Читаем Маршал Жуков — мой отец онлайн бесплатно

Моя книжка-очерк об отце «Маршал Жуков. Сокровенная жизнь души» вышла в свет в 1999 году — к 25-й годовщине со дня его кончины. Дату эту никто из официальных властей не собирался вспоминать. Но милостью Божией в памятный день в храме Христа Спасителя (в нижнем Преображенском приделе) Святейший Патриарх Алексий II совершил панихиду по «приснопоминаемому воину Георгию». Это была первая панихида, отслуженная Предстоятелем нашей Церкви в главном храме страны и собравшая много верующих людей. Знаменательно было и то, что отец ходил на службы в храм Христа Спасителя в ранней юности. Перед панихидой Его Святейшество произнес проповедь, в которой, в частности, сказал: «Пройдут десятилетия и века, но память о его подвиге будет сохраняться в благодарном сознании наших соотечественников».

2 декабря 2001 года исполнилось 105 лет со дня рождения отца. Снова мы увидели полное безразличие со стороны властей, и это в юбилейный год, когда отмечалось 60-летие контрнаступления наших войск под Москвой. Любовь же народная к маршалу проявилась на вечере его памяти, организованном небольшой группой людей. Краснознаменный зал Центрального дома Российской Армии для этого вечера нам отказались предоставить, сказав, что он не будет заполнен. Был выделен зал Московского дома ветеранов, который вмещал всего 350 человек. Пришло же около трех тысяч. Люди стояли буквально везде (чуть не рухнули балконы!), многие, к сожалению, остались на улице. Несмотря на неудобства, никто не хотел уходить. На улице был мороз, а вечер получился удивительно теплым: звучали воспоминания, пелись песни, читались стихи. Всех посетило ощущение праздника. Еще и еще раз все присутствующие убедились, что нельзя вытравить народную любовь к Георгию Константиновичу Жукову, а власти совершают, на мой взгляд, историческую ошибку, умалчивая о его роли в судьбе страны.

За четыре года после выхода моих воспоминаний (хотя это даже нельзя назвать в полной мере воспоминаниями, так хочется назвать это воспоминаниями и размышлениями, как у отца) появились новые мысли, дополнения, свидетельства людей. Сам факт того, что книжка выдержала несколько переизданий, говорил о необходимости подготовить новое издание. За это время я получила добрые письма от читателей разных возрастов, В одном из них ветеран Великой Отечественной войны полковник в отставке Георгий Фомич Приймук пишет:

После всех дополнений и переработки, как мне кажется, получилась уже новая книга и, наверное, настал момент, когда я могу выполнить наказ отца и назвать книгу так, как он хотел. Дело в том, что однажды, когда мне было лет пятнадцать, отец, держа в руках книгу дочери Куприна Ксении «Куприн — мой отец», неожиданно для меня сказал: «Вот вырастешь — напишешь обо мне книгу». И, несмотря на мои возражения, так же мягко и настойчиво добавил: «И назови ее „Маршал Жуков — мой отец“».

Чем больше проходит лет, тем все отчетливее и глубже понимаешь, кем был отец для народа, для близких, для меня лично и каких трудов ему это стоило.

Может быть, кто-то удивится тому, что я начинаю свой рассказ с кончины отца и потом, к концу, размышляю о том, каким он был перед смертью. Во-первых, как сказал один философ: «Смерть и преддверие смерти делают человека личностью». Хотя, конечно, отец стал личностью гораздо раньше, но можно сказать, что смерть и преддверие смерти сделали его личностью вдвойне. Во-вторых, его кончина оставила очень глубокий след в моей душе. С тех пор мне пришлось много размышлять об этом, переживая почти одновременный уход родителей, чтобы прийти к сегодняшнему пониманию того, что смерти нет и что у Бога все живы.

То, что я представляю вниманию читателей, и есть живой образ отца, который всегда со мной.

Он был для меня просто отцом, не больше и не меньше. Такой же папа, как у других детей, — добрый, сильный, любящий. Пока я была маленькой, я плохо понимала, что мой отец — выдающийся человек.

Его не стало, когда мне было 17 лет. Когда он был рядом, трудно было представить себе, что он может умереть. Он уже долго болел — с декабря месяца 1973 года, сразу после 40-го дня по смерти мамы попал в кремлевскую больницу. Я регулярно бывала у него, состояние его было все это время примерно одинаковым, довольно тяжелым. Свидания наши были короткими: отцу трудно было говорить.

Теперь мне иногда кажется, что если бы знать заранее, что человека скоро не станет, то можно было бы больше поговорить с ним, больше оказать ему внимания, о большем расспросить. Но нет, так не бывает. Так уж мы устроены: только потеряв родного человека, понимаем, кем он был для нас.

Если бы я знала, что вижу его в последний раз! Тогда, 24 мая 1974 года, в день последнего звонка в школе, я не представляла себе, что отец может скоро умереть. Если бы я только знала, я бы не ушла так быстро. Тогда по какой-то детской наивности и беззаботности (мама называла это «жизнью в розовом цвете») я думала, что окончание учебы в школе, экзамены и подготовка к выпускному балу могут быть важнее, чем последний разговор с отцом. Как мне вернуть те минуты и остановиться, не уходить! Вспоминаю слова бабушки: «Папа с такой тоской смотрел на тебя».

