Читаем Маршал. Том 1 онлайн бесплатно
Маршал. Том 1
Гремят 90-е годы. Старый маршал Советского Союза умирает на даче в отчаянии от собственного бессилия. Но вместо безвременной кончины он воскресает в 1935 году... в теле маршала Тухачевского! Сможет ли убежденный сталинист придушить душонку изменника, полностью завладев общим сознанием? Как ему преодолеть презрение Сталина к "красному бонапарту" и завоевать доверие Вождя? Удастся ли раскрыть троцкистский заговор и раньше срока завершить перевооружение Красной Армии? По силам ли одному человеку изменить ход истории, дабы маршал Тухачевский не сдох как собака в расстрельном подвале, а стал ближайшим соратником Сталина и Маршалом Победы?
Серия: Маршал
Фантастика / Альтернативная история / Попаданцы / Исторические детективыПролог
Сильно потертый жизнью старик сидел на небольшом диване и вдумчиво, не спеша пил водку. Ему уже некуда было спешить. Жизнь прошла. Мечта растоптана. А планета так и не перевернулась, флегматично вращаясь вокруг своей оси. Все шло своим чередом, абсолютно наплевав на переживания и чаяния одного, пусть и заслуженного человека.
Почти полвека его жизнь напоминала бег внутри гигантского, бешено вращающегося колеса. Сначала, едва минуло полуголодное деревенское детство — рабфак, военное училище, академия. Потом — Война. Она длилась, казалось, вечно, даже после того, как стихли последние залпы в Берлине. Она вошла в его плоть и кровь как судьба, всегда была рядом: таилась как вор за ближайшей подворотней, дышала в затылок на соседней беговой дорожке, смотрела в глаза, как соперник на ринге. И нужно было не дать ей прокрасться в дом, опередить — на волосок, на полшага, на шаг и, ни в коем случае не дрогнуть самому. Человек задыхался от непосильного темпа, сердце колотилось, казалось, у самого горла, пот заливал глаза, но был счастлив: у него было большое дело и великая страна, ради которых можно отдать все.
Сначала у него отобрали дело. И не в честном поединке, а в грязных подковерных играх. Он стерпел, ведь оставалась страна, которая продолжала идти вперед. Приучал себя к новому режиму: днем полоть грядки или убирать снег с дорожек, вечером писать мемуары и наблюдать за жизнью страны хотя бы с обочины — через экран телевизора и газетные строчки. Но едва лишь сумел приспособиться к размеренной жизни пенсионера, получил новый удар — у него украли страну. Так же подло, из-за угла. Жизнь потеряла остатки смысла, но человек продолжал упорно бороться с судьбой. И зубами цеплялся за последний рубеж обороны — память о былом величии и призрачную надежду донести ее до поколений внуков и правнуков. Но те, кто украл великую страну, продолжали методично убивать и надежду. Его воспоминания оставались лежать мертвым грузом в ящике стола, а с газетных строчек и экранов сочилась, нет — хлестала вонючая, мутная жижа лжи. Во всяком случае так ему казалось.
На видавшем виды журнальном столике лежало несколько публикаций, поливающих грязью всех деятелей Советского Союза «старой» школы. Особенно доставалось Сталину и Берии, как символам ушедшей эпохи. Тошнотворные, ужасающие материалы. Они были лишенные всякой логики и здравого смысла. Но из-за того, что все было написано очень эмоционально и пафосно, с чрезвычайным нагнетанием красок и отсутствием какой-либо альтернативы этому потоку лжи, то, оказалось, сложно устоять перед напором талантливого оратора. И если бы Николай Васильевич не был живым очевидцем тех событий, то мог бы и поверить. Однако теперь эффект получился обратный — старый маршал не на шутку разозлился, покрывшись красными пятнами. Добила же Агаркова, бравурно написанная статья о гениальном полководце Михаиле Николаевиче Тухачевском, «несправедливо» казненном сталинскими «людоедами». Этого он уже выдерживать не мог, а потому пошел на улицу — погулять и проветриться, а заодно спустить поднакопившийся за утро пар.
Во входную дверь энергично постучали.
— Эй, Василич! Ты дома? Гостей принимаешь? — раздался с крыльца знакомый голос. Николаю Васильевичу пришлось, брезгливо бросив на стол разозлившие его публикации, вставать и идти открывать дверь гостю.
— Иду!
