Читаем Мать Уистлера онлайн бесплатно

Она была рыжая. Настоящая рыжая. Не крашеная, не подкрашенная, а просто от природы рыжая. Натуральная рыжая бестия. Рыжие – это моя слабость. Поэтому я знаю о них всё. Крашеных рыжих всегда выдаёт кожа. У этой красавицы кожа была молочно-белая. Вру. Если быть уж совсем точным, то надо сказать, что кожа у неё была золотисто-белая. Какая и должна быть у настоящих рыжих. С веснушками. Тоже рыжими. Словом, всё без обмана.

Мы познакомились с ней на выставке. Вообще-то я никогда даже близко не подхожу к таким крутым галереям. Но в тот день именно там художник по компьютерным играм назначил мне встречу. К счастью, или наоборот к несчастью, он опаздывал. От нечего делать я растерянно озирался вокруг, когда вдруг увидел это маленькое рыжее чудо. Почему-то я сразу вспомнил Венецию. Точнее венецианок. Уж больно она напоминала мне тех роскошных женщин, что так любили выписывать в своих полотнах венецианские мастера.

Когда я подошёл к ней со своим бокалом вина, то я уже был готов к тому, чтобы пересчитать все веснушки вокруг её курносого носа с более близкого расстояния. Не знаю какой арифметикой хотела бы заняться она, но наше знакомство продолжилось через полчаса уже в моей квартире. Вернее, в моей постели. Только тогда я осознал, насколько же я заблуждался. Это было не рыжее, а огненное чудо.

Веснушки я так и не смог пересчитать. И очень быстро понял, что их число было не постоянной, а переменной величиной. Их количество менялось в зависимости от активности солнца, интенсивности её восхитительно пахнущего крема для лица и даже её настроения. Их становилось то больше, то меньше. Но я не переставал их пересчитывать. Это была моя личная слабость – каждый день узнавать сколько же веснушек у моей очаровательной возлюбленной. Кто-то это называет магией, кто-то алхимией. Кто его знает. Но я уже с первого взгляда на этот шедевр, созданный матушкой природой, понял простую вещь – это моя женщина.

Эту ночь я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Когда ко мне временами возвращалось нормальное восприятие мира, я не переставал благодарить высшие силы за этот подарок судьбы. У меня никогда не было недостатка в женщинах, желающих провести со мной время. Но, по сравнению с этим рыжим сокровищем, все они просто блекли. Да и каждая в отдельности казалась мне уже серой мышкой.

Только утром я прочитал смс от художника, который извинялся за своё опоздание. Но этот болван ещё задавал мне какие-то дурацкие вопросы:

– Что ты сделал с фантастической женщиной, которую уволок отсюда? Оприходовал?

Тут же пришлось отстукать ответ:

– Мы разбежались. Понятия не имею, где она.

Мне почему то пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль, что если кто-то узнает, что эта красавица со мной, то её просто отнимут у меня. С чего это вдруг такие несуразные мысли возникли в моей, одурманенной сексом голове, я так и не понял. Видимо состояние эйфории, которое охватило меня, просто отняло у меня остатки разума.

С той незабываемой ночи моим любимым утренним занятием стал некий непристойный ритуал: я просыпался раньше неё и просто разглядывал её. Голую. Без намёка на одежду. И без желания прикрыться. Я был уверен, что она, конечно же, тоже не спит. Но и глаз не открывает. Иногда в такие минуты она даже разговаривала со мной. С закрытыми глазами. Но то, что она говорила, напоминало мне репортаж из дома умалишённых.

– В музее Орсе висит картина. Там изображено то, что ты сейчас разглядываешь у меня. Немного ниже живота. Это картина Курбе. Он был, конечно, художником от бога. Всё это выписано на том полотне очень даже реалистично. Знаешь как оно называется? Конечно же нет. Картина называется «Происхождение мира». А ещё, Курбе постоянно обвиняли в том, что это больше похоже на фотографию, порнографию, эротические фантазии во сне и наяву, чем на живопись. Такая вот неприличная живопись в приличном ХIХ веке.

– И как же такую муть могли повесить в музее?

– А её и не было вначале там. Картину заказал турецкий дипломат. Оплатил и повесил у себя. Прошло много лет. Переходя из рук в руки, она, сменив немало владельцев, наконец-то попала в музей.

– И с кого же он её написал?

– Сначала все утверждали, что это была Джоанна. Она тоже была рыжей. К тому же ещё и ирландкой. Художник Уистлер был её соседом. И когда в 19 лет она осталась одна-одинёшенка на всём белом свете, она пришла к нему. Стала его моделью, его музой, его гражданской женой.

Тут она выскользнула из моих объятий и взяла свой айфон.

– Посмотри!

И она мне показала кучу фотографий, где была изображена эта Джоанна. В очень вычурных нарядах. Сходство с моей гостьей было просто поразительным.

