Читаем Мастерская судеб онлайн бесплатно

Я просыпаюсь от того, что у меня снова идёт кровь. Книга опять просится наружу – перебродила и теперь ищет выход. Чувствую себя бутылкой Кока Колы, в которую бросили полпачки Ментоса. Встаю с кровати – ноги едва слушаются. С божьей помощью добираюсь до поста дежурной медсестры, та отводит меня в перевязочную, даёт ёмкость для крови, уходит за дежурным врачом. В носоглотке открылся гейзер, в голове пустота – я сижу и тупо наблюдаю, как ёмкость постепенно заполняется красной жидкостью, составляющей основу моего существа. Улыбаюсь от мысли, что сейчас на запах слетятся все окрестные вампиры.

В кабинет входит врач – он спокоен, собран и деловит, но не потому, что я нуждаюсь в его помощи – это его обычное состояние, настройка по умолчанию позволяющая выжить в его мире, наполненном чужой болью. Капля эмпатии могла бы смертельно отравить его сознание. Меня укладывают на спину, кровь начинает стекать в горло, я рефлекторно сглатываю – круг замыкается. Мой нос уже забит тампонами так плотно, что лопнула кожа у краёв ноздрей, но кровь находит всё новые пути наружу. Врач просовывает мне в нос жгут, вытаскивает его через рот, привязывает к нему ещё один тампон и закупоривает им носоглотку снизу. Голову распирает от давления кучи засунутых в неё инородных тел. Кровь останавливается, но я знаю, что это ненадолго – книга больше не может сидеть внутри, ей срочно нужно на воздух.

Меня увозят обратно в палату, начинается пятая ночь новой жизни. Медсестра вкалывает мне какой-то сильный обезбол, от которого мир становится лёгким, чётким и радостным. Следующие пять часов я буду счастливым человеком. Это время можно потратить на сон или чтение. Разумеется, я выбираю второе. Читаю мемуары русского эмигранта в Англии, который страницу за страницей злобно и дотошно прикапывается к их традициям и образу жизни. Мысли упорно возвращаются к другой книге. К той, что внутри меня. Как же опрометчиво я её выносил, вырастил, вскормил, вскамлал, вдохнул в неё жизнь, а теперь вот решил просто так от неё отказаться, оставить ненаписанной. Наивный. Ночь проходит незаметно. К утру действие укола сходит на нет, тело начинает болеть в десятке разных мест, становится больно даже читать или слушать музыку. Начинаю просто коротать часы в ожидании следующего укола.

На следующий день меня осматривает профессор. Глядит на меня немигающим взглядом, что-то неразборчиво бросает сопровождающему его врачу, и мне велят готовиться к операции. Мне должны проколоть бедренную артерию, через неё ввести в кровеносную систему искусственный тромб, который каким-то магическим образом попадёт в повреждённый сосуд в голове и намертво его закупорит. Две пожилые, злые, тяжёлые во всех смыслах медсестры отводят меня в душевую комнату и насухо бреют мне пах, раздражённо бормоча себе под нос что-то неразборчиво-нелицеприятное в мой адрес. Чувствую себя столетним старцем. Персонажи из книги, которым я обещал дать жизнь, да так и не выполнил обещание, глумливо хохочут над моей тотальной беспомощностью.

Меня укладывают на каталку и везут к лифтам. Мы спускаемся в подвал, от которого начинается длинный тоннель, ведущий к соседнему корпусу. В тоннеле холодно, изо рта валит пар. Стены и потолок выкрашены в белый цвет, люминесцентные лампы над головой хаотично и нервно перемигиваются. Плиты пола пригнаны друг к другу неровно, и каталку немилосердно трясёт. Парочка везущих меня Харонов увлечённо ругает начальство. «Как барана на бойню», – лениво думаю я.

Чувствую себя душой, которую вытрясли из тела. У меня болит похоже всё, что только может болеть, но есть в моём положении и некий своеобразный кайф – я полностью лишён контроля над ситуацией. Я беспомощен, как младенец, и это странным образом опьяняет. В этот момент я понимаю, какой груз ответственности вынужден тащить за собой по жизни самый обычный человек. Ответственность эта в основном ни за что и практически ни перед кем. Она – сплошной фантом, но её рано или поздно становится так много, что она заполняет собой всё жизненное пространство, отравляет самые простые и невинные мысли, переписывает и постоянно пополняет каталог страхов и когнитивных искажений. Я понимаю, что мы живём в слишком большом мире. Осознавать его, осмысливать и переосмысливать, контролировать и старательно, кропотливо, фрагмент за фрагментом вписывать его в свою устоявшуюся картину мира – это же натуральный сизифов труд.

