Читаем Мартин онлайн бесплатно
Йоанна Усарек
Мартин
Перевод Йоанны Усарек и Владимира Луцкера
Невозможно "быть добрым". Можно только любить. И жить cообразно тому, что любишь...
Чуть ли не битый час сижу я над этим листком бумаги и просто не знаю с чего начать. Уже от самой мысли о необходимости подыскивать слова и строить предложения наваливается такая жуткая усталость, что хочется только одного добраться до постели и уснуть. Но рано или поздно, а все равно придется выложить тебе все, что у меня на душе, иначе ни сам я не смогу успокоиться, ни ты, уж точно, не оставишь меня в покое. А во мне, пойми, во мне живет одно единственное чувство - я чувствую себя до смерти уставшим.
Попробовать бы измерить все те усилия, которые каждый день мне приходится прилагать на простейшие действия - сесть в коляску, слезть с нее, перевернуться; с боку на бок, со спины на живот, и еще на массу подобных то я запросто мог бы сравнить себя с шахтером в забое. А без твоей помощи я уже и совсем бы пропал. Иногда прямо поражаюсь - одним простым движением тебе удается избавить меня от стольких мучений. Порой лежу, бессильный - как тот кабан с перебитым позвоночником, которого видели мы однажды в лесной сторожке - и мне противна сама мысль, что нужно бы как-то приподняться. В такую минуту - когда ты наклоняешься надо мной - нет цены... знай, что просто нет цены твоим рукам.
А ведь этот смертельный бой с собственным телом истощает не только мои физические силы. Меня коробит осознание моей беспомощности, неуклюжести, в конце концов отсутствие эстетики во всем этом. Раздражают меня уже сами слова, которыми нужно все это называть: подтянуться, передвинуться, переместиться... - лучше умолчать о прочем. Я часто думаю о том, что если бы ты захотела рассказать своим подружкам по институту, что тебе приходится тут со мной переживать, они отказались бы тебя слушать. А уж если бы ты вздумала изложить им это во всех подробностях, то они сочли бы твой рассказ просто бестактным.
К тому же еще я стал гораздо менее стойким к боли, нежели раньше. Ты же знаешь меня, сама говорила, даже помню, когда и кому, что "пока Анжею не оторвет руку - он и не заметит". Тебе было тогда тринадцать лет, моя Ясновидящая Головушка. Но теперь, увы, я уже не тот, что прежде. Я боюсь боли еще до того, как она появится. Предполагая при этом, что она вообще когда-либо перестает. У меня постоянно рвет позвоночник, и культи, и - да что там говорить - чуть ли не все, что от меня осталось. Тут речь не о жалобах, - что есть, то есть; я стараюсь как-то держаться, - но хочу, чтобы ты все это поняла --
Вот хоть сейчас - так болит, словно меня выебли. Нет мочи сидеть.
Я немножко прилег, уже чуть лучше.
Так вот, хочу, чтобы ты это поняла и не требовала от меня слишком многого. Ты все еще хочешь видеть меня таким, каким я был раньше. И Бог свидетель, как сильно я и сам хотел бы соответствовать твоим представлениям - но не могу, просто недостает сил. Не надо видеть во мне поверженного героя. Я не герой. Я - безногий, безрукий, беспомощный, бессильный, бездеятельный, и так уже останется навсегда. Я тоскую по горам, по работе, по физическим усилиям, в которых была бы целесообразность; мне до умопомрачения хотелось бы хоть несколько минут постоять, не говоря уже о том, чтобы совершить прогулку. Да, Лапонька. Мои запросы отнюдь не чрезмерны. И все-таки... О чем единственная моя реальная мечта, можешь догадаться сама.
А ведь все это, увы, еще не все. Присовокупи сюда еще такую деталь, как то, что я являюсь обузой для тебя. И не спорь - это так. В буквальном смысле этого слова. Я знаю, что сама ты так не думаешь, но мне хочется плакать от мысли, что тебе приходится таскать на себе эти мои обрубки. И черт-те что еще со мной проделывать. А то, что я сам "тоже подтирал тебе попу", когда ты была маленькой, почему-то меня особо не утешает. Равно как и твое: "Не дрейфь, писай где придется!" Хоть, признаться, трогательно это слышать. Ну ладно, попробуй повесить такой лозунг над моей постелью - вдруг и вправду поможет.
Но дело не только в подобных пикантностях, когда говорю, что я тебе в тягость. Я сам гораздо в большей степени смирился со своим положением, нежели это удается тебе. Правда-правда! Я же вижу, как ты смотришь на меня, и знаю, что ты при этом чувствуешь. Всегда знал - но теперь стал, пожалуй, экстрасенсом: я буквально вижу твои мысли, твои чувства. И вижу, что ты так все переживаешь, будто сама сидишь на этой коляске. Это доводит меня до... уж и не знаю - ну прямо не дает мне заснуть. Меньше всего хотелось бы, чтобы ты отождествляла себя со мной подобным образом. Я просто запрещаю тебе это делать! Только, вот беда, запрещать могу сколько угодно. Но, поверь, это меня окончательно добивает. Я боюсь, что ты потом до конца жизни не сможешь избавиться от каких-то кошмаров.
