Читаем Мать-река онлайн бесплатно
К вечеру похолодало. Николай растопил жестяную печурку, и палатка быстро прогрелась. Он всматривался в мельтешение огня в топочном отверстии и думал о своей жизни. Николаю, вдруг, пришли на ум есенинские строки: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», и грусть острым ножом полоснула по сердцу.
Нет! Жизнь не приснилась, она была, своя, как у каждого человека, наполненная личными, далёкими воспоминаниями детства, зрелости. Это сейчас она как бы приостановилась, зависла, видимо, перед тем, как начать новый виток, новый разбег.
Жили Климовы в заполярной деревне Вертлуги, которая расположена на берегу великой северной реки Печоры. Бытие здесь тихое, неторопливое, как течение полноводной реки.
В любой деревне в те годы обязательно имелся хотя бы один колдун или колдунья. Знания ведовства шли из глубокой старины, передаваясь из поколения в поколение. Океан ещё неизученной наукой энергии жил своей, особой жизнью, активно вмешиваясь в физический, видимый мир. Тот, другой, Тонкий мир вмещает в себя всё. И если познать законы управления им, то можно действовать и в видимом мире безошибочно, изумляя окружающих, не умеющих выйти за пределы физической природы.
Колдуны различаются на два типа: белые и чёрные, впрочем, как и все остальные люди. Вернее, всякому человеку изначально даётся выбор: принять светлую или тёмную сторону жизни, и выбор этот он делает каждый день, каждый момент времени.
Дед Николки Касьян был очень известным потомственным колдуном, успешно сражавшийся против чёрных своих собратьев. Он являлся главой самой лучшей и благородной части ведовства, непонятно-жуткого для непосвящённых древнего ордена тайного знания.
«Мы — ведуны и ведуньи, — рассказывал дед Касьян внуку, — исчисляем свой род от славных ариев». — «А кто такие арии?» — спрашивал малолетний Николка. «Народ столь старинный, что о нём и позабыли вовсе». — «Вы, тятя, мне мальца не сбивайте», — проявлял своё недовольство подобными разговорами отец. «Эх, Лёшка, быть Николке моим преемником», — усмехнулся, помнится, однажды дед. «Не бывать тому!» — крикнул, багровея, отец. «Судьбу, Лексей, не переиначишь…» — тихо ответствовал Климов-старший.
— Хочешь быть ведуном? — спросил однажды дед Касьян напрямик у любимого внука.
— Колдовать? Да ни в жисть! — честно признался мальчик, хотя ему в чём-то и нравилась эта тайная, скрытая от всех дедовская деятельность.
— А глазёнки-то зажглись! — с удовлетворением отметил дед и добавил строго: — Ведать, сие означает — знать. — И зашёлся булькающим смехом, сильно напугав отца Николки, боящегося того, что «малец может пойти по стопам» деда-колдуна.
В то, памятное, лето дед Касьян сказал однажды вечером сыну и невестке:
— Мы с Николкой поедем на зимовье, хочу напоследок его посетить.
— Что вы такое говорите! — всплеснула руками мать и добавила: — Да вы ещё всех нас переживёте!
— Нет, Клава, я твёрдо знаю: близок мой срок… — ответил старый колдун.
В горнице нависла тишина, только малолетний кот-игрун теребил возле печи прутья веника.
— Кыш, варнак! — закричала мать на кота и тихо пробормотала: — Тоже мне, умиральщик.
Но и она, и её муж понимали: дед Касьян подобрался к предельному и дальше ему вряд ли проскрипеть. Шутка ли, колдуну пошёл девяносто четвёртый год!
Что и говорить, жили Климовы под попечительством Касьяна как у Христа за пазухой. Все трудности послевоенных годов как-то обходили их избу стороной. Алексей и Вера работали в рыбацкой артели, числились на хорошем счету у начальства. Это всё потому, что дед Касьян лечил не только местную деревенскую «головку», но и вернул к жизни жену «самого» первого секретаря райкома партии. А в шестьдесят первом году, в аккурат денежной реформы Хрущёва, и родился их младшенький сын.
