Читаем Марина Попова онлайн бесплатно
То, что смерть реально существует, мы узнали в шесть лет на похоронах соседского дедушки. Мы — это я и Леська, неразлучные друзья, соседи и единомышленники, были не согласны с мнением взрослых, что «все там будем» и «она» неотвратима. Чтобы прийти к окончательному выводу, следовало всерьез изучить вопрос. Для этого необходимо было расположить к себе фортуну, провести ряд экспериментов, а уж в случае неудачи — постараться перехитрить вредную даму с пустыми глазницами и косой в руках.
Осенью, во время каштановой «падучей», у мальчика из нашего двора хоронили дедушку. Дедушку этого я прекрасно знала, так как жили мы напротив — окна в окна, балкон в балкон. Дедушка носил полувоенный френч. Перед сном, если я торчала в окне, он показывал мне кулак и переодевался в пижаму. Несмотря на такие «интимные» отношения, смерть его я упустила и чуть не упустила похороны.
Похоронные процессии мы наблюдали и раньше, но эта стала последней в своем роде, так как красивые конные отменили, а последующие (их и процессиями-то не назовешь) устраивались на грузовиках и автобусах.
В тот день с самого утра мы слонялись по двору в раздумьях, чем бы заняться, когда, заглянув в подъезд, заметили крышку гроба, прислоненную к облупившейся стене. Это был шанс провести день достойно.
Тут ударили литавры, отчего у меня всегда перехватывает дыхание. Мужчины без головных уборов, маневрируя в узком лестничном пролете, суетливо перехватывали гроб, он накренялся, и становилось видно незнакомое лицо и знакомый френч цвета хаки. Под быстрые, как лущение гороха, причитания вдовы гроб вынесли на улицу и поставили на два табурета.
У покойного и его жены был внук — наш ровесник. Он подолгу жил у стариков, но смерть дедушки от него скрыли, чтобы не травмировать ребенка. После похорон всем детям нашего двора родители наказали хранить в тайне смерть соседа, однако самые вредные, завидев маленького очкарика, немедленно начинали гундосить: «На дворе трава, на траве дрова, на дворе гроба, на гробе вдова…».
Гроб уложили на роскошный, черный с позолотою катафалк, запряженный лошадьми с траурными плюмажами, и процессия двинулась вниз по улице, разделенной каштановой аллеей, вперед без остановок к Байковому кладбищу, преграждая путь трамваям, собирая зевак, провожающих нас почтительными взглядами.
Мы пристроились неподалеку от вдовы и, раздуваясь от гордости, чувствовали, что оказались частью чего-то сложного, важного и таинственного.
Не скажу, чтобы меня не волновало наше не совсем легальное присутствие среди близких родственников покойного. Но кто знал нас в лицо, чтобы выявить и обезвредить?! Только вдова, но она была занята собственным горем.
При любом дуновении ветра дозревшие каштаны с барабанной дробью валились на землю. Эхом вторило им цоканье копыт, и вот уже все звуки улицы слились в джазовый бит, каким услышала я его в Новом Орлеане много лет спустя. Зеленая чешуя каштанов с мягкими колючками раскалывалась, и из нее вылетали мокрые шоколадные эмбриончики, которые мы обожали лизать и надкусывать. Но, конечно же, не в такой ответственный момент!
С некоторых пор и без всяких на то оснований мы решили, что судьба выделила нас из общей массы и произвела в любимчики, чему мы ждали какого-нибудь подтверждения. Похороны могли оказаться прекрасным поводом для того, чтобы судьба подала нам знак.
Возбужденные, мы пытались разглядеть смерть, найти лазейку в мир иной, нездешний. Мы становились на цыпочки, вытягивали шеи, но видели лишь знакомый френч и желтую мраморную лысину. Новый порыв ветра пошевелил жидкие волосы на голове покойника. Мы переглянулись… Каштаны, сорвавшись, заколотились об асфальт, а один, стукнувшись о дедушкин лоб, отлетел в сторону и закопался в атласной подкладке гроба, нахально подмигивая шоколадным глазом.
