Читаем Марьина исповедь онлайн бесплатно

Расхожий афоризм о том, что «талантливый человек талантлив во всём», конечно, отнюдь не всегда является справедливым. Однако, в отношении Владимира Тиссена он весьма близок к истине.

Моё знакомство с творчеством Владимира началось, как, вероятно, и для многих – с его песен. А точнее сказать, с его белогвардейской программы, приуроченной к 100-летию Белой Борьбы. Значительную часть её составляли песни на стихи замечательного современного поэта Николая Жданова-Луценко. Некоторые из них прежде исполняла Жанна Бичевская, другие были написаны специально для этого цикла. Образ офицера-корниловца, в котором выступал певец, прекрасные песни, стихи поэтов-белогвардейцев – всё это лучшим образом передавало самый дух Белого Движения, воскрешая для ищущих украденную у них память потомков образ и правду Русской Вандеи.

Надо сказать, что Тиссен не только исполнитель, артист, но и автор музыки многих своих песен, а также поэт. Сочетание довольно распространённое в данном жанре. Но, вот, другая грань таланта Владимира – явление куда более редкое. Грань эта – творчество прозаическое. Случается, когда человек, успешный в одном жанре, самоуверенно «покушается» на другой, попытка выходит не слишком удачной. Но не в случае Тиссена. Его первые повести и рассказы сразу обнаружили замечательный талант, вкус, умение легко и правдиво строить сюжет, мастерски обращаться со словом. Сюжеты Тиссена не «избиты», а сочинения его написаны простым, ясным, добротным русским языком без модных «вывертов», убивающих настоящую живую литературу в угоду стилистическим играм.

Значительная часть прозаического творчества Владимира посвящена Белой теме. Тут можно отметить рассказы «Брат», «Орден и брошь». В последнем автору удалось выразить человеческую судьбу и даже в каком-то смысле судьбу России через предметы, которые он наделил живой душой. Орден, как символ русского офицерства, брошь – неизменный аксессуар дам «унесённой ветром» эпохи. В «той стране, что могла быть раем» у этих предметов, как и у их хозяев была жизнь, в которой они служили и блистали. Но, вот, стали лишь экспонатами в коллекции, молчаливо хранящими память о великом прошлом. И в эту память сумел проникнуть Владимир Тиссен, услышать мысли Ордена и Броши и дать им голос, донести их до нас…

Тема гражданской войны проходит и через повесть, давшую название книге – «Марьину исповедь». В мистическом её содержании слышится что-то гоголевское. ПрОклятые сапоги, становящиеся соблазном и губящие соблазнившихся. В «Марьиной исповеди» есть и война, и революция, и звероподобные чекисты, но не о войне и не о революции эта вещь. Она о более вечном – о грехе и расплате за него. О том, что обретённое не благом, но злом, предательством, ложью, никогда не принесёт счастья обретшему, но потребует долг с великим процентом. Кровь призовёт кровь. А процентом за неправедно нажитое станет собственная жизнь. В сущности, таким соблазном оказалась в 17-м году охвачена большая часть нашего народа. «Грабь награбленное», «Отобрать и поделить» – так назывался этот соблазн. И грабили, и отбирали, и делили, и радовались неправедному добру, не сознавая до поры, что добытое преступлением и неправдою добро неизбежно обратится злом и потребует расплаты. Этот закон, к примеру, суждено было понять русским крестьянам, некогда «поживившимся» от барских усадеб, когда их пришли раскулачивать банды голытьбы и тунеядцев… Проклятые сапоги тиссеновской повести сгорели, и так был уничтожен корень проклятья, в дым ушло оно само. Корень проклятия нашего, к сожалению, куда более ветвист и крепок, и ещё долго-долго выкорчевывать нам его – из отравленных соблазном лёгкой наживы душ.