— Как здоровье, Василич? — Уже войдя в дом, спросил Иван Петрович — старый знакомый и сосед Николая Васильевича. Такой же старик, как и он сам, прошедший через огни и воды, и выброшенный на обочину уже во времена «торжества истинной демократии». В прежние времена и он носил мундир с лампасами и «беспросветными» погонами, теперь же влачил жизнь всеми забытого отставника рядом… вместе… сообща…
— Какое здоровье в наши годы, Петрович? — Улыбнувшись, ответил Агарков. — Не желаешь? — Кивнул он на початую бутылку.
— Даже не знаю, — помялся старый знакомый, — тяжко как-то. Вон как от погоды выворачивает. Потепление. Совершенно весь расклеился.
— Да я что-то тоже, — грустно сказал Николай Васильевич, — но на душе очень погано, вот и решил немного подлечиться.
— Так ты после вчерашнего? — Сочувственно произнес Петрович.
— Как ни странно, нет.
— Тогда от чего? Что случилось?
— Умирать мне пора Петрович, вот и грущу.
— Как так? — Удивился старый приятель. — Ты ли это?
— Я… представь, каково мне на старости лет вот такую мерзость читать, — кивнул он на стол, где беспорядочно валялись журнальчики.
— А… — затянул, ухмыльнувшийся Петрович, — так ты об этом. А я уж грешным делом подумал, что наш бравый маршал смерти испугался.
— Смерти? — Николай Васильевич улыбнулся. — Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… — покачал он головой. — Кто же знал?
— Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили? — Взволнованно спросил Петрович.
— Нет, что ты. Это так… мусор. — Сказал Николай Васильевич и поиграл желваками. — Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?
— Все переживаешь из-за Союза? Не перегорел? — Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.
— И никогда не перегорю, — ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. — Я никогда этого не прощу ни себе, ни им… никому… никогда…
— Остынь. Что сделано, то сделано. Нам с тобой поздно браться за оружие. — Петрович взял Агаркова за плечо. — Наша война закончилась. — Так они и стояли минуту, смотря друг другу в глаза.
— Нет, — наконец покачал головой Агарков, — она закончится только с нашей смертью. Она вот тут, — постучал он себя по груди. — Вот тут. И как мне жить после того, что произошло в девяносто первом? И в девяносто третьем? — Он сел на диван, нахмурился, а потом выдал на русском командном языке все, что он думает о том, что творилось в стране. Грубый и цветистый мат старого солдата минут десять лился нескончаемой рекой, превращаясь в своеобразную исповедь, безжалостно дерущую по живому все, что прикрывалось ширмой стеснения и приличия.
— Василич, пойду я, пожалуй, — сказал сильно расстроившийся Петрович. — Слишком больно ты говоришь.
— Что на душе, то и говорю… — Пробурчал Агарков. — Надоело оправдываться. Тошно… безумно тошно. Не в моем возрасте политесы разводить.
— Зря ты так. И тебе и мне нужен покой. Зачем умирать с такой злобой внутри? Не страшно?
— Мне? — Агарков повернулся и посмотрел в глаза своему старому приятелю, от чего тот вздрогнул. Никогда в своей жизни Петрович не видел столько боли, страдания и злобы в одном взгляде…. Никогда. — Нет. Мне просто обидно, что даже душу продать некому, чтобы избавиться от этого позора….
Петрович ушел молча, а Николай Васильевич, выпив стакан водки для успокоения нервов, лег спать. Слишком уж он разволновался.
Утром следующего дня Агарков умер. Нервы, водка и плохая погода оказались непосильным сочетанием для изношенного сердца. Николай Васильевич ушел во сне, но переполняющие все его естество эмоции не дали его душе упокоиться с миром. Настоящий солдат никогда не возвращается с войны, даже если кто-то умудрился договориться о перемирии и прямо сейчас не стреляют. Война всегда с ним — в его душе. Николай Васильевич ошибся только в одном — настоящие солдаты не уходят с войны даже после своей смерти. Они не желают покоя и мира. Никогда не успокаиваются. И Вселенная иногда идет навстречу таким душам, давая им второй шанс. Пусть даже и в несколько извращенной форме…
[1] Агарков Николай Васильевич — выдуманный персонаж. Все совпадения случайны.
Часть 1 — «Смерть — это только начало»
Глава 1
— Михаил Николаевич уже спит. Он очень устал. У вас что-то срочное? — Как сквозь туман донеслось до Агаркова.
— Нет, нет, мы, пожалуй, зайдем завтра. Будить не нужно, пускай отдыхает. — Произнесли смутно знакомые голоса, после чего послышались шаги и звуки закрываемой двери.
Николай Васильевич резко и глубоко вздохнул, выгибаясь всем телом, и открыл глаза.