В этом мире практически ничего от нас не зависит, но мы упорно отказываемся это признать, тратя драгоценную жизненную энергию на маниакальные попытки убедить самих себя в обратном. Большинство систем нашего тела нам не подчиняются, наш мозг совершенно автономно, руководствуясь заложенными в него скриптами, генерирует наши желания, наши страхи глупы и иррациональны. Наши дети и наши родители, мужья и жёны живут в обособленных параллельных мирах, куда нам, за очень редким исключением, нет ходу.

Ежедневно сражаясь с фантомом ответственности, мы добровольно лишаем себя возможности сотворить что-то принципиально новое, ведь подлинный акт творения возможен лишь для того, кто рискнул довериться этому миру, позволив тому самому решать, какой стороной обернуться к нам сегодня. Мир привечает созерцателей и глумится над достигателями. Чем сильней ты давишь на реальность, тем сильней она тебе отвечает, ведь каждому действию в этом мире обязательно противопоставлено равное по силе противодействие. Стремление всё контролировать в итоге приводит нас к ощущению беспомощности, ведь окружающий мир и мы сами – величины абсолютно несопоставимые…

Через несколько дней я уже дома. Операция прошла успешно, но восстанавливаться мне предстоит ещё долгие месяцы. Я предоставлен сам себе, ведь болезные и немощные наделены священным правом хотя бы на время сложить с себя груз фантомной ответственности и спокойно наблюдать со стороны за творящимся вокруг безумием. Книга всё-таки настояла на своём. Она успешно проложила свой путь наружу, и мне остаётся лишь переложить её на бумагу, не задаваясь более бессмысленным вопросом – «Для чего мне это нужно?».

Просто таков путь.

Посвящается П., без которой эта книга

вряд ли когда-нибудь вышла бы в свет.

Сначала была темнота. Чувство времени, которое обычно покидает человека во сне, оставалось, но перед глазами была угольно-чёрная тьма. Сегодня всё было иначе, всё было не как всегда – ночь протекала на самой границе сна и яви, и он был подобен канатоходцу, отчаянно балансирующему на тонкой ниточке между двух миров. Вскоре на самой грани восприятия появилась мерцающая красноватая точка. Он пошёл на неё, и та стала медленно расти, оказавшись вскоре пламенем факела, закреплённого на металлическом кольце в стене. Стена была сложена из грубо отёсанного камня, на стыках между блоками обильно рос мох. «Если есть стена, то должен быть и пол», – мелькнула в голове мысль, и действительно, взгляд тут же нашёл под ногами то ли земляную, то ли каменную поверхность. Он взял факел в руки и двинулся дальше.

Он шёл по темному и мрачному коридору, и в душе его росло и ширилось ощущение тягостного одиночества, поднималась и снова и снова давала о себе знать мучительная неуверенность в собственном будущем, безотчётная и беспредметная тоска, перемежающаяся с жалостью и презрением к себе. Становилось тяжело дышать, ноги наливались свинцом, а коридор всё не кончался и не менялся. Он обрадовался бы даже повороту, даже небольшому изгибу стены, но та и не думала хоть как-то ломать свою форму, знай себе тянулась и тянулась, и не было ей конца, насколько мог различить взгляд в неверном свете факела.

Стоп! Ведь если есть стена, значит, должна быть и дверь! Столь простая и логичная мысль вызвала за собой целую бурю истерического веселья, а когда буря схлынула, то перед ним действительно оказалась дверь – огромная, из тёмного от времени дерева, на массивных ржавых петлях, с бронзовым кольцом вместо ручки. При виде этой двери на него накатила робость. Он снова был закомплексованным подростком, не решающимся позвать девушку на свидание, студентом-троечником на важном экзамене у грозного преподавателя, тощим и хрупким интеллигентом перед толпой матёрых хулиганов. Ему казалось, что внутренний его стержень рассыпался, и ощущение собственной ничтожности невыносимым грузом легло ему на плечи; такое простое действие – протянуть руку и открыть дверь – стало казаться ему невыполнимым. Потоптавшись в нерешительности на месте, он двинулся дальше по коридору, а оглянувшись, обнаружил, что дверь исчезла. В этот момент факел в его руке погас, и он, поддавшись внезапно нахлынувшей панике, не разбирая дороги, бросился бежать, а когда силы покинули его, рухнул на пол и тут же проснулся.

Он лежал у себя в комнате, весь мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем, не в силах пошевелиться, не в силах собрать мятущиеся мысли. Так он долго оставался в неподвижности, пока сознание его не успокоилось, пульс не выровнялся, а дыхание не стало подобным морской волне, на которой он мягко и плавно покачивался, пока снова не погрузился в сон, и на этот раз приснилось ему совершенно другое – яркое, объёмное и невыносимо прекрасное.