Особое место в «белогвардейском строю» сочинений Тиссена занимает повесть «Пирог с вишней». Если не знать, что автор – наш современник, то, читая её, можно решить, что написана она современником событий и даже является подлинными литературными мемуарами реального лица. Лицо, то есть главный герой повести, впрочем, существовал в действительности, но воспоминаний по себе не оставил. Сохранились лишь отдельные факты биографии, на основании которых писателю удалось воссоздать целую жизнь, и не одного только человека, но всей его семьи, его близких, и самой эпохи. Перед читателем проходит переплетённая с судьбой России судьба героя. Безоблачное счастливое детство в предвоенной Империи, вступившей в лучшую, благословенную пору своего существования, в эру благоденствия, о которой с той поры остаётся нам лишь грезить. Первая мировая война, фронтовые будни, героизм русских офицеров и солдат. Революция… Разорение Дома. И дома героя, разграбленного соблазнёнными правом на бесчестье мужиками, и большого Дома – Великой России. Белая Борьба… Ледяной поход… Русский исход и горечь изгнания… И во всём этом аду единственное, что помогает выжить – любовь и память. Любовь к невесте, с которой судьба раз за разом разводит, но не лишает надежды на встречу, любовь к родителям, которых уже нет на свете, но чьё тепло, ласка, чьи заветы всегда остаются спасительной опорой сокрушаемой бурями душе, любовь к Родине, поруганной, но вечной… В небольшой по объёму повести Тиссена есть, пожалуй, всё. Она являет собой прекрасное, филигранно выписанное полотно, в котором нет ни одной лишней или небрежной детали, в котором всё живо, каждый образ – правдив и ярок. Сколь прекрасны образы отца и матери главного героя, его невесты – сестры милосердия, и её отца – военного врача, дочери Корнилова, Натальи Лавровны и… старика-слуги. Этот, последний, запоминается особенно. В нём слышится что-то и от пушкинского Савельича, и от чеховского Фирса. Верный старый слуга, хранитель семьи и Дома. Он и уходит вместе с разграбленным Домом. Не сумев защитить его… Израненный, оставшийся один, он не желает никого тревожить даже в свой смертный час, сам ложится в заготовленный гроб и отдаёт праведную душу Богу. Если в главном герое повести отразился образ русского служилого дворянства, офицерства, то в образе старика-слуги – образ самого русского народа, того народа, который ещё не успел стать толпой или бандой, народа Святой Руси. В повести Тиссена много символичного, но символизм этот не нарочит, не придуман, он естественно вытекает из самой жизни, данной автором в замечательной правдивости характеров, чувств, действий, времени.

Повесть «Пирог с вишней», ностальгическая, сочетающая в себе почти мемуарную историчность и тонкий, поэтический лиризм могла бы стать прекрасной основой для полнометражного художественного фильма. Но… для достойного воплощения на экране этой вещи требуется режиссёр с безупречным вкусом, способный понять её атмосферу и не разрушить оную, обратив живописное полотно глянцевым комиксом. Хотелось бы пожелать, чтобы в нашем кинематографе появились и получили возможность творить люди, действительно способные к такому искусству.

А Владимиру Тиссену в свою очередь хочется пожелать не останавливаться на прекрасном дебюте, но работать и далее в пока ещё новом для него жанре, в котором талант его проявился ничуть не менее ярко, чем в жанре песенном, артистическом.

Елена Семёнова.

Чем старше мы становимся, тем чаще вспоминается то безрассудство молодости, которое мы осуждаем в наших детях и внуках. История, которую я хочу рассказать, случилась со мной сорок пять лет назад в далёком 1905-м году. И даже по истечении такого долгого срока я не вправе изложить все факты, дабы, с одной стороны, не запятнать честного имени выдающегося дипломата, а с другой – не вызвать гнева моих наследников. Поэтому ни своего имени, ни фамилии, ни каких-либо отличительных черт моего характера или внешности я выдавать не буду. Скажу только, что на тот момент мне исполнилось двадцать четыре года и что принадлежу я к старинному дворянскому роду и имею титул князя. Звать себя буду князь Н. и сразу предупреждаю всех архивных червей, которые роются в историческом навозе, что буква «Н» не является начальной ни в моём имени, ни в фамилии, а есть первая буква ласкательного прозвища, которым называла меня одна юная особа.

Генеалогическому древу нашего рода недавно исполнилось 350 лет, один их моих прапрадедов был даже думским боярином. За эти годы было всё: и милость, и опала, но все мои предки верой и правдой служили своему отечеству, и мой отец не был исключением. Чиновник высокого ранга, преданный монархическим идеям, он служил в департаменте иностранных дел. Женился в довольно преклонном возрасте на моей маме. Она была на 26 лет моложе его и принадлежала к одному из московских дворянских родов. Брак этот был первым, и я, как единственный ребёнок, со стороны мамы был всячески избалован, а со стороны отца неустанно подвергался воспитательному процессу, но родители любили меня, хотя каждый по-своему.

Я никогда не мог назвать моего отца папенькой, как это было в других семьях, он для меня был всегда отцом, примером высокой порядочности, воспитанности и чести. Когда в 12 лет я впервые под одеялом прочел «Анну Каренину», то больше всего мне было жаль Алексея Каренина, и я сильно переживал, что мама найдёт себе какого-нибудь Вронского. Она была очень красива, и только теперь я с уверенностью могу сказать, что мама всю свою жизнь любила только моего отца. Были моменты, когда отец позволял себе немного расслабиться и рассказывал нам за вечерним чаем, как он со своими друзьями без копейки денег пересёк всю Францию с севера на юг или как они строили всё лето корабль и мечтали выйти на нём в открытое море, а значит, он тоже был романтиком и в нём тоже было безрассудство. Умер он рано, мне только исполнилось восемнадцать. Мой отец навсегда остался для меня примером для подражания. Он умел жить правильно, не поддаваясь соблазнам. Я благодарен ему за хорошее аристократическое воспитание и за фамильное состояние, которое он сумел сохранить и приумножить. Впрочем, в то время финансовые вопросы меня не интересовали, всеми делами занималась мама, а я позволял себе растворяться в литературных вечерах, музыкальных салонах и театральных премьерах. По окончании университета, когда мне уже исполнилось двадцать три года, меня обуяла жажда свободы. Хотелось перемен. Чтобы уйти из-под маменькиного надзора, я решил поехать за границу, под предлогом получить наглядную картину европейской действительности, что в дальнейшем могло бы способствовать моему служению в дипломатическом корпусе.

Наметив маршрут путешествия, в предвкушении предстоящих ярких впечатлений, я отправился в путь и в ноябре 1904-го года прибыл в Богемию, в Карловы Вары. Затем был баварский Мюнхен и Зальцбург Моцарта, сказочные замки Габсбургов и рождественский Цюрих. В каждом городе я останавливался не более чем на две-три недели. Регулярно писал отчёты маме, в которых рассказывал о красотах старой Европы и обо всём том, что казалось мне необычным для русского глаза. По прибытии в Констанц на Боденском озере я пересмотрел свой дальнейший путь в направлении дома, решив напоследок заглянуть в Баден-Баден.

В этот город я прибыл в конце января и был приятно удивлён той атмосферой, которая в нём царила. Сразу встретил компанию молодых людей, с некоторыми из них я был знаком ещё в России. Они пригласили меня на концерт какой-то итальянской оперной дивы, имя которой я уже не помню, завязалась настоящая дружба. После завтрака мы ездили верхом, потом шумно обедали, гуляли по городу, а вечером посещали концерты или попросту играли в карты. Мягкий климат тех мест сильно отличался от наших суровых зим, поэтому можно было много времени проводить на свежем воздухе. Русская речь была повсюду: на улицах, в ресторанах, в казино. Баден-Баден того времени можно было назвать попросту русским. Намеченные три недели пролетели быстро, и я решил не спешить с отъездом, оплатив проживание ещё на месяц вперёд.

В середине февраля город облетела новость, что приехал Сергей Рахманинов. Нашлись несколько предприимчивых людей, которые предложили ему организовать четыре концерта в небольших залах. Он любезно согласился сыграть свой новый, второй фортепианный концерт. Афиш не понадобилось, билеты были проданы мгновенно. Один из концертов проходил в зале гостиницы «Zum Goldenen Hirsch», в которой я в то время проживал, и по настоянию руководства гостиницы билеты сначала предлагались его постояльцам, а потом уже гостям с улицы. Я сразу взял восемь билетов на всю нашу шумную компанию.

Концертный зал нашей гостиницы вмещал не более ста человек. Сидя на краю ряда, я постоянно оборачивался, обсуждая с товарищами что-то злободневное. И тут вошла она, обворожительная незнакомка, ангел, сошедший с небес. Сказать, что она была красива, это значит не сказать ничего, она была само совершенство, заставившее замолчать всё вокруг. Слышалось только шуршание шелков её зелёного вечернего платья. Пройдя мимо нас, она села впереди, чуть правее, так, что я мог видеть её очаровательный профиль. Она проплыла по залу какие-то двадцать шагов, но мелодия движений, изящество жестов так ошеломили меня, что я влюбился в это божественное творение с первого взгляда.