Читаем Мария Тюдор онлайн бесплатно

Мария[1] — королева,

Джен,

Гильберт,

Фабиано Фабиани,

Симон Ренар,

Джошуа Фарнеби,

Еврей,

Лорд Клинтон,

Лорд Чендос,

Лорд Монтегью,

Мэтр Энеас Делвертон,

Лорд Гардинер,

Тюремщик,

Вельможи, пажи, стража, палач.

Лорд Чендос. Вы правы, милорд. Этот проклятый итальянец совсем околдовал королеву. Она не может обойтись без него. Только им она живет, только его и слушает. В нем одном вся ее радость. Стоит ей день не видеть его, и в глазах ее появляется томное выражение, как в те времена, когда она любила кардинала Пола, помните?

Симон Ренар. Это правда. Она безумно влюблена — и потому безумно ревнует.

Лорд Чендос. Итальянец приворожил ее!

Лорд Монтегью. Недаром говорят, что его соотечественники владеют секретом любовного напитка.

Лорд Клинтон. Итальянцы искусны по части любовных напитков, испанцы по части смертельных ядов.

Лорд Чендос. Если так, то Фабиани — помесь итальянца о испанцем: королева влюблена и больна[4]. Он опоил ее обоими зельями.

Лорд Монтегью. Но кто же он, в самом деле, — испанец или итальянец?

Лорд Чендос. Родился он, по-видимому, в Италии, в Капитанате[5], а воспитывался в Испании. Утверждает, будто связан узами родства с одним знатным испанским родом. Лорду Клинтону все это известно досконально.

Лорд Клинтон. Авантюрист! Он не испанец, и не итальянец, и, слава богу, не англичанин. Эти люди без родины, добившись могущества в какой-нибудь стране, не знают жалости к ней.

Лорд Монтегью. Вы говорите, Чендос, королева больна? Однако это не мешает ей развлекаться по своим возлюбленным,

Лорд Клинтон. Развлекаться! Развлекаться! Королева смеется, народ плачет, а временщик набивает себе брюхо. Этот человек пожирает серебро и, поглощает золото! Королева подарила ему поместья лорда Толбота, великого лорда Толбота! Королева пожаловала ему титул графа Кленбрассила и барона Динасмонди — ему, этому Фабиано Фабиани, который выдает себя за потомка испанского рода Пеньяльвер, но, конечно, лжет! Он пэр Англии, как вы, Монтегью, как вы, Чендос, как Стенли, как Норфольк или я, как сам король! Он кавалер ордена Подвязки, подобно инфанту португальскому, королю датскому и Томасу Перси, седьмому графу Нортемберлендскому! А какова тирания этого деспота, правящего нами со своей постели! Никогда еще Англия не испытывала такого гнета. Между тем мне немало довелось видеть на своем долгом веку. В Тайберне[6] воздвигнуто семьдесят новых виселиц! Костры пылают непрестанно, не успевая превратиться в золу! Каждое утро оттачивается топор палача и к вечеру снова становится тупым. Дня не проходит, чтобы не казнили какого-нибудь вельможу. Позавчера Блентайр, вчера — Норткерри, сегодня — Соут-Реппо, завтра — Тирконнел. Через неделю ваш черед, Чендос, а в следующем месяце — мой. Милорды, милорды, стыд и позор, что все эти славные английские головы падают ради удовольствия ничтожного проходимца — даже не нашего соотечественника! Ужасна, нестерпима мысль, что временщик, какой-то неаполитанец, может вытащить сколько ему угодно смертных приговоров из-под подушки королевы! Они развлекаются, говорите вы? Клянусь небом, это гнусно! Они развлекаются, эти влюбленные, в то время как топор палача плодит вдов и сирот у их дверей! Увы, слишком часто их итальянской гитаре вторит звон цепей! Ваше величество, вы выписываете певчих из Авиньонской капеллы, в вашем дворце что ни день спектакли, представления, концерты. Черт возьми, ваше величество, поменьше бы развлечений у вас и траура у нас, шутов там и палачей здесь, подмостков в Вестминстере и эшафотов в Тайберне!

Лорд Монтегью. Берегитесь, милорд Клинтон! Мы верноподданные. Ни слова о королеве — виноват один Фабиани.

Симон Рeнар(кладя руку на плечо лорду Клинтону). Терпение!

