Читаем Маскарад Пастернака онлайн бесплатно
Одна из причин уникальности русской литературы заключается в том, что фактически все ее авторы, являясь, безусловно, русскими писателями, являются в то же время и кем-то еще, что обусловливает своеобразие их взгляда на особенности творчества, на окружающую действительность и проч. Стоит ли снова вспоминать о том, что Антиох Кантемир – валах, «Наше всё» – африканец по происхождению, Некрасов – поляк по матери, а Бердяев – по матери француз. И так далее и так далее. И все эти особенности происхождения чрезвычайно важны для мировосприятия, для процесса написания текстов. Любопытно, что в западноевропейских странах, казалось бы, традиционно отличающихся от России более демократическими формами правления, ничего подобного нет. Возможность быть в Англии, Франции или Германии не только английским, французским, немецким литератором, но еще и турком, к примеру, или арабом, фактически начала складываться лишь во второй половине двадцатого века. Вспомним хотя бы печальную судьбу Макса Жакоба, случайный успех Дизраэли-романиста и – в особенности – мучительное стремление Гийома Аполлинера сделаться «истинным французом» (так скажем). Не то в России, где Некрасов описывает в поэме сочувствие своей польки-матери русским крепостным женщинам, а Пушкин восклицает: «Под небом Африки моей…». Вот он – огромный плюс имперскости, та самая достоевская «всемирная отзывчивость». Если немец или англичанин традиционно гордился исконностью и чистокровностью своего происхождения, то для русского аристократа предметом гордости было происхождение от ордынских вельмож, скандинавских воинов или литовских князей. Возможно увидеть некоторый парадокс в том, что российское законодательство отнюдь не всегда отличалось мягкостью в отношении инородцев и иноверцев, но российская культура принимала в себя Марка Антокольского, Исаака Левитана, Фонвизина и Мея, Николая Метнера, Ге, Кюи и…несть им числа!..
Предметом (так скажу) этого моего эссе я взяла роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Почему? Пожалуй, потому что именно в этом произведении автор серьезно и даже и отчаянно размышляет о своем происхождении, о том, что он не только русский литератор, но и еврей. Впрочем, что мы знаем о Пастернаке-еврее? В сущности, не так уж много. Согласно законодательству Российской империи, лица иудейского вероисповедания не имели права использования в официальных документах христианских имен, в каковом обстоятельстве помимо некоторого элемента утеснения заключалась и определенная логика – хочешь официально пользоваться христианским именем, становись христианином. То есть в быту возможно было называться Леонидом или Михаилом или Екатериной, но для официального документа следовало использовать иудейское имя, записанное специальным регистратором, так называемым «казенным раввином», и как правило, при кириллическом написании превращающим благозвучные восточные имена в совершенно неблагозвучные русские словосочетания, наподобие «Берка, сын Сруля». Родители Бориса Пастернака были записаны как – Аврум, сын Ицхока-Лейба, и Райца, дочь Сруля, но в обыденной, не официальной жизни именовались – Леонид Осипович и Розалия Исидоровна. А сам Борис Леонидович? В год его рождения эти правила отнюдь не были отменены. Каким же именем он назывался в пресловутых официальных документах?..
