Читаем Масонская касса онлайн бесплатно

Запоздалая зима оказалась неожиданно суровой, словно обрушившиеся во второй половине февраля обильные снегопады и пришедшие им на смену трескучие морозы изо всех сил стремились наверстать то, что было упущено в декабре и январе. Опрометчиво брошенные у бровки тротуара старые автомобили на долгие недели оказались погребенными в толще смерзшихся до каменной твердости грязно-серых сугробов, и их лысые летние покрышки намертво вросли в темный городской лед. Свирепо рычащие и отчаянно воняющие соляркой снегоочистители проползали мимо них и, будучи не в силах убрать от бордюров эти надежно защищенные правом личной собственности ледяные могилы, наваливали на них все новые и новые груды грязного снега, превращая их в подобия скифских курганов — таких, какими эти курганы могли бы быть, живи скифы на Чукотке. Курганы эти, черные от городской копоти, серо-коричневые и ноздреватые из-за напластований песчано-солевой смеси, бесполезные настолько, что к ним даже нельзя было прилепить штрафную квитанцию за парковку в неположенном месте, казались вечными и незыблемыми; точно зная, что на самом деле это далеко не так, случайный прохожий, заметив выступающий из смерзшегося снегового монолита уголок ярко окрашенной крыши или тронутый ржавчиной хромированный бампер какой-нибудь заслуженной «копейки», не мог отделаться от мысли, что если замеченный им автомобиль когда-либо и откопают, то сделают это не московские коммунальные службы, а археологи грядущего четвертого тысячелетия.

Однако, какой бы беспросветной ни казалась повисшая над городом в конце февраля серая морозная хмарь, разоритель снежных курганов уже был недалеко и готовился к победоносному вступлению в продрогшую Москву. По ночам морозы были еще крепки, а днем солнце если и выглядывало из-за туч, то лишь ненадолго, но сугробы каким-то непостижимым образом все равно таяли.

В эту нестойкую, переломную пору в преддверии первых весенних оттепелей по пустынной аллее медленно катился, громко хрустя ледяной крошкой, покрытый белесыми разводами соли «мерседес». Кое-как расчищенная дорожка между высокими, намертво схваченными коркой наста сугробами была узкой, всего на полметра шире машины, но водитель, пожилой, кряжистый и немногословный, ничуть не переживал по этому поводу. Ему доводилось водить машину и в снежный буран, и по сугробам, и в паводок, когда пол кабины покрывала мутная ледяная вода, и сквозь огонь, под градом пуль и осколков. Не многие из автомобилей, которыми он прежде управлял, дожили до списания «по возрасту»; чаще всего они погибали насильственной смертью, и каждое такое происшествие оставляло на теле водителя памятную отметину — шрам от ожога, пореза или пулевого ранения. Случалось, и не раз, что вместе с автомобилем погибал пассажир, а водитель, пройдя сквозь огонь, обнаруживал, что вывез из пекла труп (а бывало, что и не один). Короче говоря, перспектива забуксовать в снегу посреди огромного мегаполиса или содрать с полированного борта немного краски, задев им обледеневший сугроб, вряд ли могла напугать этого человека.

Его пассажир производил впечатление человека, привыкшего быстро принимать решения и отдавать приказы, которым окружающие повинуются мгновенно и беспрекословно. Или чиновник очень высокого ранга, или генерал — один из тех, кто последний раз выходил строевым шагом на плац, чтобы получить лейтенантские погоны, и кто надевает мундир примерно раз в десять лет.

— Стой, — негромко приказал пассажир.

Аллея, просматривавшаяся метров на двести, до ближайшего поворота, по-прежнему была пустынна, но водитель, не рассуждая, плавно, с осторожностью утопил тормозную педаль. Он отлично помнил, что тормоза «мерседеса» оснащены антиблокировочной системой, практически полностью устраняющей риск скольжения юзом, но по-прежнему доверял своим ощущениям больше, чем самой хитрой и надежной технике.