Лорд Клинтон. Легко сказать, господин Симон Ренар. Вы амонтский бальи[7] во Франш-Конте[8], подданный императора[9] и его посол в Лондоне. Вы представляете здесь испанского принца, будущего супруга королевы. Особа ваша священна для временщика. Другое дело мы, для вас Фабиани пастушок, для нас он — мясник.

Симон Ренар. Этот человек мешает мне не меньше, чем вам. Вы боитесь только за свою жизнь, я же опасаюсь за свой кредит, что гораздо важнее. Я не разговариваю — я действую. Во мне, милорд, меньше гнева, чем в вас, но зато больше ненависти. Я уничтожу временщика.

Лорд Монтегью. Но каким образом? Я думаю об этом целыми днями.

Симон Ренар. Фавориты королев появляются и исчезают не днем, а ночью.

Лорд Чендос. Эта ночь достаточно темна и страшна.

Симон Ренар. Она вполне подходит для задуманного мною дела.

Лорд Чендос. Что вы собираетесь предпринять?

Симон Ренар. Увидите, милорд Чендос. Когда царствует женщина, царствует каприз, и политика становится уже не делом расчета, а игрой случая. Тут ничего не предусмотришь. Между сегодняшним днем и завтрашним — никакой связи. Дела решаются не шахматными ходами, а разыгрываются в карты.

Лорд Клинтон. Все это очень хорошо, но вернемся к действительности. Господин бальи, когда вы освободите нас от временщика? Дольше медлить нельзя. Завтра обезглавят Тирконнела.

Симон Ренар. Если этой ночью я найду нужного человека, то завтра вечером Тирконнел будет ужинать с вами.

Лорд Клинтон. Как вас понять? А Фабиани?

Симон Ренар. У вас хорошее зрение, милорд?

Лорд Клинтон. Да, хотя я уже стар и сейчас темно.

Симон Ренар. Виден вам Лондон по ту сторону реки?

Лорд Клинтон. Да.

Симон Ренар. Всмотритесь получше. Вот два полюса в судьбе каждого фаворита — Вестминстер и Тауэр.

Лорд Клинтон. И что же?

Симон Ренар. Если бог мне поможет, то человек, который в эту минуту находится там (показывает на Вестминстер), завтра в тот же час будет здесь. (Показывает на Тауэр.)

Лорд Клинтон. Да поможет вам бог!

Лорд Монтегью. Народу он ненавистен не меньше, чем нам. Каким праздником будет для Лондона его падение!

Лорд Чендос. Мы отдаем свою судьбу в ваши руки. Располагайте нами. Что мы должны делать?

Симон Ренар(указывая на дом, стоящий на берегу). Все вы видите этот дом. Он принадлежит чеканщику Гильберту. Наблюдайте за его жилищем. Разойдитесь с вашими людьми в разные стороны, но не слишком далеко. А главное, не предпринимайте ничего без меня.

Лорд Чендос. Отлично.

Симон Ренар(один). Нелегко отыскать такого человека, который мне нужен. (Уходит.)

Джошуа. Здесь я должен покинуть вас, дорогие друзья. Уже поздно, и мне пора возвращаться в Тауэр, к моим обязанноcтям тюремщика. Ах, зачем я не свободен, как вы! Ведь тюремщик — тот же заключенный. До свиданья, Джен. До свиданья, Гильберт. Боже мой, друзья мои, как я рад вашему счастью! Кстати, Гильберт, когда же свадьба?

Гильберт. Через неделю, не правда ли, Джен?

Джошуа. Честное слово, послезавтра рождество. День поздравлений и подарков. Но мне нечего пожелать вам. Можно ли желать больше красоты невесте и больше любви жениху? Счастливцы!

Гильберт. А ты разве не счастлив, мой добрый Джошуа?