О том, что они евреи, в семье Леонида Пастернака уж никак не могли забыть. Когда московский градоначальник Сергей Александрович, дядя императора Николая Второго, издал указ о выселении из Москвы лиц иудейского вероисповедания, это, конечно, не коснулось купцов первой гильдии, чаеторговцев Высоцких, о которых у меня речь впереди, не коснулось и семьи Леонида Пастернака, а вот Левитана очень коснулось («куснулось»). Мальчика Бориса из Москвы не выселяли, но в гимназию он поступил не сразу; в первую попытку поступление не удалось, поскольку для евреев существовала процентная норма при поступлении в учебные заведения, и как раз в тот год эти два процента были уже заполнены, поступить удалось на другой год. Перемена вероисповедания была в Российской империи вопросом серьезным и совершалась почти всегда по глубокому убеждению, так, например, крестился композитор Илья Сац (впрочем, за переход «назад», что называется, в ислам или иудаизм, полагалась ссылка на Соловки). Художнику Леониду Пастернаку деликатно предлагали перейти в православие, и это, конечно же, сулило ему много карьерных перспектив и социальных преимуществ, но он деликатно отказался. Что это означало в бытовом отношении? Для любого подданного Российской империи его религиозная принадлежность была чрезвычайно важна и обусловливала определенное жизнеустройство. Безусловно, семья Пастернаков принадлежала к еврейской общине, отец и сыновья в праздники посещали синагогу; да и праздновали в семье отнюдь не Вербное воскресенье и Рождество, но Песах, Пурим и Ханнуку. То же было и в других семьях состоятельных и, что называется, «цивилизованных» евреев; то есть «цивилизованность» и высшее образование, полученное в Женеве или в Берне, отнюдь не мешали соблюдению религиозной обрядности и… вере. О праздновании иудейской пасхи в семье Высоцких Пастернак даже и писал, не называя, впрочем, причину празднования… Как же всё это отразилось в странном зеркале романа «Доктор Живаго»? Но сначала несколько слов о самом романе.
Когда Пастернак начал устраивать публичные чтения своего произведения, многие были удивлены и почти шокированы. Ива́нов изумлялся, почему это Борис вдруг стал писать «как Чарская»! Борис в некотором запальчивом смущении отвечал, что это, мол, для большей понятности. Стоит отметить и мнение Набокова, который назвал главную героиню романа Лару «чаровницей из Чарской».
Но кто же такая Чарская? Бойкая писательница романов для девочек-подростков-гимназисток в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Тексты эти были кошмарного стиля, но занимательны… К последнему поколению читательниц Чарской принадлежала подруга Пастернака Ольга Ивинская, женщина весьма авантюрного склада характера… Конечно, роман вызывает недоумение. Кто развернул бульварный сюжет с падшей девицей и роковым соблазнителем? Кто выдумал «лебедино-белую прелесть» Лары? Ивинская? А вот прекрасное описание поедания арбуза и рассуждения о религиях написаны, конечно, Пастернаком. Разностильность романа не была секретом. Ахматова, например, не сомневалась в авторстве «Ольги»… Но почему так вышло? Пастернак романы писать не умел, не был ни Голсуорси, ни Фединым, но мечтал о написании эпопеи, поскольку прозаические эпопеи все еще полагались литературными вершинами, особенно в советской литературе. Пастернак мечтал о неспешно разворачивающемся действе подобного романа. Вероятно, своего рода фрагментом подобного произведения возможно считать маленькую повесть «Детство Люверс». Но писать романы Пастернак не умел. И вот рядом с ним очутилась энергическая авантюристка, и… роман был написан в рекордно короткий срок. Но какой роман? Текст, поразивший чуткую к литературному слову Ариадну Эфрон нелепым антипсихологизмом, странной толкотней персонажей на маленьком пространстве повествования… Да, Пастернак великолепно описывал арбузы и самовары, но сюжет и зачастую описание действий персонажей строил кто-то другой. Последняя читательница Чарской?..
Моя подруга, литератор Мария Ходакова, сказала мне однажды, что на нее «Доктор Живаго» всегда производил какое-то странное впечатление сонного бреда автора, когда в некотором процессе этого сонного авторского бреда внезапно всплывают со дна подсознания какие-то пресловутые проговорки по Фрейду… Я не могу с Машей не согласиться. Но в чем же суть этого сонного бреда? Где искать ключ к разгадке? Уж не в еврейской ли теме, которая – на первый взгляд – вовсе и не обязательна, вовсе и не должна присутствовать в этом произведении, но то и дело почему-то почти назойливо является… Почему? Даже если бы роман по неясным причинам оказался неподписанным, анонимным, все равно было бы понятно, что автор… ну, да, еврей. То есть роман ведь не о евреях, но вот важны для автора, назойливо и нервно важны для него именно евреи… Конечно, главный герой – русский интеллигент; конечно, автор успешно играет в знающего всё коренное русское: то, как и положено русскому православному человеку, мерит календарное время церковными праздниками – «Была Казанская, разгар жатвы», а то и вовсе заставит «человека из народа», дворника Маркела, говорить всерьез языком ильфопетровского «старика Ромуальдыча»: «… Картовь печеная в махотке. Пирог с кашей. Пашано».