Потом наступили долгие дни неизвестности — отец был уже без сознания. Могучий организм боролся со смертью. Один раз меня пустили в его палату, и мне стало страшно. Только бегущая световая точка на экране показывала, что он еще жив… Через некоторое время я вышла в темный коридор, сняла белый халат. Ничего не видя вокруг, спустилась на лифте и вышла на улицу Грановского. Тогда я еще не представляла, что всего несколько часов отделяют меня от звонка медсестры по телефону: «Георгий Константинович умер». 18 июня 1974 года, в 14 часов 35 минут остановилось его сердце. В свидетельстве о смерти написали вместо «сердечная недостаточность» «недостаточность сердца». Ну уж нет! Сердца у него было достаточно!

^{Он был для меня просто отцом. 1962 г.}

К нам на дачу в Сосновку приезжают какие-то люди и что-то советуют. Маршал Москаленко в подчеркнуто пренебрежительном тоне говорит о том, что «наверху» решили похоронить Жукова на Новодевичьем кладбище. Но позже изменили это решение и постановили похоронить «по рангу» — в Кремлевской стене, с кремацией.

— Как же так, ведь папа хотел быть похороненным в земле!

— А где бумага, он оставил письменное завещание?

— Нет, но он смотрел по телевидению похороны маршала Буденного и сказал, чтобы его так же похоронили… (маршала Ворошилова тоже похоронили, не сжигая. — М. Ж.).

— Звони Гречко, — советует мне бабушка, — ты наследница, тебя послушают.

Набираю номер телефона министра обороны. На мою просьбу Андрей Антонович что-то мямлит.

— Звони Брежневу!

У меня руки холодеют от страха. По «вертушке» дозвониться просто, слышу знакомый голос в трубке. На мою просьбу не сжигать отца, а похоронить в земле, по русскому обычаю, как хотел отец, Брежнев сухо отвечает: «Я посоветуюсь с товарищами…» Эту фразу от Брежнева слышали часто. «Посоветовались» и сделали по-своему[1].

Иногда задумываюсь над тем, что за необходимость была сжигать отца вопреки его воле. Кажется, что он и мертвый мешал своим недоброжелателям, которые хотели досадить ему и отправить в некое подобие «геенны огненной», хотели, чтобы от него ничего не осталось. Однако они ошиблись, потому что невозможно уничтожить бессмертную душу.

Даже сообщение о кончине отца было передано не сразу, а сухой официальный некролог появился лишь 20 июня. Власти боялись большого скопления людей у Дома Советской Армии, где должно было проходить прощание.

Вот и письмо-соболезнование, датированное 20 июня 1974 года от ветерана войны, гвардии майора В. В. Васильева из Краснодара, говорит об этом:

В газете «Правда» от 20 июня сообщалось, что Жуков будет похоронен «на Красной площади, у Кремлевской стены». Это «у» позволило всем надеяться до последней минуты, что кремации не будет. 21 июня в «Правде» было опубликовано сообщение правительственной комиссии о похоронах отца: «В ночь с 20 на 21 июня состоялась кремация тела Маршала Советского Союза Г. К. Жукова». Почему, интересно, ночью?

Прощание с отцом было очень тяжелым. И не только для меня и всех родных. Я видела неподдельные слезы людей, некоторые опускались у гроба на колени. Пожилые ветераны приводили внуков, чтобы они запомнили этот день. В крематорий меня не пустила бабушка, думала, что это может быть слишком для 17-летней девочки (ведь только недавно похоронили маму). Те, кто там когда-нибудь бывал, говорят, что это действительно страшно.

^{Последнее фото с отцом. 1973 г.}

В день похорон, в те долгие минуты, когда мы ехали в автобусе из ЦДСА на Красную площадь, когда на улицах Москвы я видела много людей, их слезы, я, цепенея от ужаса, сидела рядом с черной мраморной урной, внутри которой — лишь горстка праха, тогда вдруг смутно начала осознавать, какого человека не стало.

Сами похороны, проходившие по протоколу, официальные речи на Красной площади, даже слезы в глазах Брежнева, пожимавшего мне руку со словами соболезнования, не оставили в моей еще совсем детской и чуткой ко всякой фальши душе никакого следа. Осталась боль потери и увиденные мною в тот день неподдельная любовь и скорбь людей. И все же меня не покидало чувство, что отец не может уйти совсем, что он когда-нибудь вернется.

Ветеран войны, работавший в 1970-х годах в гараже Генштаба, рассказал, что когда 18 июня 1974 года умер маршал Жуков, многие водители-фронтовики из их гаража плакали и не стыдились своих слез. А один знакомый вспоминал, как после кремации Жукова он ехал домой на такси и услышал от таксиста: «Я воевал на Курской дуге. На войне имя Жукова нам придавало храбрости и сил. Сожгли нашу гордость и славу! И ведь похоронят рядом с Мехлисом!»[2]

Майор в отставке Владимир Николаевич Фомичев из г. Екатеринбурга писал мне:

Много слов искренней, теплой поддержки услышала я в те дни. Вскоре после похорон я получила письмо от неизвестной мне женщины: