвалась. Тварь затрепетала, будто ощутив толику той боли, что испытывал он сам. Ее зубы смыкались и разжимались, но теперь беззвучно: слой жидкости не давал услышать производимый лязг. Клац-клац-клац, сука. Кукла судорожно задвигала остатками своих членов, но тщетно. Оплавленная, потерявшая человекоподобную форму, она до последнего сохраняла силу лишь в челюстях, которые теперь были бесполезны. Лэйд видел, как они яростно пытались что-то нащупать, но с каждой секундой их движения становились все медленнее и неувереннее. Теплый воск быстро оплывал в скипидаре, скатываясь на дно бочонка полупрозрачными комьями. Вот скатился остаток уцелевшего уха, быстро тая по пути. Вот отделилось то, что прежде служило ключицей. Беззвучно ушел на дно облепленный тающей восковой жижей стеклянный глаз. Лэйд смотрел на это, не обращая внимания на боль, смотрел до тех пор, пока желтоватые челюсти, сделав последний бессильный укус, не отправились следом. Только тогда он вытащил истекающую скипидаром и кровью руку из бочонка. Она выглядела так, будто побывала в мясорубке, а на бессильно повисшей кисти не хватало мизинца – вместо него остался бесформенный, похожий на древесный пень, обрубок. Наверно, если осталась хоть одна целая кость, ему стоит поставить свечку Брейрбруку… Пошатываясь, он осторожно заглянул в бочонок – и ничего там не увидел. Одну только мутную непрозрачную жидкость с жирными пятнами на поверхности. Спокойную, как океан вокруг острова в безветренную ночь. – Проклятье. – Лэйд проверил, может ли улыбаться, и обнаружил, что может. – Знаешь, Дигги, теперь нам действительно будет чертовски тяжело сбыть кому-то этот чертов скипидар… * * * – Она. Это была она. Диоген не ответил. То ли утомленный долгой ночью, то ли растративший весь запас мудрости, он безучастно стоял у окна, глядя нарисованными глазами в небо над крышами Хейвуд-стрит. Если он ждал рассвета, то слишком рано: согласно жилетным часам Лэйда, до восхода солнца оставалось самое малое два часа. – Меня, старого тигра, с самого начала вел не тот запах. Не иронично ли? Чертов Левиафан много лет без устали повторял, что самыми опасными вещами зачастую могут быть самые безобидные. Но я, видно, не самый толковый его ученик. Может, поэтому он с такой настойчивостью вновь и вновь оставляет меня на второй год?.. Ах, дьявол… Лэйд поморщился. Из обрывков рубашки и прогулочной трости ему удалось соорудить пристойную шину, даже обработать раны «Старым монахом», но от боли его это не избавило, даже несмотря на солидную порцию рома, плещущуюся внутри. Боли будет еще много. Он знал это наверняка. Очень много. Потому и надеялся заговорить ее, как индийские факиры заговаривают ядовитых змей. – С самого начала – она. Мисс Амилла Гаррисон, несчастная парализованная девочка. Стеклянные глаза Фарлоу… Сказки… Теперь уже понятно, конечно. Она не была слепой силой, которой воспользовался Новый Бангор в своих интересах. Она была хладнокровным убийцей, годами планирующим свою месть. О, у нее было чертовски много времени для этого. Диоген собирался было что-то возразить, но издал лишь нечленораздельный гул. – Что? Ну уж ты-то мог догадаться, старый хитрец. Во-первых, она знала все о смерти своей матери. Знала еще до того, как я сказал. Тогда это не показалось мне странным: я решил, будто ей рассказали монашки из приюта. Но нет. Это было ошибочным шагом с моей стороны, одним из первых в длинной веренице ошибочных шагов… В темном небе над Хукахука висели звезды, но Лэйд не мог вспомнить, образуют ли они те же узоры созвездий, что он видел прежде, двадцать пять лет назад. Никогда не интересовался астрономией, а зря. В ту пору его увлекали другие вещи. И Новый Бангор, к сожалению, слишком хорошо знал какие. – «Мне надо перед вами извиниться, мистер Лайвстоун». Так она сказала. Тогда я не понял. Думал, она извиняется за сказанные в сердцах слова. Нет. Еще одна ошибка. Амилла Гаррисон доподлинно знала, какую страшную силу выпустила на свободу. Эта сила не была слепой. Как знала и то, что мы с Саливаном обречены. Полумертвая, она сама считала, что разговаривает с мертвецом. – Мхммввхвхв… – Она управляла брауни. Не знаю как. Может, с помощью мыслей, а может, с помощью каких-то хитрых депеш, которые по невидимым каналам поступали в Миддлдэк из приюта Святой Агафии. Не знаю и того, как она передала им стеклянные глаза для их страшного воскового голема. В этой истории, наверно, так и останется до черта всего неизвестного. Защищая это неизвестное, она и обрекла меня на смерть. Она-то знала, что я был в Мэнфорд-хаусе, что видел коротышек, что установил связь между калекой из приюта и добровольной старой затворницей. Может, она боялась, что я пойду со всем этим в Канцелярию… Диоген испустил негромкий скрежет. В нем не было вопросительных интонаций, но Лэйд кивнул. – Да, ты прав. Не пойду. Мне, тигру, нечего делить с крысами. Если они считают этот остров своим, пусть так останется и дальше. Старый Чабб не станет их разубеждать. Господи, знал бы ты, до чего же болит палец… Как думаешь, доктор Фарлоу поверит, что мне пришлось пережить схватку с аллигатором, который оказался в коробке с ваксой? – Умжвхвхвж… – Что ты говоришь? Она убийца? Да, без сомнения. Но знаешь, я буду последним человеком в Хукахука, который станет ее судить. В конце концов, я всего лишь лавочник – разве мне позволительно судить о чем-то, кроме табака и кофе?.. Диоген не ответил. Возможно, не посчитал нужным. Но сейчас Лэйду и не требовался собеседник – лишь еще немного рома, чтоб дожить до утра. «Главное – не перестараться», – подумал он, взвешивая здоровой рукой бутыль. Когда над черепичными крышами Миддлдэка поплывет обманчиво бледное солнце, готовясь обрушить вниз сокрушительный жар, он должен найти в себе силы, чтобы подняться и сделать то, без чего день в Хукахука не начнется по заведенному порядку. Повесить на двери в лавку табличку «Открыто».