Читаем Машина памяти онлайн бесплатно
— Время не подскажешь?
— Московское время: восемь часов сорок две минуты пятьдесят пять секунд, первое апреля, вторник.
— Спасибо. У тебя спина белая.
— Московское время: восемь часов сорок три минуты, первое апреля, вторник… московское время…
Напрасно я его раздразнил.
Человек-Часы раскачивается из стороны в сторону.
На голове у него шлем из картона и фольги: экранирует излучение инопланетного регенератора. Руки по швам, плечи расправлены. Осанка безупречна. Халат распахнулся, видна хилая, в редких волосках, грудь. Засаленный полосатый халат, как у Ходжи Насреддина. На ногах трогательные тапочки-собачки. Породу тапочек выяснить не удается.
Подвесьте этого парня вниз головой — и будет вам трогательный маятник.
Занятных личностей тут хватает…
— Московское время: восемь часов сорок четыре минуты, первое апреля, вторник!
Как летит время…
Санитары выводят Человека-Часы из столовой. Нервный персонал.
Попав в психушку, я заявил Мистеру Сычу:
— Доктор, я нормальный. Я здесь по ошибке.
И сам отчетливо понял в этот момент: зря заявил…
— Мы разберемся, — ответил он. — Не волнуйтесь.
Мистер Сыч он по причине характерного носа и очков.
Фигура у него, как у сома. И усы такие же. Типичный психиатр: плотный, ухоженный, спокойный. В костюме и при галстуке. В начищенных до блеска туфлях.
Упекли меня сюда собственные пращуры. Для моей же пользы. Ага.
На завтрак дают овсяную кашу, липкую и холодную, бутерброд с маслом и тоненьким пластиком сыра, компот из сухофруктов. Паршивая жрачка. Еще подкармливают таблетками и порошочками, от которых организм форматируется, от которых аппетит пропадает напрочь. В учебных комнатах висят плакаты с названиями препаратов и спектром их действия. Эти плакаты, словно карты наступления немецких войск…
Галоперидоловые маневры.
Психушка — это закрытые двери. Группа «The Doors» не приветствуется. Олдос Хаксли — запрещенная литература!
Знаете, в кабинете у Мистера Сыча на полочке — лежит на подставке квадратная бутылка, а внутри нее — кораблик.
Горлышко запечатано пробкой. Красивый кораблик: черный с золотой полосой по борту; лакированная палуба; будто бы надутые ветром паруса; аккуратные пушечки; древнегреческая богиня на носу…
Вот только в открытом море этот фрегат и минуты не выдержит. Кораблик и Мистер Сыч по-моему похожи. Последний тоже красив и самоуверен лишь до тех пор, пока находится на территории больницы.
Для позитива — хомяки в безводном аквариуме. Гляньте, они в коридоре. Над аквариумом, на стене, масляно-красные буквы складываются во фразу: «Красота спасет мир!»
Хомяки — усердные ребята. Они без устали крутят колеса.
Они практически живут на колесах. Как мы.
Процент сумасшедших в мире выше, чем вам кажется.
А началось все с того…
А началось все с того, что в марте меня бросила девушка. Ушла к капитану институтской баскетбольной команды. Напоследок она сказала:
— Давай останемся друзьями.
Абсолютный хит на конкурсе идиотских фраз-прощаний.
Представьте обратную штуку: руководители стран подписывают мирное соглашение, пожимают руки, обнимаются, хлопают друг друга по спине и говорят: а может быть,
— Нет.
— Ты такой же, как все, — сказала она. — И вообще, я не люблю журналистов.
После этой фразы я до вечера гулял по городу и пил пиво.
— Вообще-то, я — врач, — говорил я себе.
Город был словно банка просроченных шпрот. Ненавижу шпроты.
Небо по цвету: мокрота курильщика, заметны прожилки крови. Ночью — снег, днем — дождь. И после дождя пахнет не озоном, а дешевым табаком. В общем, вы в курсе: дрянь погода, нормальный человек из дома не высунется. Поход в продуктовый магазин через дорогу приравнивается к подвигу.
…Но журналист обязан собирать материал.
Я, в основном, собирал его в ночных клубах.
Позвонил Игоряну в десять и спросил, не занят ли он. Он сказал, что не занят и с удовольствием составит мне компанию. Забились у входа в «Ковчег».
