Читаем Марта онлайн бесплатно

Чуть тронутые ржавчиной диски 300-го Мерседеса поднимали пыль неровной дороги Ленинградской области. Десятилетняя иномарка небесно-голубого цвета с остатками блеска на кузове сильно выбивалась из общего ансамбля, который в основном состоял из жигулей тусклых оттенков и покосившихся крыш деревянных домов. Низкое вечернее солнце и насыщенная августовская зелень делали этот грустный пейзаж красивым. Как будто из вредности, вопреки всему. Старые машины – ну и что. Развалившиеся убогие дома – разве это важно. Угрюмые люди – да всё равно. Здесь всё равно красиво. Девочка на переднем сиденье методично крутила ручку стеклоподъёмника взад-вперёд, то впуская внутрь пыльный дорожный воздух вместе с гулом двигателя, то снова оказываясь в аквариуме вместе с запахом сигарет и бензина. Вместе с ней в этой ловушке оказывалось и солнце, которое никак не могло выпутаться из её длинных непричёсанных светло-русых волос. Кругленькое лицо девочки было хаотично усеяно веснушками. Россыпь мелких точек централизованно селилась на щеках, а особенно жаждущие свободы перебежчики умудрились достичь носа, скул и подбородка. Тёмно-розовые губы были высушены и искусаны, и походили на пятно от малинового варенья на бледном полотне веснушчатой кожи.

За рулём автомобиля сидела женщина с длинными тёмными волосами. Не очень молодая. Некрасивая. Но копна кудрявых волос делала её женственной. Своенравные кудри, выбиваясь, падали на лоб и закрывали лицо. От этого оно делалось загадочным, в него хотелось заглянуть и хорошенько рассмотреть. Хотелось прочитать что-нибудь в её глазах – но только до тех пор, пока они скрыты густыми локонами. Определить на глаз её возраст не представлялось возможным – совсем без макияжа, её лицо казалось довольно молодым, но в то же время очень усталым. Время уже успело сделать на её лице набросок будущих морщин, эскиз старости давал точно представление будущей картины. Ей могло быть и тридцать, и сорок, и кто знает, насколько в тот момент она себя ощущала. Ровные тёмные брови очерчивали глубокие синие глаза, которые, не выражая никаких эмоций, сосредоточенно устремились в даль, выискивая край бесконечной нудной дорожной ленты. Одета женщина была просто и не слишком опрятно: потёртые джинсы и растянутая майка, небрежно оголяющая веснушчатое плечо. Тонкие пальцы с облупившимся чёрным лаком то и дело подносили к пухлым, немного потерявшим цвет и сухим губам сигарету. Гулкий шорох открывающегося и закрывающегося окна будто пронизывал всё её тело электрическим импульсом.

– Хватит, а.

Марта остановилась, оставив окно приоткрытым. Салон автомобиля тут же заполнился оркестром из бессвязных звуков убегающих от них пейзажей. Сигаретный дым растворился и смешался с порывами ветра. Безучастный ко всему взгляд женщины споткнулся о мигающую на приборной панели лампочку: бензин был на исходе. В этот момент в её глазах наконец-таки затеплилась хоть какая-то жизнь.

– Чёртов дирижабль. Сколько можно бензина жрать…

Женщина обречённо прислонила голову к руке, в которой тлела сигарета.

Марта задумалась, пробегая глазами по верхушкам деревьев и обрывкам одинаково старых и уютных деревянных домов. В отличие от матери, её лицо выражало достаточно много. А особенно тонкий и чувствительный человек мог бы прочитать в её огромных серых глазах всё, что чувствует и знает эта девятилетняя девочка. Марта бросила на мать короткий взгляд, затем снова уставилась в окно.

– Зачем тогда мы угнали её у папы? – Марта постаралась придать голосу максимальное безразличие. Но обида всё равно сквозила из каждой буквы, пряталась внутри слова и тут же выныривала обратно на поверхность. Мать никак особенно не отреагировала на громкое обвинение, лишь потёрла лоб и убрала волосы от лица.

– Мы ничего не угоняли. Это взаиморасчёт по алиментам.

Потянувшись к ручке стеклоподъёмника, Марта вспомнила о наложенном вето и начала накручивать прядь своих пшеничных волос на указательный палец. Дойдя до кончика пальца, она принялась раскручивать прядь обратно.

– А что такое взаиморасчёт?

Матери не потребовалось ни секунды на размышления о том, как лучше объяснить ребёнку экономический термин.

– Это когда сорокалетний кретин не в состоянии выполнять свои обязательства. Приходится брать инициативу в свои руки.

Марта прислонила головку к стеклу, закрыла глаза и тихо, ритмично заговорила:

– В городе Тихвин

Жил-был Тихон.

Был он тихим,

Но бегал лихо.

Уехал Тихон,

Остался Тихвин.

И стал он тихим,

Совсем как Тихон.