— Начинается! — стараясь удержаться от смеха, выдавил Леська и сделал глаза. Мы громко прыснули, выявив свое незаконное пребывание на этом празднике скорби. Народ зацыкал, вдова прервала причитания, и мы увидели, что из задних рядов к нам пробиваюся несколько мужчин.
Проходными дворами уходили мы от преследования.
С того дня проблема бессмертия заполнила наши дни. Я стала вести длинные разговоры с мамой на эту тему. Главный состоялся однажды утром. Солнечный луч, прорвавшись через подвешенную на окне призму, метался цветными горошинами по натертому паркету, от которого приторно и сладко пахло мастикой.
Я лежала в кровати с забинтованным горлом и наблюдала, как мама собирается на работу. В легком облачке пудры улыбалась она своему отражению, мурлыкая под нос жалостливую песню: «…я могилу милой искал, но найти ее нелегко, долго я томи-и-и-лся и страдал, где же ты, моя Сулико?».
— Мама, ты не умрешь?
Мама засмеялась и стала объяснять что-то о времени, неизбежности, а я ничего не воспринимала — ужас охватил меня! Но тут я получила твердое обещание, что жить она будет долго, минимум сто лет.
— А я? — замерла я в необъяснимой тоске.
— Ну, к тому времени, как подойдет твой черед, наверняка придумают лекарство от смерти, — пообещала мама и ушла на работу.
Это меня обрадовало, но где гарантии? Ведь взрослые не всегда говорят правду. Я нисколько не сомневалась, что лекарство придумают, но как скоро, успеют ли?
Я рассказала все Леське, и он подтвердил мои сомнения. Мы решили подстраховаться и параллельно с учеными заняться собственными экспериментами.
Мы перестали валять дурака и безобразничать во дворе, уйдя с головой в химические опыты. Смешивали землю с вареньем, растирали соль с песком, добавляли зубной порошок, доливали подсолнечное масло и духи «Красная Москва», но главная проблема оставалась нерешенной: как и с кем провести эксперимент? Понятно, что сами мы для этого не годились, так как находились в самом начале жизненного пути, поэтому выбор пал на двух старушек — мою няню и Леськину бабушку.
Споткнулись мы в самом начале эксперимента. Никакими силами нельзя было заставить вредных старушек откушать нашу стряпню. Я продвинулась чуть дальше, и один раз мне удалось обхитрить доверчивую няню.
На Леськиной кухне в мутной жидкости трехлитровой банки рыхлой медузой томился гриб. Смешав его настойку с огуречным рассолом, спрыснув «Красной Москвой», мы поднялись ко мне, где няня перебирала гречневую крупу. На столе образовалось две кучки: одна маленькая чернявая с плохими крупинками, а другая побольше — светленькая, хорошая. Подойдя сзади, я поцеловала няню в седой затылок и убедительно сказала:
— Няня, закрой глаза, — открой рот.
Няня подчинилась, и я аккуратно засунула ложку в беззубый рот.
Она опомнилась и начала плеваться и раздувать крупу по всей кухне, смешивая хорошую с плохой, абсолютно не считаясь с тем, что эксперимент пошел кошке под хвост, шанс упущен и уже никогда не видать ей вечной жизни на земле.
В один особо удачный день мы нашли бездомную, скорее всего, потерявшуюся собаку. Небольшая, короткошерстная (смесь терьера с дворняжкой), стала она нам преданным другом и компаньоном. Задача, где и с кем она будет жить, решилась на удивление легко. Леськины родители «из простых» к домашним животным относились с некоторой брезгливостью, а мои, интеллигентные, неожиданно быстро согласились.
Как же мы любили нашего Бобика! Даже эксперименты с лекарствами были на время отложены, и мы с головой ушли в новую привязанность.
День начинался с ежедневной разминки. После завтрака, приладив папин пояс под собачий поводок, мы втроем причаливали к будочке на углу Караваевских бань, где выживший из ума старик-еврей продавал газеты, открытки и фотографии знаменитых артистов.
Вопрос наш к нему был всегда один и тот же. Звучал он, будто пароль из шпионских фильмов, и действовал на старика, как красная тряпка на быка. Еще издали, завидев нашу компанию, он начинал готовиться к встрече: вскакивал с высокой табуретки и наваливался всем телом на небольшой прилавок с прессой, которую он прижимал камушками, спасая от ветра.
