Читаем Марта. Игра в куклы онлайн бесплатно

Я живу в Кёнигсберге, это мой город, здесь я родился, и называю его так не потому, что следую в этом своим убеждениям и готов спорить со всеми, кто со мной не согласен, а просто потому, что так уж я его называю. По-моему, город нарекается именем лишь однажды и навсегда. Но если кто-то хочет называть этот город иначе, пожалуйста, я не против. В имени Кёнигсберг нет ничего, что делало бы его лучше или хуже какого-нибудь другого имени.

Да наверное, и о самом городе можно сказать то же: он не лучше и, пожалуй, не хуже других городов. Его историю можно, конечно, назвать необычной, но не менее необычную историю имеют и другие города. Да и что в ней такого уж необычного? Люди всегда строили города, разрушали их, теряли свои и захватывали чужие, отстраивали их заново и перестраивали, что же тут необычного? Как и другие города Европы, он видел и средневековье, и ренессанс, и эпоху буржуазии, он пережил эпидемии чумы и пожары, и наполеоновские войны, и бомбардировки Второй Мировой, переходил из рук в руки, перестраивался и разрастался. Как и другие города, он – часть истории, а явления заурядные в историю вообще попадают редко или вовсе не попадают, а потому всякая крупица истории по-своему необычна и даже уникальна, так что же.

Нет, право, я не нахожу ничего такого, что делало бы мой город явлением выдающимся, и не могу понять, что так привлекает в нём тех, кто вдруг, однажды и впервые попав сюда, видят в нём свою судьбу и остаются здесь, уезжают из мест, где они прежде жили… Пройдитесь по мозаичным мостовым его улиц – может быть, увидев малиновый цвет этих яблонь, эту сирень и каштаны, эти трамваи и черепичные крыши, услышав мягкий шелест этих древних деревьев и истошные крики чаек у здания биржи над рекой, имя которой Прегель, вы поймёте и увидите что-то, чего не вижу и не понимаю я?

Что до меня, то я живу здесь потому только, что здесь я родился, и вернулся сюда лишь потому, что ничего такого не нашёл в других городах, ради чего стоило бы там остаться и жить, к чему стоило бы стремиться, сделав достижение этого целью и смыслом своей жизни. Или искать счастья на чужбине, в иной земле среди иных народов? Но какое счастье? И как искать его, если даже не имеешь о нём ни малейшего представления, и не всё ли равно в таком случае, где его искать? Или стремиться к целям заведомо ложным, заранее полагая себя человеком посредственным? Но я никогда не мнил себя посредственным человеком, отнюдь. Я полагал себя человеком необыкновенным, не зная, впрочем, в чём же, собственно, состояла моя необыкновенность, человеком, которому уготована судьба необычная, которой я не ведал ещё.

Я мог бы сказать о себе, что я обычный необычный человек.

Мы в чём-то схожи с моим городом, не правда ли? Так вот же, я и вернулся сюда.

Я жил ожиданием и готовил себя к тому, что однажды… Однажды жизнь моя переменится. Не то чтобы я полагал сегодняшний день несущественным, напротив, я жадно вслушивался в этот мир и изучал его, я много читал, пробовал что-то писать, рисовал… понимая, однако, что всё это – своего рода духовные упражнения, не более того. Я должен был всегда быть в форме, будучи готовым к тому чтобы встретить свою судьбу.

О нет, я совсем не был глуп, этакий умный человек без определённых занятий.

Я жил ожиданием чуда и фантазировал, каким оно будет, или какой она будет, потому что, наверное, это будет женщина; ведь именно женщины делают нас мужчинами – теми, кем мы должны были стать и стали, или не стали, но могли бы стать… Так написано в книгах, а ещё в них написано, что время никогда и никого не ждёт, даже тех, кто живёт ожиданием. Оно и не ждало. И конечно, всё было не так гладко, как я об этом рассказываю, случались и срывы, и приступы бесконечной тоски, и метания, пустота и депрессия, и даже попытки самоубийства, но стоит ли теперь вспоминать об этом.

Что-то происходило все эти годы, я жил, окончил институт, вернулся сюда, вскоре женился, устроился на работу, развёлся… Потом прошло ещё три года, и тоже что-то происходило… появлялись и исчезали знакомые, увлечения, были какие-то женщины, попойки, какие-то поездки на чьи-нибудь дачи, но мимолётно, в стране происходили какие-то политические и, наверное, вполне исторические события, но всё это было где-то там, далеко, как у нас говорят, "в России". Здесь всё это было неважно.

Я жил ожиданием.

Когда вот так, очень долго ждёшь чего-то, и вдруг это происходит, то даже не сразу понимаешь, что произошло. Всё случилось как-то уж очень просто, почти неприметно, словно бы даже буднично. Я ехал в чьей-то машине по городу,– в этот момент мы поворачивали с Московского проспекта к грязно-серой коробке гостиницы "Калининград",– и просто от нечего делать, почти машинально, проверив кармашек чехла переднего сиденья, я достал из него журнал. Машину, в которой я ехал, незадолго до этого пригнал из Германии парень, который сидел теперь за рулём, и каким-то образом этот журнал оказался в кармашке чехла. Журнал был немецкий, и, не умея ничего прочитать, я стал просматривать фотографии, равнодушно перелистывая страницы. И тогда я увидел её.