Я снимаю однокомнатную квартиру на окраине, за лодочной станцией, где часто отключают электричество и воду. Зато жилье дешевое, да и родителям не так легко добираться до меня с противоположного конца города.
Типа независимость.
Узкая асфальтовая дорожка выписывает крендели, петляет между обшарпанными пятиэтажками. Вот на стене красными кирпичами выложено: «СЛАВА МОСКОВСКОЙ ОЛИМПИАДЕ 80!». Изображен олимпийский мишка. Шагаю мимо заброшенной игровой площадки, мимо руин сказочного городка. Была мода, строили их в 90-х. Не руины, а городки. Из высокой горницы, где воняло мочой, надо было бежать по деревянному настилу, попадать в горницу поменьше, — и по крутой горке скатываться прямо в объятия улыбающегося, покрытого лаком крокодила. И вынимать из жопы занозы.
Срезая углы, двадцать минут спустя я на набережной Волати.
Волать — это река в небольшом славянском городе Алексееве.
Я в нем родился и живу.
Вдоль набережной одинаковые тополя, культи ветвей прижгли зеленкой; на расставленных в шахматном порядке лавочках вырезаны любовные признания, номера телефонов, непотребные слова.
Дождевые капли скатываются за шиворот, я натягиваю капюшон — ветер усиливается. Вжимаю голову в плечи и продолжаю путь. Свинцовые волны накатывают на гранитные плиты, с того берега — пялится черными провалами окон запущенная гостиница «Россия». У пешеходного («горбатого») моста дремлют прогулочные катера.
Кремль мрачен и суров. Вдалеке застыл на коне, с поднятым мечом, воин.
Памятник Русскому богатырю. У выпускников исторического факультета традиция: получив диплом, расписываться на огромных чугунных яйцах богатырского коня.
Перехожу мост.
Тут мы с ней познакомились…
Я такой же, как все.
Я просто один из многих.
— Доброй ночи.
— Привет. Как дела?
— Лучше всех.
Это Игорян.
Он, как и я, второкурсник медицинского (Игорян на стоматологическом отделении, я — на лечебном). Он, как и я, «черный санитар», труповоз. Мы напарники. Зимнюю сессию он почти завалил. Играет в малоизвестной рок-группе на гитаре, живет в общаге. Крепкий коротко стриженый парень, мастер спорта по дзюдо. Альбинос, даже ресницы белые. Бороду отращивает, а-ля БГ. В нашем институте нет военной кафедры, учится Игорян из рук вон плохо и переживает, что военкомат скоро будет слать весточки.
— Кит, — говорит Игорян. — Как откосить от армии?
Кит — это я.
— Есть способ.
— Излагай!
— Суешь на полчаса голову в бочку с концентрированной серной кислотой, а потом — бегом в военкомат. Отсрочку по-любому дадут. Пока башка-дубль не проклюнется!
— Да иди ты знаешь куда со своими приколами! Тебе-то повезло, в армию не надо!
Я пожимаю плечами.
— Врожденный порок сердца, по-твоему, удача?
— Извини, не подумал…
— Пошли.
— Пошли.
Название клуба символическое, обстановка соответствует: словно в корабельный трюм попадаешь. Отсеки разделены переборками, канаты удавами свисают, лампы защищены стальными намордниками, бокалы над стойкой — на гигантских рыболовных крючках. Пистоли под противоударным стеклом.
В гигантском аквариуме курсируют скалярии (словно живые наконечники стрел); за порчу аквариума назначен штраф в двести тысяч рублей.
Заведение модное.
Впихиваем в окошечко деньги, кассирша протягивает билеты, мы входим внутрь. Здесь, как в легенде, каждой твари гарантирована пара…
— Оружие, наркотики, — спрашивает охранник, водя странной металлической штуковиной в области моих чресл. Или чресел?
— Благодарствуйте!
Куртки сдаем в гардероб. Я следую за Игоряном в «нижний» бар.
Девочки-малолетки в блестках отжигают под «нирвановские» ремиксы.
Курт Кобейн, наверное, в гробу переворачивается.