Николка выгребал потихоньку по течению, посматривая по сторонам, радуясь тому, что дед затеял эту поездку, давно хотелось ему побывать на зимовье, сидеть вечером у костра, слушать негромкий говор леса.
— Дедушка, расскажи о Тургае, — попросил он, завидев огромный, мрачный, настороженный утёс, у подошвы которого находился всем известный бездонный Тургаев омут.
Конечно же, мальчик, как и все в деревне, давно знал это сказание. Учитель Василь Фёдорыч отозвался однажды о нём, правда, не совсем понятно: «Романтико-поэтическая легенда…» Это когда Николка ходил с группой школьников на вершину утёса, где найдены были наконечники стрел и ржавый иззубренный кривой нож. Но ему хотелось ещё раз послушать о победе Матери-реки над грозным великаном именно от деда — очень уж тот хорошо рассказывал об этом.
— В старые-престарые времена, — начал дед Касьян, — поселились здесь, по берегам реки, люди, занимались они охотой, рыбной ловлей и землепашеством. Хорошо они жили, ни богатеев, ни царских слуг в этих местах и в помине тогда не было.
В омуте, который мы сейчас проплываем, обитала сама Мать-река, давшая жизнь Печоре, другим речкам и ручьям, впадающим в неё, озёрам, родникам и болотам по всей округе. Не любила она только, когда в её омуте рыбалили. Заметит лодку, поведёт плечами — налетит волна и гонит незадачливого рыбака подальше.
Старики говорили: «Видели мельком Мать-реку — белая такая, в серебряном чешуйчатом платье, а глаза — что омут. Кто в них долго глядеть станет — окаменеет». Ну, короче, поняли люди, что не надо ей мешать почём зря, да и зачем, когда рыбы и в других местах вдоволь?
Но вскоре по-другому всё пошло: из дальних южных краёв явился великан Тургай. Увидел он просторы, на которых полновесно наливались морошка и голубика, богатые рыбой ручьи и реки, полные зверья и птицы леса и задумал извести в здешних местах род людской. Ягодные места он затоптал, деревья повыдёргивал, ручьи и малые реки позаваливал землё и камнями. Сникли весёлые песни. Пустынно стало на берегах Печоры: кто куда мог, туда и попрятался. Однако нашлись храбрецы, которые отворяли засыпанные родники, расчищали ручьи, отчего сильно гневался Тургай, ещё пуще бесновался. Долго так продолжалось. И понял великан, что надо победить ему вначале хозяйку вод.
Пришёл он однажды к Печоре, кинул в омут огромный валун. Показалась Мать-река, спросила:
— Что тебе надо? Зачем ты пришёл сюда?
— Я пришёл задушить тебя, жалкая Большая Рыба! — закричал Тургай и протянул к ней огромные, волосатые руки.
— Безумец! — ответила Мать-река. — Разве можно задушить саму жизнь? — она глядела прямо в глаза великана.
Тургай сделал ещё один шаг, к самой кромке воды. Вот-вот, казалось, схватит он Мать-реку, и захохотал великан оглушительно, предвкушая победу. Только смех его становился всё тише и тише, и руки, не дотянувшись до Матери-реки, обвисли, а сам он превратился в камень…
Николке после рассказа деда сделалось немного жутко. Сбоку утёс на самом деле напоминает огромную фигуру, вон даже руки видны. Что, если Мать-река всплывёт сейчас и посмотрит в глаза его, Николки, и деда Касьяна?.. Кому хочется в булыган превращаться?.. Николка приналёг на вёсла. Сказка сказкой, а всякое может статься.
К примеру, Акулька-блажная, раньше, четыре года назад, красавицей была, всем на загляденье. Жених у неё тогда в Печоре утоп. Вот и побежала сгоряча Акулька в Тургаев омут бросаться, да после нашли её на берегу блажной, — слова путного не добьёшься. Так вот, эта Акулька каждое лето в день гибели своего жениха под утро приходит с венком цветов на голове.