– Потом к Уистлеру приехала из Америки мать и её выставили вон. Но она недолго горевала. Её утешили. Говорили, что если Уистлер рисовал её одетой, то Курбе – раздетой. Я всегда гордилась тем, что одетой она очень похожа на меня. Посмотри.

Она снова стала щёлкать на своём айфоне, и я ещё раз убедился в том, что действительно моя рыжая как две капли воды похожа на эту Джоанну. Такое ощущение, что она из своих джинсов и маечек нырнула в те старинные одежды, что так мастерски были выписаны на этих картинах.

– Всё понял. Я буду называть тебя Джоанной. И обещаю не выпытывать, как тебя зовут на самом деле. Я тоже не называю своего имени. Остаюсь господином Никто.

Дальше на меня выплеснулось ещё немало информации о том, что, оказывается, Уистлер обожал давать своим картинам какие-то дурацкие музыкальные названия. Первая картина, на которой он изобразил Джоанну, оказывается, называлась «Симфония № 1». А ещё я запомнил, что там среди названий мелькали такие, как «Ноктюрн», «Аранжировка» и прочая муть. Я ещё не успел переварить всё это, как она продолжила:

– А в прошлом году нашёлся какой-то умник и доказал, что на картине Курбе изображена не Джоанна, а балерина Констанс.

– Как же это можно было доказать? Ты же сама говоришь, что там нет лица – только…

– Ну, понимаешь, ещё в те времена, Жорж Санд…

– А это ещё кто?

– Какой же ты идиот! Была такая французская писательница с мужским именем и кучей знаменитых любовников. Так вот, Жорж Санд всех уверяла, что раз Джоанна – рыжая, то «там» волосы тоже должны быть рыжими. А они чёрные. Но Жорж Санд тогда никто не послушал.

После десятка поцелуев и двух чашек кофе, она продолжила:

– Словом, сейчас нашли какое- то письмо Дюма и уже точно доказали, что это не Джоанна. А жаль. Мне уже нечем хвастаться. Теперь есть точные доказательства, что это Констанс. Она была жгучей брюнеткой. Кстати, она к тому же была любовницей того дипломата, который заказал картину. Ещё один аргумент против Джоанны. Хотя у Курбе есть другие работы, где Джоанна изображена абсолютно голой. Одна из них называется «Спящие»: две голые бабы обнимаются, отдыхая после того, как страстно любили друг друга. Что и говорить. Курбе умел шокировать публику. Пьяница, хулиган и дебошир он ненавидел монархию и даже отсидел за свою приверженность к демократии в тюрьме. И всё же никто, как он, не умел мастерски выписывать на своих полотнах страсть. А ещё Курбе писал обычные портреты Джоанны, называя её «Рыжая ирландка Джо».

Нет, нет, вы не думайте, что это были беспрерывные диалоги. Слова эти вылетали из её очаровательного рта в самое неподходящее время. В том числе и между поцелуями. Это меня безумно раздражало. И ещё меня раздражало, что эта красавица думала, что эти дурацкие сведения о какой-то картине позапрошлого века могут что-то убавить в её прекрасном образе. Она же вся из себя была ходячим искушением. И, конечно же, любому мужчине, который попадал в её сети, было абсолютно всё равно похожа она на какую-то Джоанну или нет. Писали ли эту дурацкую картину с неё или с какой-то другой натурщицы. Всё это была чепуха. Важна была только она. Ещё важнее было то, она находилась в моих объятиях.

Но всё же мне пришлось смириться с тем, что все промежутки в нашем секс-марафоне заполнялись её фантазиями на тему искусства. Было очевидно, что это просто её бзик. Я подумал, что лучше иметь любовницу, помешанную на искусстве, чем на шопинге, еде или путешествиях. Но всё оказалось гораздо серьёзнее.

Она действительно была настоящим искусствоведом. Я удивлялся тому, как в её маленькой головке умещалось столько сведений о разных художниках. При этом она сумела с лёгкостью решить все мои проблемы, ради которых я приглашал того специалиста по компьютерным играм. Оказывается, в моём случае искусствовед был гораздо полезнее во всех смыслах этого слова. Она попутно выдала мне такое количество идей, что моя новая компьютерная игра приобрела, наконец- таки, недостающую ей законченность. Именно тогда я понял, почему японцы читают айтишникам курсы по истории искусства.

Меня поражал её предельно безобразный, хаотический, богемный образ жизни. Она просыпалась, когда хотела, засыпала, когда уставала, ела, когда была голодна и голодала, когда решала, что ей надо похудеть. Она много чего делала, выполняя самое главное моё условие совместного проживания – она мне абсолютно не мешала. Она поселилась у меня под боком и смогла стать такой же частью моей жизни, как это сделала бы какая-нибудь рыжая кошка, решившая про себя непонятно что: то ли, что я её хозяин, то ли она моя хозяйка. При этом она, безусловно, была из числа тех кошек, которые гуляют сами по себе.