Он видел огромный античный город, раскинувшийся одной своей частью у дельты реки, другой – вдоль морского побережья. Как это бывает во сне, восприятие играло с ним в странные игры, и он видел город с высоты птичьего полёта и одновременно находился на его улицах, в самой гуще толпы, стекавшейся со всех концов к шестиугольной храмовой площади. Массивная громада храма нависала над площадью, как древний и незыблемый утёс над кипящим морем, и было в его силуэте столько всего, что оторопь брала любого, кто долго и пристально смотрел на него. Это была косная, прямолинейная сила, это была солидность, надёжность, твёрдое обещание защиты и опеки, это была угроза неминуемой и жестокой кары всякому вольнодумцу, дерзнувшему приблизиться к святыне, а главное – это было пьянящее чувство приобщённости к чему-то, что стоит превыше всего земного, к чему-то солидному, вечному и во всех отношениях правильному.

Толпа на площади всё прибывала и прибывала. Нарастающее хаотичное движение внутри замкнутого пространства порождало всё более сильные потоки и всплески энергии, и в какой-то момент стало казаться, что взрыв неминуем. И едва у наблюдателя возникло это чувство, на храмовом балконе появилась фигура тощего лысого старика, замотанного в несколько слоёв ритуального алого одеяния. Как только он показался, всё движение на площади моментально остановилось, звуки стихли, а все взгляды устремились на тщедушную фигурку священнослужителя, который медленным, властным движением простёр над толпой руки и начал нараспев читать утренние молитвы и благословлять горожан на грядущий день. И пока голос его звучал над площадью, вся принесённая толпой энергия упорядочивалась, меняла свою структуру и вливалась в некое русло, направление которого было понятно лишь немногим избранным.

Священнодейство закончилось так же внезапно, как и началось. Старик медленно опустил воздетые руки и чинно удалился. Загипнотизированная толпа стряхнула с себя сонную одурь, вновь забурлила, заметалась и начала ручейками растекаться по городу, оседая во всех его концах. Находясь в гуще гомонящей и движущейся одновременно во всех направлениях толпы, можно было подумать, что существом её правит хаос, однако впечатление это было ошибочным – наблюдатель отчётливо различал, что каждая частичка, каждая молекула этого исполинского организма точно знает, как именно ей нужно действовать, куда и к чему стремиться, и все эти крошечные, незначительные существа дружно и слаженно тащили на себе столь огромную и сложную структуру, что каждый из них по отдельности не смог бы даже вообразить её масштабов. Одним словом, жизнь, во всём многообразии её форм, продолжалась, стремясь, как и всегда, к некой великой цели, суть которой никогда и никому не будет до конца понятна.

Растворяя своё восприятие внутри этого механизма, размазывая его тонким слоем по улицам этого огромного муравейника, наблюдатель слышал, видел и впитывал в себя бесконечное количество разрозненной информации. Это продолжалось до тех пор, пока за всей этой какофонией не стала проглядывать одна важная, но всё время ускользающая деталь. После многочисленных изматывающих попыток ухватить её он наконец совладал с ней и словно бы прочитал между строк обрывок чего-то страшного и неотвратимо приближающегося: «Последний закат догорал над городом…»

Внезапно он отчётливо понял, что ему необходимо срочно попасть в порт, и он бросился бежать, тут же потерявшись в лабиринте незнакомых улиц. Плутая по ним, он мчался, не снижая темпа, и вот, когда ноги уже едва держали его, а грудь, казалось, готова была лопнуть от напряжения, он выскочил на причал и сел в поджидающий его парусный ялик. Тот, словно конь, бьющий от нетерпения копытом, ждущий только лишь команды от седока, чтобы сорваться в галоп, тут же помчался прочь от берега, увлечённый порывом очень кстати подувшего ветра. Ещё минуту назад ясное небо вдруг очень быстро затянуло тучами, пошёл дождь, ветер усилился и задул теперь с моря в сторону города. Впереди показался огромный, заслоняющий небо вал, который рос и приближался к лодке с какой-то неестественной медлительностью, а в следующую секунду лодка исчезла, и он оказался в воде. Он запаниковал, забарахтался, перестал понимать, где верх, а где низ. В его голову потоком хлынули образы, картинки, звуки, слова, строки, рифмы. Все они, смешиваясь с морской водой, закружили его в водовороте, заполнили его лёгкие и стали сдавливать и душить его. Ещё миг – и он снова проснулся…