Клим Воронов с Петькой Сажиным прошлым годом за ней увязались посмотреть: что она там делает? Присели они за кустами, а Акулька на Тургаев утёс взошла, руки вперёд вытянула и заклинает замогильным голосом:
— Мать-река!.. Мать-река!.. Покажись мне!
Тут, как Воронов и Сажин рассказывали, в утреннем тумане действительно что-то стало над омутом расти, серебряной чешуёй блеснуло. Климка с Петькой ноги в руки…
Когда проплыли страшное место, Николка подумал, что всё это враньё, выдумки, да и разве среди белого дня с дедом можно кого-либо бояться? Любил он деда Касьяна — старик никогда не заругается, как отец, если он, Николка, набедокурит, вздохнёт только жалостливо, погладит по голове и скажет:
— С моим скучным Алёшкой тебе не сладко. Твоя душа простора просит.
Подросток уснул мгновенно, как в полынью провалился. Привиделась ему Вера — идут они, взявшись за руки, берегом реки, легко им и весело, а впереди неведомые огни, кажется, недалеко до них, рукой подать. И вдруг из Тургаева омута поднялась белая фигура в серебристой чешуе. Николка так и обомлел: «Мать-река!..»
— Да, это я, — зазвучал гулкий голос. — Это я, дающая жизнь… Смотрите мне в глаза!
— Не смотри на неё, Вера! — закричал Николка, заслоняя собой девочку, чувствуя, что вот-вот окаменеет.
— Молодец, Николка! — засмеялась, словно колокольчик зазвенел, Мать-река.
Она исчезла, и огни растаяли, и Вера пропала, точно и не было её. Хотел закричать Николка, да проснулся, глянул по сторонам — где дед? Выскочил из зимовья, увидел на берегу Печоры старика, хотел окликнуть его, да передумал. А дед, вернувшись, пробормотал непонятно, что: «Хороший Хранитель реке требуется…»
Вскоре после этой поездки дел Касьян почувствовал явственное приближение костлявой. Он сильно ослабел и отказывался от пищи.
И вот он умирал. Это было медленное, мучительное угасание. Отдать последние почести своему патриарху, известному во всей Большеземельской тундре, приехало множество белых и чёрных колдунов и колдуний. Чёрные прибыли всецело из-за уважения — неприязнь и даже затаённая ненависть оставлены — умирал всё-таки их собрат. Все они пришли на последний поклон к Касьяну — близкие родственники лишь шарахались при лицезрении столь прославленных «особ», но препятствовать им в этом боялись. Конечно же, необычный «десант» вызвал переполох в Вертлугах, матери строго-настрого приказали своим детям и не высовываться на улицу. И сами они, напуганные, сидели в избах, молясь Николаю-угоднику: «Помоги, отче праведный, защити…» И мужики, из тех, кто не занят был в рыбацкой артели, старались не подходить близко к той окраине деревни, где проживал Колдун. Касьянова изба находилась на самом отшибе: прямо за ней начинались заросли кустарника, а дальше, куда взор ни кинь, — простор… Напряжённое ожидание развязки жизненного пути Климова-старшего подогревалось ими самогонкой, и бабы не зудели при этом докучливыми мухами.
И лишь Никодим, поп-расстрига, бывший вертлугинский батюшка, залив с утра очи, осмелился притащиться к Касьяну.
— Эй, нехристь! Нечистая сила! — горланил Никодим. — Дай-ка взгляну на тебя, предстающего пред Господом нашим. Эй, вороньё! — рявкнул он. — Расступись!
Колдуны и колдуньи угрожающе заворчали, но из избы слабо послышалось:
— Пропустите его.
Никодим ввалился в горницу, где лежал умирающий Колдун.
— Что, соборовать будешь? — насмешливо спросил дед Касьян.
