Читаем MARVEL: Чистильщик онлайн бесплатно

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА СВОБОДНАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ СИГНАТУРА!]

[Активирован системный протокол захвата сигнатуры]

[Анализ совместимости…]

[Результат: 98%. Энергетическая сигнатура соответствует требованиям для активации протокола захвата.]

[Подключение к нейронным связям... УСПЕШНО.]

[Распаковка модуля подчинения… УСПЕШНО.]

[Установка модуля подчинения. Подготовка носителя к эксплуатации и переброске…]

[Интеграция…]

[13%...]

[27%...]

[41%...]

[55%...]

[69%...]

[83%...]

[97%...]

[ВНИМАНИЕ: ИНТЕГРАЦИЯ ПРЕРВАНА!]

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА СВЕРХВЫСОКАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ!]

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНО СТОРОННЕЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО!]

[ВНИМАНИЕ: АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ СТОРОННЕМУ ВМЕШАТЕЛЬСТВУ!]

[Формирование лога отчета… ]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: Протокол противодействия отменен.]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: Формирование лога отчета модерации прервано.]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: …]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: …]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: …]

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: …]

[ВНИМАНИЕ: ОБНОВЛЕНИЕ СИСТЕМНЫХ ПРОТОКОЛОВ!]

[Интеграция…]

[100%...]

[Интеграция завершена]

[ТЕКУЩИЙ СТАТУС: Ограниченный доступ. Адаптация носителя]

[Переброска носителя в сектор согласно новым системным протоколам… УСПЕШНО.]

Я очнулся от того, что в виске пульсировала тупая боль, а в ноздри забился запах плесени и застарелого табака. Не самый приятный будильник, если честно…

Глаза открылись с трудом — веки будто свинцом налились, а во рту стоял тот самый мерзкий привкус, какой бывает после долгого сна в душной комнате.

Я смотрел в потолок.

Потолок смотрел на меня.

И судя по его состоянию, смотрел он на меня уже очень давно…

Желтые разводы от протечек. Трещина, ползущая от угла к центру. Облупившаяся штукатурка. Голая лампочка на кривом проводе, покрытая толстым слоем пыли. Она не горела, но в комнате и без неё было достаточно сумеречно-оранжевого света — за годами немытым окном заканчивался вечер, бросая последние лучи на кирпичную стену соседнего здания.

Бруклин…

Я понятия не имел, откуда в голове взялось это слово, но оно лежало там как влитое, будто всегда было частью повседневного словарного запаса.

Резко захотелось сесть. Тело отозвалось с запозданием, словно заржавевший, покрытый грязью механизм. Кости хрустнули, мышцы заныли. Я опустил ноги на пол и только тут заметил, что он деревянный. Доски скрипнули. Из щелей тянуло холодом. Где-то за стеной монотонно капала вода… а этажом выше кто-то ругался на итальянском — громко, с чувством, и с упоминанием всех святых и их родственников.

Чертовски колоритно, черт возьми…

Я обвел комнату взглядом. Квартира — если это, конечно, можно было назвать квартирой, а не каким-нибудь притоном для самых законченных нарколыг — представляла из себя одну комнату, совмещающую спальню, кухню и гостиную. У стены — продавленный матрас, с которого я только что поднялся. У окна — колченогий стол и пара стульев. В углу — раковина с ржавым краном и газовая плитка, выглядевшая так, будто пережила пару пожаров.

Еще из мебели был покосившийся шкаф с двумя дверцами, одна из которой была оторвана с мясом и лежала рядом с ним. Обои на стенах висели клочьями, открывая взгляду серую штукатурку. Пахло сыростью, старыми носками и чем-то кислым — не то пролитым пивом, не то застоявшейся бедностью.

Это была чья-то берлога…

Моя берлога.

Эта мысль пришла не извне, а откуда-то изнутри. Словно где-то под черепом открылась дверь, которую я не заметил раньше, и оттуда хлынул поток чужой жизни. Он врезался в меня резкой болью в висках — такой, что я сжал голову руками и зажмурился.

Воспоминания не шли. Они ломились.

Мелкие, рваные, бессвязные. Вот дрожащие руки поправляют воротник застиранной рубашки. Вот морщинистое лицо дяди — красное, злое, с выпученными глазами.

Он кричит. Всегда кричит. “Ты мне должен, парень. Ты мне по гроб жизни должен!”. Вот руки оттирают кровь с дощатого пола. Чужая кровь, холодная, уже успевшая слегка свернуться.

Вот причал. Чайки. Соленый ветер с залива. Женщина машет рукой с палубы. Она была моей матерью, что больше не вернется.

Одиночество, липкое и холодное, сжимает горло.

Вот первая получка — деньги в конверте. Радость от от осознания, что наконец-то смогу купить нормальной одежды или еды… А затем — разочарование. Дядя забирает почти всё, со словами “На твое содержание, паршивец. Ты жрешь мой хлеб”.

Вот снова работа.

Снова страх.

Снова чужая кровь.

Я разжал руки и выдохнул. Боль в висках отступила, оставив после себя звенящую пустоту. Поднялся, подошел к раковине и открыл кран. Ржавая труба загудела, задергалась, но вода пошла — и на том спасибо. Плеснул в лицо ледяной водой, чтобы убрать остатки сна.

Над раковиной висело треснутое зеркало. Я заставил себя посмотреть.

Из отражения глядел парень лет восемнадцати. Темные волосы свалялись в колтуны. Лицо — бледное, вытянутое, с прямым носом и острыми скулами. Под глазами залегли тени — не то от недосыпа, не то от побоев, устраиваемых “любимым” дядей. Но глаза… глаза были зеленые.

И принадлежали они теперь мне.

Я поднес к лицу ладонь. Отражение повторило жест. Пальцы были грубыми, в мелких шрамах и въевшейся грязи.

Все сходилось.

Тело — не мое. Воспоминания — не мои. Квартира — не моя. Жизнь — чужая, да к тому же еще и та еще дыра. И единственное, что сейчас было по-настоящему моим — это сознание, запертое в этой бледной оболочке.

— Киллиан Дойл. — тихо пробормотал я уже своё имя, и отражение в такт со мной зашевелило губами.

Я выпрямился и медленно обвел взглядом убогую комнатушку. Где-то за стеной излишне громкий итальянец наконец замолчал. В наступившей тишине стало слышно, как в трубах перетекает вода — глухо, утробно, словно дом переваривал ужин.

Мда уж. Ситуация…

Я точно помнил себя другим. Другая жизнь, другое тело, другое имя — имя, которое сейчас казалось далеким и неуместным. Но чем сильнее я пытался ухватиться за прошлое, тем быстрее оно ускользало, размываясь под натиском новых воспоминаний…

Не моих воспоминаний.

Ладно. Сейчас не время для экзистенциальных кризисов.

Я еще раз взглянул в зеркало. Парень напротив смотрел испуганно, затравленно — но это была лишь мышечная память, эхо прежнего жильца. Я же чувствовал, как внутри медленно, словно ледяная глыба, ворочается холодное спокойствие. Фатализм пополам с прагматизмом.

Меня занесло хрен знает куда, в тело чистильщика ирландской мафии, в Бруклин сороковых. Если это не шутка, то вопрос только один.

Что делать?

Я сидел на краю продавленного матраса и смотрел в стену. Пора было решать, что делать дальше, а для этого — разобраться, чем вообще жил предыдущий владелец этого тела.

Воспоминания уже не ломились — они скорее просачивались, как вода сквозь неплотно закрытый кран. Не надо было напрягаться, чтобы выудить нужное. Достаточно было задать вопрос — и ответ всплывал сам, мутный, но различимый.

Работа. У меня была работа… Точнее, две работы.

Первая — официальная. Мусорщик. Точнее, помощник мусорщика в бригаде, обслуживающей несколько кварталов Бруклина. Платили сущие копейки — что-то около восемнадцати долларов в неделю. Выходных не было. Смена начиналась затемно, заканчивалась после полудня.

Тяжелая, вонючая и неблагодарная работа.

Вторая работа была уже настоящей. Чистильщик у ирландской мафии. Это звучало почти благородно… если не вдаваться в детали. А детали были простыми: когда у ребят случались неприятные разговоры, после которых оставались пятна на полу и стенах, звали меня. Я приходил с ведром, щелочью, щеткой и тряпками. Иногда — с пилой и мешками… для самых грязных дел.

Платили гораздо лучше, чем на работе мусорщиком… вот только большую часть денег забирал дядя. При мысли о нём тело отозвалось раньше разума. Пальцы сжались в кулак. Челюсть свело. В груди поднялась волна липкого страха — такого плотного, что его можно было резать ножом. Страх был не мой. Я понимал это головой… но тело не слушалось — оно помнило каждый окрик, каждый подзатыльник, каждый раз, когда дядя отбирал заработанное, оставляя ровно столько, чтобы парень не сдох с голоду.

“Ты мне по гроб жизни должен, щенок. Я тебя приютил, когда твоя шлюха-мать сбежала. Я тебя кормил. Я тебя вырастил. И ты будешь отрабатывать, пока я не скажу хватит!”

Надо ли говорить, что он вряд-ли когда-то это скажет?..

Я медленно разжал пальцы. Вдох-выдох. Страх никуда не делся — он остался где-то под диафрагмой, свернувшись холодным липким комком — но теперь я смотрел на него со стороны. Как на чужую вещь, забытую в кармане.

За окном стремительно темнело. Я перевел взгляд на часы — дешевый будильник на шаткой прикроватной тумбе показывал начало девятого. Вечер. Значит, проспал я не так уж долго. Тело помнило, что сегодня выходной? Нет. Сегодня не выходной. Сегодня ночная смена.

Мусорщиком.

Я усмехнулся про себя. Только попал в новое тело, только начал разбираться в происходящем — и сразу на работу. Ни тебе адаптационного периода, ни времени погоревать об утраченной жизни, ни подъемных на первое время…

Но если честно, это было к лучшему. Работа не даст времени на рефлексию. А рефлексия сейчас — последнее, что мне нужно. Сначала — осмотреться. А потом уже думать, как выбраться из этой дыры…

Я поднялся с матраса. Тело было молодым, но изрядно изношенным — постоянный недосып, скудная еда и физический труд сделали свое дело. Я подошёл к шкафу и распахнул скрипучую дверцу. На кривых проволочных плечиках висела одежда: пара застиранных рубашек неопределенного цвета, грубые рабочие штаны, вязаный свитер с прорехой на локте. Отдельно, на нижней полке — промасленная роба и кепка.

Униформа мусорщика.

Начал одеваться. Ткань пахла соляркой и чем-то кислым. Привычный запах. Чужой, но привычный. Руки сами застегивали пуговицы, сами заправляли штанины в грубые ботинки. Я ловил себя на мысли, что двигаюсь на автомате — тело знало этот ритуал лучше, чем я сам. Не стал ему мешать.

Перед выходом я проверил карманы. В левом нашлось несколько смятых банкнот — три доллара и немного мелочи. В правом — ключ от квартиры и маленький складной нож с костяной рукоятью. Я раскрыл лезвие, острое и чистое. Его Киллиан не использовал для работы — для работы были другие инструменты. Этот нож был личным.

Я убрал его обратно в карман и вышел за дверь.

Лестничная клетка встретила запахом мочи и жареного лука. Лампочка под потолком отсутствовала — то ли выкрутили, то ли просто не вкрутили. Я спускался в полумраке, ориентируясь по памяти тела. Третий этаж. Второй. Первый. Тяжелая входная дверь, обитая облезлым дерматином…

Вечерний Бруклин встретил меня сырым ветром с Ист-Ривер, смешанным с запахом выхлопных газов и угля. Фонари только начинали загораться. По мостовой громыхали телеги, цокали копыта, где-то вдалеке тарахтел автомобиль — редкий гость в этих кварталах. По тротуарам спешили люди: работяги возвращались со смен, женщины тащили продуктовые сумки, дети гоняли ржавую консервную банку вместо мяча.

Я сунул руки в карманы и зашагал на восток. Тело вело меня само — я лишь наблюдал со стороны, запоминая маршрут. Налево у лавки мясника. Направо у погасшего фонаря. Через проходной двор, где на веревках сушилось белье. Мимо пивной, из которой пахло кислым пивом и слышался гул голосов.