Машина остановилась. Лицо у пассажира было хмурое, как будто ему хотелось проворчать что-нибудь недовольное или хотя бы просто закряхтеть, но он сказал только: «Вернешься на это место через двадцать минут» — и вылез из нагретого, приятно пахнущего натуральной кожей и освежителем воздуха салона на мороз. Голова у него была непокрыта. Водитель оценил не сулящее ничего доброго выражение лица начальника, прикинул, каково это — в таком возрасте провести двадцать минут без шапки на морозе, — и решил рискнуть. Перегнувшись через спинку, он нашарил на заднем сиденье шапку — видавшую виды, когда-то довольно дорогую ушанку, начавшую терять мех примерно тогда же, когда ее хозяин волосы, то есть уже давненько.

— Шапку забыли, товарищ генерал, — сказал он почти жалобно, опустив стекло и протягивая шапку в окно.

— Спасибо, Иваныч, — коротко произнес генерал, нахлобучил шапку на голову и отвернулся. Настроение у него действительно было не из лучших.

Водитель подавил вздох, нажал на кнопку стеклоподъемника и дал задний ход. Окутанная рваными клочьями белого пара из выхлопной трубы машина, пятясь и недовольно подвывая движком, скрылась за дальним поворотом аллеи. Генерал даже не оглянулся. Засунув руки в карманы длинного кашемирового пальто, он неторопливо зашагал вперед. Мелкие ледышки хрустели под ногами, дыхание паром вырывалось изо рта. Ноги в тонких кожаных туфлях почти сразу начали мерзнуть, свежевыбритые щеки пощипывало, но в сыром холодном воздухе уже угадывалось дыхание весны — пока что едва уловимое.

Человек возник посреди аллеи в пяти шагах от генерала словно бы ниоткуда. Произошло это, как всегда, внезапно и беззвучно; генерал этого ждал, но ему все равно было трудно отделаться от привычного ощущения, что его визави знается с нечистой силой и только что у него на глазах материализовался прямо из повисшей над землей сыроватой морозной дымки.

— Бонжур, мон женераль! — явно дурачась, воскликнул этот тип. Темные солнцезащитные очки, которые он носил, не снимая даже в такую вот пасмурную погоду, как всегда, мешали разглядеть выражение его глаз. Генерал вдруг почувствовал, что видеть это выражение ему сейчас важно, как никогда. — Какая приятная неожиданность! Какими судьбами?..

— Перестань паясничать, — с напускной строгостью сказал ему генерал. — Хороша неожиданность! Как будто это не ты назначил мне встречу… Кстати, неужели для этого нельзя было найти местечко потеплее?

Пожав друг другу руки, они плечом к плечу медленно двинулись по аллее. Генерал заметил, что ледяная крупа, продолжая громко хрустеть под его туфлями, не издает ни звука, когда по ней ступает его спутник.

— Местечек потеплее в этом городе сколько угодно, — делаясь чуточку серьезнее, согласился человек в темных очках. — Помните анекдот, где один еврей жаловался на русских: они-де захватили себе все теплые местечки — все котельные, литейные и прочие горячие цеха, а бедному еврею достался неотапливаемый склад?..

— Твои намеки, Глеб Петрович, иногда бывает трудно понять, — морщась, проворчал генерал. — А уж про твои шутки я вообще не говорю. Чувство юмора у тебя чем дальше, тем специфичнее…

— Тоньше, — поправил Сиверов. — Видимо, оно уже истончилось настолько, что окружающие перестали его замечать…

— Вот-вот, — с иронией поддакнул генерал. — Так к чему эта сказочка про замерзшего еврея?

— К тому, — с готовностью откликнулся Слепой, — что в тепленьких местечках уютно не только нам с вами, но и тем нехорошим людям, которым до смерти охота узнать, о чем мы с вами секретничаем.

— А ты намерен секретничать?

— Разумеется. Я, конечно, соскучился, но не до такой степени, чтобы ставить из-за этого под угрозу срыва всю операцию.