Но вот мы входим в роман. Тотчас возникает тема сиротства главного героя, уже в самом начале он лишается основ своего рода, корневой системы каждого человека, а именно – лишается матери, а затем и отца. Юрий Живаго воспитывается не «своими», а хорошими, но посторонними ему по родству людьми. Он уже с детства не такой, другой, чужой… Как кто? Как «цивилизованный» еврей? Кстати, хозяйка дома Громеко, где растет Юрий, Анна Крюгер – немка по происхождению. Тема «другости» заявлена сразу и роднит мальчика Юру с еще незнакомым ему Мишей Гордоном! Этой «другости» подвержен и чисто русский Николай Веденяпин, дядя Юры, бывший священник, расстрига, нечастое явление в русском быту… Но главное для автора начинается, конечно, с седьмой главы книги первой, когда мы знакомимся с мальчиком Мишей Гордоном, сверстником и будущим товарищем Юрия. Миша – еврей и, разумеется, обладатель «больших черных глаз»; традиция стандартного описания еврея, то есть «хорошего еврея»,требует именно таких глаз, и Пастернак (или Ивинская) покорно следует традиции… А зачем вообще в романе нужен этот Миша Гордон? Вообще-то, кажется, приятелями Юрия Живаго могли бы стать любые юноши либеральных убеждений. Могли бы. Но стали именно Гордон и Иннокентий Дудоров, о котором речь впереди. А Гордон нужен, естественно, для развития в романе именно еврейской темы. Итак, Миша едет в поезде и размышляет… о чем? О том, почему он еврей и почему быть евреем не очень уютно в окружающем мире. Рассуждения мальчика заслуживают более или менее обширной цитаты:
«…Все движения на свете в отдельности были рассчитанно-трезвы, а в общей сложности безотчетно пьяны общим потоком жизни, который объединял их. Люди трудились и хлопотали, приводимые в движение механизмом собственных забот.
Но механизмы не действовали бы, если бы главным их регулятором не было чувство высшей и краеугольной беззаботности. Эту беззаботность придавало ощущение связности человеческих существований, уверенность в их переходе одного в другое, чувство счастья по поводу того, что все происходящее совершается не только на земле, в которую закапывают мертвых, а еще в чем-то другом, в том, что одни называют царством Божиим, а другие историей, а третьи еще как-нибудь.
Из этого правила мальчик был горьким и тяжелым исключением.
Его конечною пружиной оставалось чувство озабоченности, и чувство беспечности не облегчало и не облагораживало его. Он знал за собой эту унаследованную черту и с мнительной настороженностью ловил в себе её признаки. Она огорчала его.
Ее присутствие его унижало.
С тех пор как он себя помнил, он не переставал удивляться, как что при одинаковости рук и ног и общности языка и привычек можно быть не тем, что все, и притом чем-то таким, что нравится немногим и чего не любят? Он не мог понять положения, при котором, если ты хуже других, ты не можешь приложить усилий, чтобы исправиться и стать лучше. Что значит быть евреем? Для чего это существует? Чем вознаграждается или оправдывается этот безоружный вызов, ничего не приносящий, кроме горя?..».
Возникает чрезвычайно явное впечатление, что перед нами авторский, тот самый «крик души». И, конечно, рассуждения о «связности человеческих существований», «царстве Божием» и «истории» возможно свести к самому простому обстоятельству: большинство окружающих Мишу людей связаны общностью религии, они православные, а Миша – иудей, и потому чувствует себя плохо, одиноко, поскольку принадлежит к меньшинству. Но это еще не всё! Миша ясно понимает, что принадлежит к какому-то меньшинству, которое бросает вызов большинству; меньшинство «безоружно», то есть не может защититься от большинства и потому терпит «горе». Но какова «награда» за эту горькую принадлежность к меньшинству? Естественно, мальчик обращается за разъяснениями к отцу. Однако – увы!