Разноцветные лучи прошивают застоявшийся воздух: смесь табака, туалетной воды и алкогольных выхлопов. По стенам мечутся причудливые, изломанные тени. Современный кислотный шабаш. На меня налетает девица: зрачки не шире булавочной головки, на скулах нездоровый румянец:
— Пойдем? Недорого.
— Не сегодня.
Она не расстраивается, в пять секунд уламывает другого парня. Мы с Игоряном занимаем столик в углу, лицом к входу. Компания за соседним столиком увлеченно мастерит коктейль «Подводная лодка».
«Подводная лодка» — это высокохудожественный «Ерш». В пивной бокал ставишь стопку водки, заливаешь светлым пивом и, предварительно накрыв ладонью сосуд, энергично встряхиваешь — символизирует великую стихию. Употребляешь. И позитивное настроение не покидает тебя весь вечер. Главное, систематически его поддерживать!
Заказываем пиво. Светлое, нефильтрованное.
— Пожалуйста! — профессионально улыбается девочка в белом передничке с длинными, как рабочая неделя, ногами, выгружая с подноса кружки на стол.
— Спасибо.
Девочка уцокала, виляя задницей.
— Это чтоб мы активнее заказывали?
— Не будь параноиком. Мы ей симпатичны! — смеется Игорян. — Пей пиво и расслабляйся! Не тупи…
— Ты прав, — я выпиваю залпом половину кружки. — Скажи, как реально научиться драться?
— С кем ты собрался драться?
— С капитаном баскетбольной команды.
— Она с ним теперь?.. С ним?!
— С ним, — я киваю. — Говорят, что баскетбольным мячом можно покалечить…
— Можно и зубочисткой убить… Послушай лучше древнюю притчу про дзюдо. Вставишь куда-нибудь в статью. И не запаривайся…
— Что за притча?
Игорян распрямляет спину, расправляет плечи.
— Однажды японский врач Акаяма бродил зимой по вишневому саду. Бродил долго, замерз, заторопился обратно в бумажный дом, но заприметил на краю сада дерево…
— А раньше он их в вишневом саду не запримечивал?
— Умник?
Моя очередь извиняться.
— Накануне был снегопад, на вишневом дереве скопилось много снега. И толстый могучий сук затрещал, не выдерживая груза… «Сломается», — подумал Акаяма. И тут обратил внимание на веточку, молоденькую тонкую гибкую веточку, — она гнулась к земле под тяжестью снега. Акаяма стоял и ждал. И вот могучий сук — крак, сломался! «Ага», — подумал японец. А гибкая веточка нагнулась до земли, и снег соскользнул с нее, она выпрямилась как ни в чем не бывало! Акаяма воскликнул: «Поддаться, чтобы победить!» Говорят, этот принцип и лег в основу дзюдо…
— Этот Акаяма — кремень! Мне кажется, что притча еще повествует о юности и старости. Гибкость молодого ума и все такое…
— Юность — прогулка в грязных башмаках по чистому коридору жизни, — и куда бы ты ни шел, какие бы благие цели не вели тебя, обернувшись, ты увидишь лишь отпечатки своих грязных подошв, — серьезно говорит Игорян.
— И чего?
— Нельзя оборачиваться.
Опять заказываем пиво. Молчим и пьем.
— Я постоянно оборачиваюсь…
— Сильно наследил?
— Сильно…
— Игорюша, солнышко! — сквозь толпу протискивается хрупкая балериноподобная девчонка. — Ты ли это?
— Это я, — отвечает Игорян. — Здравствуй, Юля.
— Как я тебе рада! — Юля цокает каблучками, приближаясь к нашему столику. — Ой, привет (это мне)! Игорек, покури со мной (чмокает его в щеку). Твой друг не обидится, если я тебя украду ненадолго?!
Игорян выразительно смотрит на меня.
— Друг не обидится, — говорю.
Я пьян, как стиль ушу.
Осушил третью «подводную лодку». Трясучка отпускает. Но твердость походки несколько пострадала. Я устаю ждать Игоряна, поднимаюсь на танцпол — крутые ступеньки преодолеваются с трудом.
На танцполе шумно. Не протолкнуться. Забираюсь на освободившийся стул у барной стойки и размышляю о том, что, когда жарят гренки, сначала кладут на сковородку самые здоровые куски булки. Мысль важна для меня, голова тяжелеет, я подпираю ладонью, чтоб не упала. Плазменная панель, настроенная на спортивный канал, показывает футбол. Не привлекают меня командные игры…
А чем развлекались люди в настоящем ковчеге?