— Хочешь сказать, что у тебя была веская причина назначить мне встречу в обход обычных каналов связи?

— Так точно, — теперь его голос звучал сухо и деловито. — Развитие ситуации ускорилось, Федор Филиппович. Не знаю, что послужило причиной, но, кажется, меня готовы принять на работу.

— Вот как?

Уловив в голосе генерала искреннюю заинтересованность, агент по кличке Слепой печально улыбнулся.

— Так точно, — повторил он. — Осталась самая малость: доказать, что я тот, за кого себя выдаю, то есть профессионал высокого класса.

— Иными словами, ты должен провести акцию, — проворчал генерал. — Черти, моего слова им уже мало!

— В том-то и дело, — с наигранным сожалением подхватил Слепой. — У меня сложилось впечатление, что они вам не очень-то доверяют. Я бы даже сказал, совсем не доверяют.

Генерал остановился. Темные очки, из-за которых его лучший агент получил свое прозвище, оставались непроницаемыми. В них отражалось низкое серое небо, путаница голых ветвей и на этом фоне — уменьшенная, искаженная выпуклостью линз фигура Федора Филипповича, из-за нахлобученной на голову старой ушанки похожая на странный, нелепый гриб, который, не дожидаясь лета, вырос прямо среди февральских сугробов.

— Так, — сказал он после паузы, и темные линзы бесстрастно отразили движение его губ вместе с сорвавшимся с них облачком пара. — Ах, я, старый болван! Ведь можно было, кажется, догадаться!

— Только не надо говорить, что это уже не в первый раз, — обманчиво ровным голосом попросил Слепой. — Тогда все было по-другому.

— Да, — согласился генерал, — тогда все действительно было по-другому. Ну что же… Черт, я даже не знаю, что сказать! Полагаю, предлагать тебе пересмотреть решение бесполезно…

— Абсолютно, — кивнул Слепой.

— И тем более бесполезно давить на жалость, — предположил генерал.

— Бесполезно, — снова кивнул собеседник. — Мне, конечно, будет очень неприятно… черт, что я говорю, мне и так очень неприятно! Но беда в том, что дела это никоим образом не меняет.

— Естественно, — вздохнул генерал. — Но почему ты просто не отказался?

Слепой пожал плечами.

— А смысл? Мой отказ мало того, что не спасет вас, так еще и меня заодно погубит. Вы ведь их знаете!

Генерал слабо улыбнулся.

— Фраза, достойная настоящего профессионала, — заметил он. — Раньше ты так не рассуждал.

— Вы все-таки пытаетесь давить на жалость, — констатировал Слепой.

— Ну, не соревноваться же мне с тобой в скорости и меткости стрельбы!

— Да, это ни к чему. Богу помолиться — и то было бы полезнее. Словом, простите меня, Федор Филиппович. Вы же понимаете, в этом нет ничего личного…

— Понимаю, — сказал генерал Потапчук и вдруг, изо всех сил оттолкнув его, бросился бежать, на бегу пытаясь выхватить зацепившийся за что-то пистолет.

Это не только было бессмысленно, но еще и довольно жалко выглядело. Морщась от неловкости, которую испытывал в данный момент за своего бывшего начальника, пожилого, солидного человека, совершенно потерявшего лицо от животного страха смерти, Слепой вынул из-за пазухи пистолет, оттянул ствол, неторопливо прицелился и нажал на спуск. Выстрел прозвучал, как негромкий хлопок в ладоши, генерал Потапчук споткнулся на полушаге и, широко взмахнув руками, упал лицом вниз.

Слепой быстро подошел к нему, остановился над распростертым на скользкой зимней аллее телом и, не торопясь, но и не медля, с холодной деловитостью истинного профессионала произвел контрольный выстрел в затылок. Тело в черном кашемировом пальто судорожно дернулось и замерло, распластавшись на земле, как пустой мешок. Убийца перешагнул через него и, равнодушно отбросив носком сапога свалившуюся с головы генерала старую ушанку, быстро зашагал прочь, в сторону, противоположную той, куда уехала генеральская машина.