Джошуа. Я ни счастлив, ни несчастлив. Я отказался от всего. Видишь ли, Гильберт (распахивая плащ и показывая связку ключей, висящую у него на поясе), если на твоем поясе беспрестанно бренчат ключи от тюрьмы, этот звук наводит на всякого рода философские мысли. Когда я был молод, я, как и все, влюблялся на день, гнался за славой месяц и безумствовал круглый год. А молод я был при короле Генрихе Восьмом[10]. Странный человек был этот король! Он менял жен, как женщины меняют платья. С первой он развелся[11], вторую велел обезглавить[12], третьей — вспороть живот, четвертой он оказал милость, отправив ее в изгнание. Зато для равновесия он обезглавил пятую. Я рассказываю вам, красотка Джен, не сказку о Синей Бороде, а историю Генриха Восьмого. В те времена я участвовал в религиозных войнах, сражаясь то за одного, то за другого. Я избрал лучшее из возможных занятий, хотя и весьма щекотливое: надо было решить, стоишь ли ты за папу или против него. Королевские слуги вешали тех, кто был за папу, и сжигали тех, кто был против. Равнодушных, которые не были ни за, ни против, также жгли или вешали. Вот и вертись как знаешь! Скажешь "да" веревка, скажешь "нет" — костер, не скажешь ни "да", ни "нет" все равно веревка или костер. Я сам не раз чувствовал запах горелого и даже не уверен, что меня разок-другой не вынимали из петли. Славное было времечко — очень похожее на наши дни. Да, так вот за все это я и сражался. Черт меня подери, если я знаю теперь, за кого и за что! Когда со мной заговаривают о мейстере Лютере[13] или о папе Павле Третьем[14], я только плечами пожимаю. Видишь ли, Гильберт, дожив до седых волос, не следует вспоминать убеждения, за которые сражался, и женщин, которых любил в двадцать лет. И женщины и убеждения кажутся тогда довольно-таки безобразными, старыми, жалкими, беззубыми и какими-то глупыми. Такова моя история. Теперь я удалился от дел. Я уже не воюю ни за короля, ни за папу — я тюремщик Тауэра. Ни за кого я больше не бьюсь, а занимаюсь лишь тем, что сажаю людей под замок. Я тюремщик, я уже стар — одной ногой я в тюрьме, другой — в могиле. Мое дело подбирать то, что остается от министров и временщиков, когда они ломают себе шею у королевы. Это довольно занятно. Кроме того, у меня есть ребенок, которого я люблю, и вы оба, которых я тоже люблю. Если вы счастливы, то счастлив и я.

Гильберт. В таком случае ты можешь быть счастлив, Джошуа! Не правда ли, Джен?

Джошуа. Что до меня, то я ничего не могу сделать для твоего счастья, Гильберт, но Джен может сделать все: ты ее любишь! Я даже не могу ничем услужить тебе. К счастью, ты не столь уж знатный господин, чтобы тебе когда-нибудь понадобились ключи Тауэра. Джен вознаградит тебя за нас обоих. Оба мы обязаны тебе всем. Джен была бедной, покинутой сиротой, и ты взял ее к себе и воспитал, я в один прекрасный день чуть не утонул в Темзе, и ты меня вытащил из воды.

Гильберт. Зачем ты всегда вспоминаешь об этом, Джошуа?

Джошуа. Чтобы сказать тебе, что оба мы — я и Джен — должны любить тебя: я как брат, она… не как сестра!

Джен. Да, как жена. Я понимаю вас, Джошуа. (Погружается в задумчивость.)

Гильберт(тихо, Джошуа). Погляди на нее, Джошуа! Разве она не прекрасна, не восхитительна? Разве она не достойна самого короля? Если бы ты знал! Нет, ты не можешь понять, как я люблю ое!

Джошуа. Берегись! Это неблагоразумно: нельзя так любить женщину. Другое дело — ребенка.

Гильберт. Что ты хочешь оказать?

Джошуа. Ничего. Через неделю я буду на вашей свадьбе. Надеюсь, что освобожусь к тому времени от государственных дел и что все будет кончено.

Гильберт. О чем ты? Что будет кончено?

Джошуа. Ах, тебе незачем знать об этом, Гильберт. Ты влюблен. Ты человек из народа. Какое тебе дело до всего, что происходит там, наверху, когда ты так счастлив внизу? Но раз уж ты спрашиваешь меня, я скажу тебе: есть надежда, что через неделю, а может быть, даже через двадцать четыре часа, Фабиано Фабиани уступит свое место у королевы другому.

Гильберт. А кто этот Фабиано Фабиани?

Джошуа. Любовник королевы, знаменитый временщик и обольститель, который может отрубить голову неугодному ему человеку быстрее, чем сводня прочесть молитву. Это лучший из временщиков, какие доставались палачу Тауэра за последние десять лет. Надо тебе знать, Гильберт, что за голову каждого вельможи палач получает десять экю серебром, а иногда и вдвое больше, если попадется очень уж важная голова. Все хотят падения Фабиани. Правда, я слышал это только при исполнении служебных обязанностей, от людей, довольно скверно настроенных, которым не позже, чем через месяц предстоит лишиться головы, короче говоря — от недовольных.

Гильберт. Пусть волки грызутся между собой. Что нам до королевы и ее фаворита? Не правда ли, Джен?