Марта открыла глаза и посмотрела на женщину. Буквально на несколько секунд на лице матери возникла улыбка. На эти же несколько секунд показалось, что это добрая, мудрая женщина, которая нежно любит свою единственную, самую прекрасную на Земле дочь. Гордится ею. На одну, или даже на полсекунды возникла мягкая постель, тусклый тёплый свет ночника, большая книжка с яркими картинками, тихий певучий мамин голос, запах какого-то невероятно вкусного пирога. С вишней, наверное, или с яблоком. Тут же возник писклявый лай симпатичного щенка. Хотя, собаки, может, и не было. Но папа точно был. Где-то за рамкой этой картины. Своим каким-то особенным мужским присутствием он обволакивал эти две секунды несуществующего счастья.

– Глупо как-то. – сиплый голос матери прогнал папу, щенка, книжку и уничтожил запах пирога струйкой дыма от свеже зажжённой сигареты.

– И на “Резиновую Зину” похоже.

– Совсем не похоже. Это про другое.

На мгновенье показалось, что в серых глазках Марты блеснули предвестники слёз. Но девочка сдержалась и ничего больше не сказала. Марта хорошо знала, что в дороге лучше молчать. Но ей было девять. И это было очень трудно.

– А почему папа никогда не фотографировал меня на свою камеру? Ни разу.

– Он фотографировал. Ты просто не помнишь.

– А где эти фотографии?

– Они сгорели во время Великого ленинградского пожара в 90-м году.

– А разве был такой пожар?

– Говорю же, ты совсем ничего не помнишь из своего детства.

Марта задумалась. Её взгляд мгновенно загорелся, но тут же сник, как будто закоротил подступающей грустью. Где-то из глубины протестующей души армией начали наступать слёзы. Предатели, не могли подождать до вечера.

– Я помню запах твоей помады.

Казалось бы, что ребёнок может знать о ностальгии. Откуда он знает, что такое светлая грусть? Да и о чём собственно ему грустить? И тем не менее, её глаза снова озарились мягким сиянием приятных воспоминаний.

– Ты наклонялась, чтобы меня поцеловать перед тем как уйти. Ты думала, что я сплю. Но я не спала. Я ждала, пока ты меня поцелуешь. Когда этого не было, мне снились кошмары. Жуткие.

Лёгкая ухмылка мгновенно сошла с лица матери.

– Не выдумывай. Откуда ты эту ерунду берёшь постоянно? Я губы вообще никогда не красила.

– Малиновая. В блестящей коробочке. Я играла с ней всегда.

На лице матери как будто возник новый оттенок. Брови приподнялись, глаза округлились. Как у плохой актрисы, которой нужно сыграть лёгкое удивление, но ничего, кроме уродливой клоунской гримасы, у неё не выходит.

– Чёрт, как же это приятно – знать, что ты ковырялась в моих вещах.

Марта набрала воздух чтобы что-то возразить, но затем выдохнула, сжала губы и отвернулась. В свои девять она точно знала, было бесполезно объяснять этой женщине, что Марта каждый день брала мамину помаду, аккуратно открывала, легонько, жутко боясь случайно её испортить, вдыхала аромат, закрывала глаза и представляла что мама рядом. Да и не за чем. Марта снова уставилась в окно. Покосившийся дорожный указатель гордо сообщал, что до Гатчины осталось 200 км. Марта знала, что это означает одну заправку, несколько остановок, чтобы покурить и, возможно, одну, чтобы поесть. Но это как повезёт. Занудливо заколотил поворотник. Из-за угла показались железки и шланги бензоколонки.

В магазине при заправочной станции была большая очередь. Унылая девушка за прилавком в нелепой кепке оглядела людей, выстроившихся практически до входных дверей и обречённо вздохнула. В этот момент мать легонько и небрежно пихнула Марту в плечо тыльной стороной ладони, едва заметно ухмыльнувшись.

– Давай…

Марта словно по щелку пальца разразилась истерикой, из глаз брызнули слёзы. Она начала топать ногами и кричать что-то невнятное, что она устала, хочет есть, или может быть, в туалет. Потом что-то про игрушку, которую они забыли и должны срочно вернуться. Один за одним люди начали оборачиваться и шептаться. В конце концов кому-то пришло в голову предложить пропустить их без очереди. Даже не сказав спасибо, мать подошла к кассе. Марта перестала кричать, но по её лицу всё ещё текли слёзы. Она мельком глянула на девушку в кепке и стыдливо опустила глаза.

– Девяносто второй до полного. И Пэлл-Мэлл синий.

Женщина расплатилась и всё так же небрежно подпихнула Марту в сторонку.

– Стой здесь, никуда не отходи. Я в туалет.

Марта молча кивнула, а затем, не поднимая глаз, тихонько заговорила.

– А мы купим что-нибудь поесть?

Мать, которая в этот момент уже направлялась к туалету, остановилась и обернулась. Она посмотрела на Марту очень серьёзно. Уголки её губ опустились ещё больше обычного, а сами губы поджались. Это говорило о том уровне возмущения, когда мать не могла по каким-то причинам кричать, а до истеричного смеха было ещё пару ступеней.

– Чёрт, Марта. Ты ела недавно.