Мой взгляд задержался на этом снимке разве что на секунду, но, долистав журнал до конца, я, вместо того чтобы тут же засунуть его обратно, почему-то снова раскрыл его на странице, где был этот снимок. На нём была женщина с длинными распущенными волосами. Снимок был небольшой и даже не вполне чёткий, что показалось мне несколько странным. Её лицо… Впрочем, я ничего ещё не понял. Только, выходя из машины, спросил: "Можно я возьму этот журнал?"

– А что это?– спросил хозяин машины,– звали его, кажется, Игорь.

Я пожал плечами.

– Какой-то журнал. Он был в заднем кармашке.

– Дай-ка посмотреть,– сказал он.

Я отдал ему журнал. Он посмотрел и вернул его мне.

– Да забирай,– сказал он.– Наверное, немец сунул, который продавал, или просто так оставил. Забирай, конечно.

И я забрал его.

Приехав домой, я бросил его на диван и тут же уехал в магазин, потому что у меня кончились сигареты, но я уже знал, почему я забрал этот журнал.

Я начал догадываться.

Потом я снова и снова смотрел на неё и, наконец, понял, что это случилось. Так долго я готовил себя к этому, и вдруг оказался как будто даже не готов и обескуражен.

Жизнь моя отныне совершенно переменилась, а я ещё даже не знаю, какой она теперь будет. Всё изменилось так быстро, и больше я не смогу жить прежней жизнью, как если бы этой женщины не было, ведь теперь она есть! И что же мне делать?

И кто она, как её имя? Ах, почему я не умею читать по-немецки! Я знаю английский, когда-то увлекался латынью, пробовал изучать итальянский, французский, но ни разу не брался за немецкий, так что у меня даже словаря нет. Впрочем, это неважно. Попрошу кого-нибудь перевести. Завтра. Сегодня уже поздно, все спят…

Но кого попросить? Среди моих знакомых, кажется, нет никого, кто мог бы помочь. Что же делать?

В возбуждении я расхаживал по квартире, потом подумал: "Надо что-нибудь выпить". Выпил немного водки,– у меня оставалось в холодильнике,– и чуточку успокоился. Конечно, сегодня уже поздно, а завтра кто-нибудь переведёт мне, и я всё буду знать, и незачем сейчас пытаться разгадать эти слова, которые для меня не больше чем набор букв, половину из которых я не умею даже прочесть, а может, и все. Кто его знает, как они это произносят, и какая разница… А если она немка? Нужно будет выучить немецкий. Надо будет поехать в Германию, нужны деньги… Всё это не о том, и вообще, рано ещё думать об этом, ведь я ещё ничего толком не знаю… Господи, что же это, Господи, свершилось, Господи!..

Прошла ночь. Уснуть я смог только здорово напившись. Это было невыносимо томительно – всё понимать и ничего ещё не знать толком. Проснувшись, я первым делом схватил журнал и удостоверился, что снимок на месте.

Я наспех позавтракал, думая только о том, кто же переведёт мне этот текст. И вдруг меня осенило, что можно просто заказать перевод. Я взял последние номера рекламных газет и стал обзванивать фирмы. Потом собрался и, взяв журнал, отправился по адресу. Через два с чем-то часа у меня уже был перевод. Я решил не читать его, пока не приеду домой, и правильно сделал, потому что, прочитав его, вести машину я бы, наверное, уже не смог.

Эта женщина на снимке сделана из силикона. Такие производятся американской фирмой и стоят 5000 долларов. Её можно заказать по почте, указав требуемый цвет волос, глаз, тип лица, ну и всё такое…

Это была катастрофа. Собственно, жизнь моя, только вчера начавшись, вдруг разом и кончилась. Всё. Вот и всё.

Вот и конец истории под названием "моя жизнь".

Что же, я родился по ошибке, так что ли? Но этого не может быть, так не бывает, нет! Но что же тогда?

Я вышел на улицу.

Была осень, октябрь месяц, деревья стояли в убранстве. Ветра почти не было, светило солнце, и оно казалось каким-то нездешним, едва ли не случайным здесь, в этот день, в пустыне холодного бледно-голубого неба.

Я купил в киоске пол-литровую банку крепкого пива и выпил её. Потом ещё одну. Потом я долго сидел в каком-то дворе на стволе поваленного дерева, глядя в это бледное небо над крышами, без движений, без мыслей, без ничего. Какая-то женщина выглянула из окна и что-то крикнула, но не мне, а кому-то другому. Я поднял голову и посмотрел на неё, а она захлопнула форточку, и я очнулся.

Я вернулся домой, прихватив по дороге бутылку водки.

Не разуваясь и не заходя в комнату, прошёл на кухню, сел и стал смотреть, как темнеет за окном во дворе.