— Два коньяка! — говорит яркая брюнетка, бросая на стойку мятые сторублевки. Забирает пузатые бокалы, на донышке которых плещется коньяк, на краях — насажены ломтики лимона.
Заводят медляк, и я намереваюсь пригласить ее на танец.
Не приглашаю. К брюнетке спешит некрасивая блондинка, они целуются взасос и, взявшись за руки, сандалят на танцпол! Мазефака!
Возвращаюсь, требую абсента. Бармен в бабочке нарядно его готовит. Он объясняет мне, что с кусочка сахара должно капнуть трижды.
Я любуюсь язычками пламени.
— Не теряй времени! — советует он.
Словно микстуру от кашля проглотил. Кровь бурлит в сосудах, слушаю ритм своего сердца: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук, т-у-у-ук! — тянет оно.
Зажевало кассету в магнитофоне.
Не пересяду куда-нибудь — упаду лицом в столешницу. Перебираюсь на длинную посадочную площадку, что вдоль стены, упираюсь кулаками в основание и наблюдаю за змееподобной девушкой в восточном наряде, танцующей на сцене вокруг шеста.
Стриптиз.
Музыка обволакивает.
Она танцует…
Мне успевает присниться, что я падаю в пропасть. И почему-то смеюсь…
Не ржи над пропастью. Над пропастью не ржи.
Внезапно в голове включается звук. Я спал двадцать минут. Из колонок гремит драм, обдолбанные подростки колбасятся, визг и крики. Ничего не меняется! Выдерни любого из привычного благоустроенного мирка, помести на заброшенном острове — будет тот же первобытный дикий человек! Этому ритму тысячи лет, древние индейцы танцевали под него свои ритуальные танцы. Полумрак и тени. Раньше были звериные шкуры, бубны и костер на полянке; теперь — синтетика, басы и лазерное шоу. А телодвижения за тысячи лет изменились мало! Быстро я протрезвел…
— Дай сигарету, — это та, пьющая коньяк брюнетка.
Я вздрагиваю, она подкралась незаметно.
Она рядом: чулки в мелкую сеточку, короткая джинсовая юбка, черная обтягивающая маечка, дорогое белье, дорогой парфюм.
— Не курю.
— Странный ты, — вздыхает она, вытаскивая из сумочки пачку ментоловых сигарет и зажигалку.
— Где твоя подружка?
— А, Кэт! Свалила с каким-то гандоном! А у тебя что, депрессия? Жить не хочется?
— Наоборот, очень хочется, но как-то плохо получается…
Снова медленный танец.
— Потанцуем? — спрашивает брюнетка.
Песня «Still Loving You» группы «Scorpions». Старая песня.
Я держу ее за талию, она обвивает руками мою шею. Мы движемся с музыкой, растворяемся в ней. Я вдыхаю ароматы волос, кожи, духов. Что сказать? Что-нибудь смешное и оригинальное, как советуют в журналах для мужчин?
— А-а, — открываю я рот.
— Тсс, — шепчет она. — Зачем? Я и так все о тебе знаю…
— Врешь.
— Я научу тебя ценить жизнь, — убежденно говорит брюнетка.
— Сразу к тебе поедем?
Брюнетка откидывается назад и хохочет. У нее на глазах выступают слезы.
— Да ты чего?
— Ничего. Ты милый мальчик! Поэтому — не сегодня!
Мы танцуем, танцуем… А потом песня заканчивается.
Брюнетка мягко высвобождается из моих объятий.
Я пытаюсь ее поцеловать, но она — против.
— Нет! Тебе нужно… в туалет. До свидания, мальчик!
И я чувствую, что меня сейчас вырвет стухшим внутренним миром…
В туалете подозрительно пусто, от сияющего белого кафеля режет глаза. Открываю кран, склоняюсь над умывальником, подставляя голову под холодную струю воды. Дольше, как можно дольше, пока не заломит в затылке…
Рассматривать отражение в зеркале неприятно: небрит, рожа опухшая, взгляд — мутный. Взъерошив мокрые волосы, говорю отражению:
— Сгинь!
Тем временем в сортир вваливается парочка довольно примечательных ребят.