Дрожа от нетерпения, мы спрашивали как можно невинней:
— У вас есть артистка Быстрицкая в белой шубке? — и отбегали в сторону, давая ему время отпереть киоск и выскочить наружу.
Смешивая польские и русские слова, сдабривая их обильным идишем, кричал он, что думает о нас и родителях, которые воспитали таких детей. Старик отчаянно жестикулировал, рукава пиджака съезжали к локтям, и на тощей его руке мы видели ряд сизых выцветших цифр.
Эти почти ежедневные встречи превратились в некий обряд, таинственным образом действовавший успокоительно на всех вовлеченных в эту странную игру. Иначе чем объяснить, что в наше редкое отсутствие старик спрашивал у соседей, куда подевались эти босяки. Не заболели ли, дай им Бог здоровья?!
Целыми днями гоняли мы с Бобиком по улицам, дворам и паркам Киева. Бобик был явно доволен судьбой, но длилось это счастье недолго.
Моя мама объявила, что надо зарегистрировать собаку в милиции.
— Это как прописка, — так она выразилась. Ушла она с Бобиком в середине дня, а мы стали ждать: сначала поиграли в классики у парадного; потом без всякого энтузиазма подразнили толстую девочку; несколько раз ходили на остановку трамвая на соседней Саксаганской, но мамы все не было.
Наш семиэтажный дом с большими площадками, стеклянной крышей над главным лестничным проемом и мраморным подъездом был построен на совесть пленными немцами. Он напоминал рисунки Эшера с лестницами на разных уровнях, многоступенчатыми входами и выходами. В доме был лифт с лифтершей; иногда она позволяла нам нажимать кнопки этажей.
К вечеру, порядком замерзнув, мы переместились с улицы на площадку моего шестого этажа. Лифт останавливался на пятом и седьмом, так что с нашей позиции мы контролировали сразу три пролета. Предчувствуя недоброе, мы нервно прислушивались. Вот едет лифт — медленно, неповоротливо. Глухо, как из колодца, доносятся голоса, но чьи — не разберешь. Остановился, похоже, на третьем, продолжает подниматься… На всякий случай мы вытягиваем шеи.
Наконец дверь хлопнула на седьмом. Выходит мама — без Бобика! У нее растерянное лицо, в руках синий ящик, похожий на чемодан.
Мы кричим: «Где он?» — и, практически не слушая ответа, начинаем реветь горько и безнадежно, понимая, что Бобика больше нет и не будет.
Мама завела нас в квартиру и рассказала, как было дело. Мамин рассказ: «Пришли мы с Бобиком в милицию. К нам кинулась незнакомая женщина и закричала: „Каштанка, Каштанка!“.
Бобик бросился к ней. Оказывается, она ждала начальника, чтобы подать заявление о пропаже собаки, по которой очень скучают ее дети.
„Как видите, — продолжала мама, — Бобика звали Каштанкой. Зато посмотрите, что я купила. Это патефон. Продавец, узнав о Бобике, подарил вам в утешение эту пластинку“.
Мы рыдали. Плевать нам было на чужих детей. Пускай Каштанка принадлежит им, но Бобик-то был наш!!!
Мама волновалась, и все никак не могла попасть иголкой на пластинку. Промахиваясь, игла издавала злое шипение, и это как нельзя кстати соответствовало нашему горю. Наконец она попала в нужное место, и низкий спокойный голос из патефона произнес: „Крибли-крабли-бумс. Есть здесь кто-нибудь? Садитесь-ка поближе“. Мы замерли, а голос продолжал: „Что бы это рассказать вам сегодня?“.
И он поведал нам историю одноногого оловянного солдатика, влюбленного в балерину. Балерина стояла на одной ноге, высоко задрав другую, и солдату казалось, что балерина тоже одноногая! Ну чем не пара?! Но зловредный черт из табакерки строил козни. Он мешал не только солдату, но и актеру Литвинову — перебивал и дразнился. Литвинов ужасно огорчался и неоднократно ставил ему на вид, засовывал в табакерку, но черт выскакивал снова.