В комнате было прохладно, свежо и темно. Он огляделся. Из-за плотно занавешенных окон в помещении стоял густой мрак, из которого зрение выхватывало лишь отдельные фрагменты обстановки. Комната была совершенно незнакома, как и запахи. С улицы доносились звуки дождя и… автомобилей, движущихся по асфальтированной дороге.
«Что за чертовщина!» — Подумал старый маршал и, решительно встав с дивана, пошел к выключателю. — «Стоп! Откуда я знаю, что выключатель здесь?» — Пронеслась в его голове очередная мысль. — «Я же эту комнату вижу в первый раз… или не в первый?» — Но он, все же, решил проверить и, привычным движением руки протянулся к небольшой эбонитовой коробочке с рычажком, прикрученной к стенке. Щелкнул переключателем. Загорелся тусклый электрический свет, освещая окружающее его пространство. — «Странные обои», — вновь пронеслась мысль в голове у Николая Васильевича.
— Дорогой! Ты уже проснулся? — Раздался женский голос из-за двери. Он вызывал приятные эмоции и чувство какой-то близости. Николай Васильевич начал пытаться лихорадочно сообразить, где он и что вообще происходит… — Дорогой! Ты меня слышишь?
— Да. Я еще полежу немного, — ответил Агарков, пытаясь потянуть время и осмотреться. Каждая секунда была на счету, по крайней мере, чувство опасности просто раздирало Николая Васильевича противоречивыми эмоциями. Но разобраться с ситуацией ему не дали. Дверь открылась и в комнату вошла миниатюрная женщина с черными волосами и живыми глазами. — Нина, — не то спросил, не то заявил Николай Васильевич. Для него эта женщина была чужой, однако, смутные чувства и эмоции накатывали из глубины сознания. Нет, он ее не любил, но…
— Миша, что с тобой? — Запричитала эта незнакомая женщина. — На тебе лица нет. Тебе плохо?
— Нет, что ты, — сказал Агарков, понимая, что у него на лбу выступил холодный пот, а голова кружится. В голове поднимался дикий вихрь незнакомых мыслей, чужих воспоминаний… Чужих⁉ Николай Васильевич, замотал головой, сделал несколько шагов вперед, аккуратно подвинув с прохода эту знакомую незнакомку. Вышел в коридор. Сделал шаг. Взглянул в зеркало и, увидев там отражение надменного и холеного лица азартного авантюриста и властолюбца, одновременно чуждое и ненавистное, и, в то же время — обыденно-знакомое, постоял, покачиваясь, несколько секунд с выражением искреннего, неподдельного ужаса. А затем мутный вихрь в голове рывком поднялся выше и накрыл сознание. Николай Васильевич — или уже Михаил Николаевич — рухнул на пол.
Глава 2
— Врачи говорят, что Михаил Николаевич уже идет на поправку.
— И чем вызвано плохое самочувствие товарища Тухачевского? — Задумчиво пыхтя трубкой поинтересовался Сталин.
— Врачи разводят руками. Внезапное повышение температуры. Холодный пот. Потеря сознания. В течение первых суток было дважды зафиксировано остановка сердца. Кратковременное. Но при этом никакой инфекции не обнаружено, следов алкоголя или отравления, тоже. Михаил Николаевич смог очнуться только несколько часов назад и пока еще очень слаб. Плохо узнает людей. По заявлению Нины Евгеньевны он совершенно переменился характером. Стал спокоен. Вдумчив. Молчалив.
— Когда товарищ Тухачевский поправится?
— Медики очень осторожны в прогнозах, товарищ Сталин. Впрочем, если Михаил Николаевич будет чувствовать себя хорошо, его могут выписать через три-четыре дня. Но не раньше, поскольку опасаются рецидива.
— Хорошо, вы можете идти, — кивнул Иосиф Виссарионович и продолжил свое чтение.
Глава 3
Агарков лежал на своей койке и рассматривал чисто выбеленный потолок. Думал и тихо паниковал, стараясь не подавать вида.
Прошло неделя с того момента, как он очнулся здесь. Поначалу ему показалось, будто бы он попал в ад и над ним решили посмеяться — поместив в тело того, кого он презирал. Причем, не просто так, а за полтора года до расстрела. Тонкий юмор, только очень черный и циничный. — «Кому же это я так дорожку перешел?» — думал он. Но ответа не получалось придумать, сколько Агарков не пытался. В бога он не верил, а больше вроде и некому так шутить. Так что пришлось просто отложить неразрешимый вопрос подальше и заняться куда более насущными проблемами, каковых было немало.