Где-то через двадцать минут я вышел к депо.

Здесь пахло уже не углем, а откровенной гнилью, забивающей нос. Мусорное депо Бруклина представляло собой обнесенный забором пустырь, заставленный горами отходов. Посередине высился ангар из рифленого железа, у ворот которого урчали три допотопных даже для этого времени грузовика с открытыми кузовами. Копошились люди — такие же как я, в промасленных робах и кепках.

— Дойл! — раздался окрик.

Я обернулся. Ко мне, размахивая планшетом, шагал коренастый мужик с рыжими усами. Бригадир. Тело узнало его мгновенно — как и тот самый страх, что до сих пор сидел под диафрагмой, только теперь он был не перед дядей, а перед начальством...

Привычная реакция для этого тела.

— Чего встал, как статуя? Грузовик номер два! Живо!

И что самое главное — речь была на английском языке… вот только я никогда не мог похвастаться его знанием. Но сейчас… сейчас я будто-бы знал его всегда и говорил на нём с рождения.

Это радует — не нужно будет учить.

Я быстро кивнул и направился к указанной машине. В кузов уже залезали двое — парень моего возраста с прыщавым лицом и пожилой негр в засаленной бейсболке. Оба двигались как сомнамбулы — видно было, что работа вымотала их до предела. Не говоря ни слова, я забрался следом.

Грузовик натужно зарычал, дернулся и выехал за ворота. Мы сидели на деревянных скамьях рядом с воняющими баками и смотрели, как мимо проплывают темнеющие улицы Бруклина. В лицо бил холодный ветер с реки.

Мысли текли вяло, под стать обстановке.

Итак. Я — молодой парень по фамилии Дойл, зовут Киллиан. Живу в дыре. Работаю на двух работах. Плачу дань дяде-уроду. Имею дело с мафией. Перспективы, мягко говоря, не радужные. Идеальный стартовый набор для человека, который хочет сдохнуть в канаве к тридцати годам…

Но я не собирался сдыхать в канаве.

Грузовик остановился у первого дома. Бригада попрыгала с кузова. Я спрыгнул вместе со всеми. В руки легла деревянная лопата с истертым черенком. Вонь мусора ударила в нос.

Работа началась.

Я грузил наваленный мусор и думал о том, что сегодня у меня будет встреча с моим бригадиром Мёрфи. Нужно было подготовиться. Нужно было понять, как вести себя с этими людьми. Нужно было найти способ вырваться из-под дядиного каблука...

В общем, нужно было много чего.

Но первый шаг я уже сделал. Я проснулся. Я принял правила игры. А теперь — работал. Мусорщиком.

Хорошее прикрытие для человека, который убирает чужую кровь…

Ночь опустилась на Бруклин быстро — как будто кто-то щелкнул выключателем. Смена мусорщика закончилась около полуночи. Я успел продрогнуть до костей, провонять тухлятиной и заработать мозоль на том месте, где черенок лопаты натирал ладонь.

Когда я вернулся в квартиру, тело требовало рухнуть на матрас и забыться. Но вместо этого я стянул рабочую робу и переоделся в другое. Рабочие штаны попроще. Рубашка потемнее. Свитер с прорехой на локте — не для тепла, а чтобы не жалко было испачкать. И кепка. Обязательно кепка, чтобы тень падала на лицо.

Меньше людей знает твое лицо — дольше живешь.

Складной нож я переложил в задний карман, туда же отправил ключ. Три доллара с мелочью оставил под матрасом. На всякий случай.

Вышел из дома в половине первого ночи. Улицы опустели. Редкие прохожие жались к стенам домов, пряча лица от ветра. Фонари горели через один. Где-то выла собака, и этот звук отражался от кирпичных стен, становясь частью ночного фона.

Бруклин не спал, а лишь притворялся спящим.

Я шел быстро, но не бежал. Тело помнило маршрут лучше меня. Два поворота, проходной двор, узкий переулок. Я уже чувствовал знакомый холодок в груди — тот самый чужой страх, что просыпался каждый раз, когда ноги несли Киллиана на настоящую работу.