— Не дадено мне нынче сие право, — ответил расстрига. — Но Бога я чту и знаю: гореть тебе в аду. Покайся, пока ещё есть время. Вот тебе честной крест! — Бывший иерей сунул в постель Колдуну медное распятие.
— Спасибо, Никодим, за заботу о моей душе. Только знай, что гореть и тебе придётся, — произнёс, отклоняя слабой рукой крест, умирающий и лукаво продолжил: — Скажи лучше, куда ты серебряный дел?
— Потерял, — обескураженно ответил расстрига, однако убрал руку с медным символом христианства.
— Нет! Ты заложил его за три бутылки водки в Акимовке, в тамошнем магазине.
— Ты!.. Видел?.. — изумился Никодим, твёрдо зная, что рядом с ним кроме продавщицы тогда никого не находилось. А крест был фамильным, старинной работы, с каменьями.
— Я многое вижу.
Тут в избу прорвалась через заслон жена Никодима Люба, очень молодая, совсем недавно родившая первенца-дочь.
— А ну пойдём домой! — закричала она. — Надо же, моду взял: напиться и людей поучать. Одно слово — расстрига…
— «Да убоится жена мужа», — мудро сказано в Писании. Тебе, Любаша, отныне предстоит жить с ним в любви-согласии, — сказал дед Касьян.
— С этим пропойцей? Да я развестись хочу и к маме уехать! — ахнула бывшая попадья.
— Он пить больше не станет. До самой кончины.
Но тут Никодим, наперекор предсказанию, потребовал чарку:
— Сейчас посмотрим, прав ты или нет!
— Неси, Лёха, — приказал Касьян сыну.
Алексей принёс из чулана бутыль, плеснул в стакан самогон. Расстрига крякнул, попытался поднести посудину ко рту, как рука его сильно задрожала, пальцы разжались, и уроненный стакан разбился об пол вдребезги.
— Не могу! — взревел бывший поп, стремглав выскочил, зажав ладонью рот, на крыльцо, где принялся облёвывать ступени.
— Ну!.. — тяжело повёл взглядом дед Касьян. — Кто и чему не верит?
— Я, пожалуй, пойду, — встрепенулась Люба и поспешила к мужу.
Никто ей не ответил. А ослабевший Колдун откинулся на подушку, изобразив на лице мучение.
— Что ж, делай, как заведено, — сказал, наконец, он сыну.
Алексей знал обычай: когда колдун или колдунья долго мучаются, не умирая, необходимо разобрать крышу над тем самым местом, где они лежат. Также необходимо распахнуть настежь все двери и окна, только тогда душа сможет беспрепятственно покинуть ослабевшее тело. Был, правда, ещё один способ: кто-то из близких родственников Колдуна должен принять дар ведовства. И сделать это можно не обязательно добровольно: колдуну достаточно коснуться человека. И Касьян хитрил, уговаривал сына подойти как можно ближе, шепнуть, мол, надо последнее, заветное слово. Алексей раскусил хитрость отца и хотя выпроводил всех из горницы, но совсем уже близко подходить к постели умирающего поостерёгся, как ни уговаривал его отец.
— Ну, что боишься? Сын-то ведь ты мне… Подойди, останний час наступает, а ты как чужой!
— Знаем мы вас… — отнекивался Алексей. — Говорите ваше заветное слово.
Колдун раздосадованно сопел, изредка разражаясь угрозой:
— Достану и оттуда, из-за гроба!
И вот на третий день, как и положено, Алексей и двое соседей начали разбирать крышу. Отец строго-настрого приказал старшему Витьке и младшему Николке ни под каким предлогом даже и не заглядывать в горницу. Витя боялся деда Касьяна, а Николка очень любил. Однако он быть ведуном не намеревался, так как хотел в дальнейшем стать учёным. Он только тихо проскользнул в дверь, чтобы в последний раз посмотреть на живого деда. Николку в горницу привела сама Судьба, хотя в тот момент мальчик и не знал этого. Он был избран Ею.