Потом встал, взял чашку, открыл бутылку и стал пить.

Потом врубил музыку, стал ходить по квартире и что-то орать. Потом меня рвало. Потом началась истерика.

Перед глазами всё прыгало, но я упрямо уговаривал себя, что надо ещё выпить, и смеялся, хлопая себя по щекам. Ужасно, что я всё это помню.

Утром я, наконец, уснул, сидя на кафельном полу в туалете.

Когда я проснулся, был день. Я ещё не знал, что буду делать. Мне было плохо – я слишком много курил вчера.

Озарение пришло постепенно. Я открыл настежь окно на кухне и сидел в куртке, тихонько покачиваясь на табуретке, слушал, как поворачивают с кольца трамваи, как дребезжат, въезжая на брусчатку автобусы и машины, а солнце уже скрылось, и наступили сумерки. Я представил себе осенний лес, мимо которого я еду на электричке, потом море и песчаные дюны, потом снова этот лес и какую-то пустынную площадь, вымощенную брусчаткой, со старыми телефонными будками, краска на которых уже облупилась, и вдруг всё стало для меня ясно.

Так и стоит перед моим мысленным взором эта картинка – голубое небо над красными телефонными будками, телеграфные столбы с проводами, старая брусчатка безлюдной площади и жёлтая листва осенних деревьев… Словно бы это что-то объясняет.

Я куплю её.

Пока не знаю, что дальше, но я куплю её. Нужно будет собрать деньги и сделать заказ. А будет ли она живой, или нет, теперь это зависит от меня.

Ну конечно, она живая, ведь я люблю её!

И не случайно всё произошло именно так. Потому что это и есть моя судьба, она не похожа на другие судьбы, и моя любовь, она совсем иная, и я никогда не смогу пройти с моей любимой по улице, так что же. Столько людей ходят по улицам со своими жёнами или просто подругами и даже не счастливы, и у меня была жена, и я ходил с ней по улицам, заходил в магазины, сидел в гостях, в театре и на концертах, и не был счастлив. И вот теперь я знаю свою судьбу. Так пусть же она свершится!

Отныне у меня нет иной жизни, как нет у меня иной любви, и эта жизнь, она вся впереди. И она всегда будет со мной. Мне просто повезло – я дождался.

Так кончился этот день, первый день моей новой жизни.

А на следующий день я начал поиски денег.

Надо было занять у кого-нибудь. Но под что? Ведь будут расспросы. Как под что? Под покупку машины. На машину могут и дать, ведь она становится залогом того, что деньги я верну. Когда-нибудь. Интересно, сколько понадобится времени, чтобы рассчитаться, даже без учёта процентов? Хорошо бы взять без процентов, как-нибудь по-дружески, хотя это и не главное. В любом случае, занимать придётся по-дружески, а иначе таких денег просто никто не даст. Значит, придётся дружить. Не так, как раньше, когда я общался с друзьями и знакомыми лишь тогда, когда мне самому этого хотелось. А когда мне этого не хотелось, я ни с кем не общался. Я вёл себя с людьми так или иначе, но всегда по собственной прихоти, потому что они ничего по существу не значили для меня, и вот теперь они вдруг понадобились мне, и я иду просить у них деньги, и нужно добыть эти деньги непременно, и я добуду их, но теперь всё будет совсем иначе, и я уже не волен общаться или не общаться, дружить или не дружить, слышать или не слышать.

Я мог жить в замкнутом пространстве, населённом лишь одним человеком, имя которого – "Я Сам", когда я жил ожиданием своей судьбы, и бежать от людских голосов, чтобы они невзначай не заглушили того единственного голоса, который я должен был однажды услышать. Когда же это случилось, я больше не волен был жить так, и ничто в моей жизни уже не могло остаться прежним, потому что это была уже новая жизнь, совсем иная, её не было прежде, и вот, она есть.

Отныне я не принадлежал себе больше.

Я увеличил журнальный снимок на ксероксе и, наклеив на кусок картона, повесил на стену напротив дивана. Теперь он всегда был передо мной, её портрет, и засыпая, я прощался с ней, а просыпаясь, говорил ей: "Доброе утро!" И улыбался, и она улыбалась мне. Я разговаривал с ней, уже называя её Мартой, обещал, что скоро, уже совсем скоро я всё сделаю. И даже когда я уходил из дома и не видел перед собой её лицо, она незримо присутствовала рядом, и я ощущал её присутствие.

Она прилетела рейсом из Копенгагена. Я опускаю подробности того, как я переводил деньги, – оказалось, что это не так просто, и нужно переводить деньги частями, но всё это были уже мелочи. В тот вечер, когда я разложил на полу перед Мартой эти деньги – пятьдесят купюр по сто долларов,– я уже мог праздновать победу. И отпраздновал – купил шампанское, хотя я редко пью шампанское и, вообще, вино, предпочитая ему водку, купил торт, хотя я не люблю сладкого, но праздник есть праздник, и у него свои правила и ритуалы.