Была пятница, двадцать третье февраля; до пожара в шахте оставалось чуть меньше пяти месяцев, а до самой шахты было что-то около семисот километров.

— Двадцать третье февраля, — проворчал Клещ, понемногу притормаживая и сквозь забрызганное дорожной грязью ветровое стекло вглядываясь в правую обочину. — Нормальные люди водку жрут и от телок подарки принимают, а мы, как эти… Ну, где тут этот поворот?

— До поворота еще с километр будет, — сообщил ему Диван, запуская руку под белый маскировочный балахон и роясь в кармане непромокаемого австрийского лыжного комбинезона на гагачьем пуху. — А что до водки, — продолжал он менторским тоном, — так нынче, чтоб ты знал, в моде здоровый образ жизни.

С этими словами он выудил из-под балахона сигарету, сунул ее в зубы, чиркнул колесиком бензиновой зажигалки и с огромным удовольствием задымил.

— Факт, — поддержал его с заднего сиденья Кисель. — Вот у нас в Москве, в Ботаническом саду, два академика недавно поставили эксперимент…

Кисель был коренной москвич, а в здешних краях отсиживался, что называется, пока дома не уляжется пыль. Пыль эта, поднятая им при неизвестных никому, кроме самого Киселя, обстоятельствах, висела в воздухе уже второй год, и чувствовалось, что это продлится еще довольно долго, — во всяком случае, о возвращении Кисель пока не заговаривал. Бог знает что думал по этому поводу сам Кисель, но здесь он пришелся ко двору, и на его скорейшем отъезде никто особенно не настаивал.

— Какой еще эксперимент? — недовольно буркнул Клещ, который любил выпить в праздник и не любил водить автомобиль по скользким зимним дорогам.

— А они всю весну, прямо с первого марта и до конца мая, поливали березу водкой, — самым серьезным тоном сообщил Кисель.

— Чего только люди от большого ума не придумают! — искренне огорчился простодушный Клещ. В недалеком прошлом он был боксером среднего веса; с чувством юмора у него было не ахти, но в данный момент его руки были намертво прикованы к баранке, так что языкастый Кисель ничем не рисковал. — Лучше б они эту водяру бомжам отдали, уроды… Ну, и что из этого вышло?

— Ну, как «что»? — Отражение Киселя в зеркале заднего вида пожало плечами. — А сам-то ты как думаешь — что? Почки отвалились — вот что!

Диван поперхнулся дымом; молчаливый Малина, деливший с Киселем заднее сиденье, коротко фыркнул и снова отвернулся к окну, за которым по-прежнему не было ничего, кроме черно-белой пестроты заснеженного, по пояс утонувшего в сугробах густого хвойного леса. На спидометре намоталось еще добрых триста метров, прежде чем Клещ переварил услышанное «научное» сообщение.

— Закопаю урода! — пообещал он, всем телом оборачиваясь назад и делая вид, что собирается ударить с сильно преувеличенным испугом забившегося в угол Киселя пудовым костлявым кулачищем.

Машина опасно вильнула, и Клещ был вынужден сосредоточить свое внимание на дороге.

— Где-то здесь, — сквозь клубы дыма проговорил Диван, когда все отсмеялись.

— Сам вижу, — проворчал Клещ, опять снижая скорость.

Справа промелькнул залепленный снегом треугольник дорожного знака, предупреждавшего о приближении к пересечению с второстепенной дорогой, а потом показалась и сама дорога — узкий, с обеих сторон огороженный высоченными смерзшимися сугробами съезд на лесной проселок. Клещ еще сильнее придавил тормозную педаль, почти остановив машину, переключился на первую передачу и под размеренное щелканье реле указателя поворота аккуратно съехал с шоссе. Правое переднее колесо сразу же угодило в глубокую ледяную колдобину, и в багажном отсеке дружно брякнули сваленные в кучу лыжи.