Но вот отчего я и вправду балдею, так это от твоего оптимизма. Ты строчишь мне целый реферат о благотворном влиянии гимнастики на здоровье и самочувствие. Перечел и рассмеялся. Будто снова услышал бабу Юлю с ее бесконечными проповедями по поводу дисциплины, воли и обязательного обливания холодной водой. Ты-таки достойная внучка нашей родной бабули! Только не забывай, что я прошел ту же самую школу. Ценю твои усилия, но позволь спросить: чем прикажешь мне делать эту гимнастику? У меня достаточно воли. Но я хочу позволить себе роскошь не превращаться в обезьяну. Я и так слишком часто уподобляюсь оной, пересаживаясь в коляску, и в паре-тройке иных ежедневно повторяющихся ситуаций. Мне не хочется пресмыкаться как червяк на ковре - это, извини, курам на смех. Да и тебе подобная картинка вряд ли доставит эстетическое наслаждение. Знаешь же, что я не боюсь физических нагрузок. А если ты питаешь сомнения на этот счет, то, клянусь, я готов бы упражняться с утра до вечера, если благодаря этому смог бы освободить тебя, скажем, от необходимости помогать мне в ванной, либо облегчить твои хлопоты надо мной еще как-нибудь иначе. Да и самому-то хотелось бы быть чуть более независимым. Но, ничего не поделаешь - я стал Гулливером в Стране Твоих Спасительных Рук; без тебя я бы просто утонул в своих собственных испражнениях. Так что, прости подлеца, придется тебе выписать мне освобождение от этой самой гимнастики.
Пишешь, что я изменился, что тебя расстраивают мои "отключки" и т.п. вещи. Голубчик, а как бы мне удалось не измениться, когда все вокруг так основательно переменилось? Изменились отношения между мной и вещами, между мной и другими людьми, между мной и жизнью вообще. Впрочем, неужто я и в самом деле так сильно изменился? Боюсь, что как раз наоборот - дело в том, что я не могу и не хочу измениться. Да и что такое эти, как ты их называешь, "отключки"? Ты не находишь, что вся моя теперешняя жизнь это одна сплошная "отключка"?
Когда я впервые прочел твое письмо (ты у меня потешная с этой твоей перепиской через стенку!), мне хотелось просто позвать тебя и сказать: Мартин, ну чего еще тебе от меня надо? Что я собственно такое могу тебе еще сказать? Хочешь, чтобы я пред тобой вывернулся наизнанку? Ну и к чему это? Ни мне, ни тебе от этого легче не станет. Впрочем, это как с тошнотой. Может и есть позыв, но блевать нечем. Словно весь яд уже растворился в крови. Что бы я ни сказал тебе, мне не передать, что я переживаю на самом деле - а тут ты права, мне, видно, не дано ни плакать, ни стонать. Тем более перед тобой. А потом, уж поверь мне, я обычно не чувствую ничего заслуживающего особого внимания.
Ну и чего же ты еще ждешь от меня, дорогуша? Выйди же, наконец, из этой прокуренной клетки, наполни грудь свежим воздухом и открой, что мир еще живет. Созвониcь с кем-нибудь из своих дружков, прошвырнитесь в пивнушку или куда там вам еще заблагорассудится. Не сиди надо мной, перестань созерцать мои унылые останки, забудь хоть на минуту, что я вообще существую. Ты молода, обаятельна. Меня просто бесит, что ты похоронила себя со мною в этом склепе. Я же вижу, что с тобой происходит. И, откровенно говоря, не знаю, кому из нас больше нужна помощь - мне или тебе. Если ты хочешь по-настоящему помочь мне, то должна прежде всего помочь себе. А это значит: встать на собственные ноги и перестать все время оглядываться на меня.
На днях, перебирая старые бумаги, наткнулся я на письмо, которое ты написала мне однажды во время каникул. Пишешь в нем, что приснился тебе какой-то огромный и страшный сарай, а ты была маленьким щенком или что-то в этом роде, и то ли кто-то тебя напугал, то ли гнался за тобою, а ты мчалась ко мне с растрепанными ушами, поскуливая и оглядываясь назад. И подумалось мне, сколько лет уже прошло с той поры, а ты по-прежнему мчишься ко мне с этими растрепанными ушами по жизни, которая более чем когда-либо похожа на огромный и страшный сарай. Честно говоря, когда я думаю об этом, на меня находит что-то среднее между умилением и досадой.
Я прекрасно понимаю, что тебе тяжело. Я знаю и понимаю гораздо больше, чем это можно выразить словами. Мне кажется порою, что я знаю вообще все обо всем. Только, к сожалению, не получится мне передать все это тебе. Впрочем, почему "к сожалению". Это знания из тех, которых не получаешь даром. И вряд ли стоят они своей цены.