Мать резко развернулась и скрылась за деревянной дверью туалета. Продавщица бросила ей вслед осуждающий взгляд, а затем с сожалением посмотрела на Марту. Какое-то время девочка стояла, переминаясь с ноги на ногу, рассматривая заголовки на газетной стойке и что-то напевая себе под нос. Порывшись под прилавком, девушка протянула девочке леденец на палочке в цветной обёртке. Марта даже толком не разглядела, что ей предлагают.

– Мама не купит, – быстро ответила Марта.

– Это подарок.

Девушка продолжала держать конфетку на вытянутой ладони, пока наконец Марта не осмелилась её взять. Она радостно кивнула, прошептав “спасибо” и быстро убрала конфету в карман. Мимо быстрым шагом пронеслась мама, не сказав Марте ни слова. Та послушно побежала за ней, помахав рукой продавщице. На улице начал накрапывать дождь, и мать с дочкой, добежав до машины, быстро скрылись внутри, освободив место у колонки разнервничавшемуся мужчине на грузовике.

Винтажный кабриолет Порше мчался по просёлочной дороге, поднимая мутно-бежевые облака из-под маленьких колёс. Красный, некогда блестящий кузов теперь был покрыт слоем дорожной пыли. За рулём был молодой мужчина, лет тридцати. Густые русые волосы, которые он то и дело поправлял, щекотали его загорелый лоб. Рядом с ним сидела молодая девушка. Худенькая, задумчивая, она ловила взглядом яркие пятна цветов, слившихся в бесконечную бело-розово-фиолетовую полосу, которую автомобиль безуспешно пытался обогнать. Тщательно завитые и уложенные с утра длинные волосы девушки были любезно возвращены протестовавшим против скорости автомобиля ветром к своему естественному виду. Их ровный каштановый оттенок нарушали выгоревшие на солнце пряди. Большие серые глаза были по-прежнему очень выразительными, но никакой внимательный человек уже не разглядел бы в них ничего, что чувствует и знает девушка двадцати с лишним лет. Всё это умело пряталось за пышными ресницами, округлыми бровями и идеально ровными, искусно прорисованными стрелочками. На бледном лице девушки блуждало недовольство и прятались замазанные слоем пудры веснушки. Она безуспешно пыталась собрать волосы в хвост и придержать рукой. Мужчина смотрел на неё, широко улыбаясь, продолжая прибавляя скорость.

– Это не смешно, Фанни, – девушка отвернулась и уставилась на проносящиеся мимо кусты розового и фиолетового вереска.

Мужчина засмеялся. Его идеально ровные зубы раздражали девушку своей белизной. Где у него хоть один изъян, ей было совершенно непонятно. Ей хотелось злиться на него, но белоснежная улыбка не оставляла её странной вредности никаких шансов.

– “Фанни” по-английски значит смешно, – мужчина засмеялся ещё громче.

– Франсуа.

Он бросил на Марту очень серьёзный взгляд.

– Марта.

Затем Франсуа снова улыбнулся и погрузился в дорогу.

Через некоторое время машина остановилась у огромных ворот из кованого железа с гербом посередине. На овальном щите была изображена затейливая композиция, во главе которой красовался пеликан. Он смотрел куда-то вдаль и воображал себя орлом. Марта перевела взгляд на Франсуа, который ловко выпрыгнул из автомобиля и направился к воротам, чтобы их открыть. Он, конечно, мог просто посигналить, но в этом был весь Франсуа: не пользоваться привилегиями когда это уместно, и требовать их, когда это абсолютно неприемлемо.

– Маленькими, Поль и я перелезали через эти ворота и убегали в поле. Наш старый дворецкий никогда не мог нас догнать.

Франсуа остановился, обернулся и посмотрел на Марту.

– Представляешь?

Марта закатила глаза и улыбнулась.

– Ты очарователен, Франсуа. Просто скромное обаяние буржуазии. – Она посмотрела на него пристально, с любовью. – Самое скромное среди всей французской буржуазии.

Девушка перелезла на водительское сиденье и включила передачу. Автомобиль медленно покатился во двор. Франсуа закрыл ворота, догнал Марту и с той же лёгкостью запрыгнул на пассажирское сиденье. Они заехали внутрь.

– Давай кружок вокруг фонтана, – лицо Франсуа озарила по-детски широкая улыбка. Сердце Марты трепетно забилось. Она слышала столько рассказов об этом доме, что, казалось, сама тут была уже тысячу раз. Вот тот самый фонтан. Сколько раз она она видела его на фотографии. Вот светловолосые мальчишки бегают вокруг и брызгаются друг в друга водой. Вот клумбы с ароматными нежными цветами. Изгибы лабиринта из кустарников. Статуи, украшающие фасад дома – обнажённые нимфы в разных позах, кокетливо ничего не прикрывающие тонкими струящимися тканями. Она видела всё, что рассказывал Франсуа, как будто сентиментальный старый фильм о любви и о детстве. Всё внутри Марты запульсировало в предвкушении. Как будто она уже часть всего этого, нужно только открыть дверь и войти. Марта посмотрела на чемоданы, торчавшие из машины, а затем на Франсуа, устремившегося метровыми шагами ко входу в дом. “Ну конечно, дворецкий”.