Порой мы, уставшие от близости, валялись на моём огромном диване и смотрели какие-то ужасные сериалы и фильмы. Она, почему-то после нашего с ней разговора о Жорж Санд была уверена, что все айтишники – жуткие невежды и пыталась привить мне вкус к искусству. Это она делала весьма своеобразным образом.

Я вынужден был просмотреть все эти нудные фильмы о художниках, которые бедствовали, за сущие гроши отдавали свои замечательные творения. Иногда даже за тарелку супа. Но, уже спустя короткое время после смерти, их картины стоили миллионы. Её попытка заставить меня смотреть фильм с мистером Бином о какой-то там матери Уистлера кончилась катастрофой. Я просто приостановил показ. И мы начали ругаться.

Прежде всего я, конечно же, пытался объяснить ей, что вся эта история лишена какой- либо логики. Просто идиотская история для законченных недоумков, придуманная в Голливуде. Но, когда я задал своей рыжей бестии вопрос о том, каким образом картина, написанная в Лондоне и хранящаяся в Парижском музее, может являться символом американской материи, то она разразилась целой лекцией. Нет, чтобы согласиться со мной и перейти к гораздо более приятным вещам. Скажем, дать мне возможность ещё раз поцеловать её. Так, нет. Она опять принялась меня просвещать.

– Она символ американской матери прежде всего потому, что Анна Уистлер – американка. Она родилась в Северной Каролине и среди её предков были даже основатели старейших американских университетов.

Из того потока информации, которые она на меня вылила, я понял, что был какой-то очень умный и образованный человек, который привёз эту картину из Франции на Чикагскую всемирную выставку. Картину французы вначале не хотели отдавать. Но когда для её охраны было выделено специальное подразделение, а сама она – застрахована на фантастическую сумму, ему удалось, всё-таки, привезти этот шедевр в Америку.

Взглянуть на эту картину приехала мать президента Рузвельта. Дальше она мне пыталась втолковать, что этой картине просто фантастически повезло. Она оказалась в нужное время и в нужном месте.

– Пресса в те годы писала о картине так много, как в Америке никогда не писали ни о каком-нибудь произведении искусства. Её тут же нарекли викторианской Моной Лизой. Для журналистов, да и для многих простых американцев, эта картина стала символом американской женщины, столкнувшийся с непреодолимыми трудностями.

Мать Уистлера была для всех прежде всего вдовой с детьми, оставшейся без всяких средств к существованию. В период, когда в Америке царила Великая депрессия, этот образ не мог не вызывать сочувствия и сострадания. Равно как и желания помочь и защитить. Искусствоведы тут же стали доказывать всем, что в картине гармонично сочетаются грусть и уверенность в завтрашнем дне. Они уверяли, что весь облик этой матери говорит о том, что всё будет хорошо. Все должны поверить в то, что тяжёлый груз, который лег на плечи американских женщин в период этой экономической катастрофы, никоем образом не сможет их сломить. Ведь не сломили же мать Уистлера все те невзгоды, которые выпали на её долю. По мнению критиков, картина излучала наряду со спокойствием какую-то мистическую веру и надежду на то, что в конце этого ужасного тоннеля обязательно появится свет.

Сам президент Рузвельт предложил использовать портрет в качестве почтовой марки ко дню матери. Именно желание сделать эту картину обще- американским символом матери, привело к тому, что в Пенсильвании поставили скульптуру, кратко и лаконично назвав её "Мать".

Тут она, конечно же, мне показала фотографию в телефоне. Эта скульптура была ужасна. Фактически, она являлась трехмерным отображением картины «Мать Уистлера».

– Ты понимаешь, эта скульптура стала, как бы, памятником всем матерям Америки. Её торжественно открывали старейшие матери города. Одной был 91 год, другой – 82. Ну хоть что-то осталось в Америке на память о символе матери. Ведь французы ни за какие деньги не соглашались продать этот портрет.

Вы думаете, что я был способен запомнить всю эту муть? Конечно же нет. Мне просто нравился её голос. Такой сексуальный, такой чувственный и, конечно же, призывающий меня к новым подвигам. Мне просто повезло: в телефоне был включён режим записи. Теперь, когда её не стало рядом со мной, я вновь и вновь, как законченный болван, слушаю эту запись

В конце лекции она упоминала о том, что на предыдущей Всемирной выставке была показана картина «Любовники моей жены». На ней было изображено сорок два кота. Её возмущение тем, что такую пошлость осмелились представить на выставке, было просто безгранично. Мне оставалось лишь соглашаться с этим и поддакивать. Неизвестно кому. Ведь моя учительница искусствоведения просто бесследно исчезла.

Утром того несчастного дня я ушёл, оставив её спящей. Надо было срочно сдать заказ. Каким образом, я за всё это время нашего сексуального марафона и просветительских лекций на тему творчества Уистлера, ухитрился доделать эту работу, сам толком так и не смог понять. Но её приняли на ура. Теперь можно было возвращаться к моему рыжему празднику. Я и поехал. Даже не забыл позвонить в её любимый ресторан и заказать доставку еды домой.