Спрашиваешь, люблю ли я тебя. Знаешь, это, мягко говоря, несколько хуже, чем просто плохо. Еще будучи ребенком, ты умудрялась задавать этот вопрос по много раз на дню. И ответ я с тех пор запомнил настолько твердо, что не смогу ошибиться даже в свою последнюю минуту. Я, Мартинушка, не только люблю тебя - я чувствую ответственность за тебя. Уж не знаю, возможно ли сколь-нибудь отделять друг от друга эти понятия. Именно поэтому я оказался для тебя не только братом, но и, как ты сама пишешь, - "отцом, матерью и единственным настоящим другом". Возьми и добавь в этот список еще деда и бабушку, и мы догоним небезызвестный сериал про крокодила. Только придется тебе осознать, что я не заменю тебе "весь свет". Ни я тебе, ни ты мне. Да-да, знаю, я необычен, неординарен, заметно красив, и, к тому же, исключительно привлекателен, так как нуждаюсь в постоянном уходе - но, прости, не пора ли уже перерезать сию пуповину? Многовато получается ролей для меня одного и, помимо прочего, распался привычный распорядок жизни.
Я от всего сердца, ну честно, от всего сердца, прошу тебя: хватит тебе оглядываться на меня. Я не говорю: прислушайся к тому, что тебе подскажет сердце, так как, знаю, оно скажет "оглянись". Но давай условимся, - сбросив с весов то, с чем я физически не справляюсь, то есть умолчав об этой бесконечной веренице мелочей - моя жизнь и мое увечье это мое личное дело. И брось мучить себя вопросами о том, чтo я чувствую, кaк я себя чувствую, и прочими вариантами этих вопросов. Или усвой заведомо, что я чувствую себя хреново, и больше не забивай себе этим голову. Ну, елы-палы, пойми, о чем я прошу тебя. Мне не так уж просто повторять это. Все, увы, очень непросто.
Пойду прилечь. Может и хотелось бы еще кое-что накропать, раз уж на то пошло, но больше нет сил. Спасибо, что ты заставила меня написать это письмо. Ты очень мудрый человечек. Мудрый и крепко любимый. За сердце берут твои отчаянные попытки возвратить меня к жизни - я однако исполнен совершенно иного отчаяния. Пора нам, мой Трубач, трубить отбой. Не обессудь, но чаще всего хочется, чтобы ты оставила меня в покое, перестала воодушевлять на бог весть какие подвиги, дала мне наконец-то возможность распрощаться с самим собою.
Нету сил ни перечитывать, что написал, ни, тем более, исправлять ошибки. Полно тут опечаток, прости - рука у меня онемела от этой машинки. Надеюсь, как-нибудь разберешься.
P.S. Незадолго до этого были мы с Баськой в М. и стояли в очереди за пивом. Долго стояли, потому что очередь собралась человек на двадцать. Вдруг Баська шепнула: "Смотри!" Я оглянулся и увидел парня с уродливо искаженным лицом. Лицо это было не просто все в шрамах, а совершенно обезображено. Одна половина была как бы расплывшаяся, а другая стянувшаяся и асимметричная. Где-то посреди всего того, на разных уровнях, плавали глаза. Мы были потрясены. И Баська сказала: "Господи! Нет такой философии, чтобы человек мог хотеть жить в подобном состоянии!" (Я ей не удивляюсь! Уж кто как, а она - философии на такой случай точно не знает!) Я часто вспоминаю эту сцену, и в голову приходят разные мысли. И встают в памяти слова Лорки из сборника, который ты подарила мне однажды на День рождения:
Облегчи, дровосек, мою муку,
Отруби от меня мою тень,
Чтобы больше не видел себя я бесплодным!
* * *
Полежал я пару часов и снова приперся к этой машинке, чтобы высказать уже все до конца. Не смог с первого захода, не хватило духу быть к тебе таким безжалостным. Но теперь почувствовал, что если не выскажу все это сейчас, то, пожалуй, не отважусь на это никогда - и, может статься, уже не успею этого сделать.
Прости мне жестокость этих слов. Но, в конце концов, что может быть более жестоко чем сама жизнь.
Мартин, пойми. Я лишился всего без остатка. Я буквально заживо изъят из жизни. Ты должна, ты просто обязана понять меня! Мне осталось одно последнее на этом свете: убедить тебя, что я тут больше не жилец. И что имею право сам сделать выбор.
Я не прошу твоего согласия. Мне и не нужно просить об этом, и не осмелился бы отягощать тебя подобной просьбой. Но не могу, не посмел бы я разделаться с этим у тебя за спиной. Хоть так было бы может и легче. Легче, наверно, для нас обоих. Но как же мне уйти, как оставить тебя, не добившись твоего прощения и понимания?! Боже мой. Доченька моя, пойми меня! А то если ты не поймешь, не простишь, то как же ты сможешь потом жить?!
Я никогда не надеялся, что смогу еще вернуться к так называемой нормальной жизни. Но не думал, все-таки не думал, что суждено мне быть только приложением к этой коляске. Поверь, я сумел бы сжиться даже с увечьем, если б оно оставило мне возможность сохранить хоть какое-то достоинство. (И если б люди оставили мне такую возможность!) Быть бы мне хоть чуть более самостоятельным. Иметь хотя бы обе руки. Хотя бы!? Господи, о чем это я. Достаточно было бы куда меньше! И страх подумать, как ничтожно это мое "куда меньше".
