Читаем Марево онлайн бесплатно

Будто въ панорам стелется волнообразная, зеленая равнина, мстами прорзанная полосами чернозема, со всми пригорками, рощами, водой и освшими по ней хуторками. Приземистыя, блыя хатки съ соломенными крышами выглядываютъ изъ темной зелени вишневыхъ садовъ; желтые скирды пестрютъ за плетнями; яры каймятъ берега прудовъ съ нависшими ветлами и очеретомъ: {Камышъ.} кое-гд за околицей одиноко торчитъ втрякъ; {Втреная мельница.} а тамъ опять пошла разнотнная зелень овса, пшеницы, жита и проса, колыхаясь отъ втра и переливаясь на солнц до слдующаго хутора. И тянется безконечная степь, далеко уходя изъ глазъ, теряя всякую перспективу въ прозрачномъ, струящемся воздух. Ясное, синее небо охватило кругозоръ и такъ низко приникло по краямъ, будто хочетъ закрыть этотъ тихій уголокъ отъ дурнаго глаза…

По степи халъ видный молодой человкъ, любуясь вечернею картавой. Полевая стежка слегка пылилась подъ дробными шажками малорослой лошаденки, и косые лучи солнца бросали длинный до уродливости силуэтъ ихъ по скошенной трав. Путникъ почти не правилъ лошадью; онъ какъ-то лниво протянулъ ноги на рогульки бговыхъ дрожекъ и самъ мшковато согнулся. Втеръ относилъ назадъ изъ-подъ кожаной фуражки русые волосы; на румяномъ лиц такъ и сквозило, что окрестные виды не успли еще приглядться этимъ срымъ глазамъ, весело перебгавшимъ съ одного предмета на другой. Подъхавъ къ хутору, онъ стадъ погонять коня; спустился съ покатаго берега пруда на хворостяную гать, распугавъ и столкнувъ въ воду крикливую семью утокъ, миновалъ два ряда хатъ и плетней, сопровождаемый неистовымъ лаемъ кудлатыхъ псовъ и криками мальчишекъ, засдавшихъ верхомъ на плетн, и остановился у калитки панскаго двора.

Панскій домъ, впрочемъ, лишь съ большою натяжкой могъ удержать за собой такое громкое имя. Правда, это было длинное строеніе съ двумя выступавшими крыльцами по бокамъ и низенькою террасой межъ нихъ, уставленною цвтами въ горшкахъ, но тмъ и ограничивались его претензіи на барство; кругомъ обильно произросталъ клоповникъ, употребляющійся на внички; маленькія окна подслповато глядли на террасу; деревянныя стны каждый праздникъ блилась крейдою {Млъ.}; а высокая, соломенная крыша сообщала ему до того сельскую физіономію, что съ приходской колокольни домъ казался прошлогоднимъ стогомъ сва. На террас сидли вс владльцы хуторка, пользуясь вечернею прохладой. Анна Михайловна Горобець, толстая барынька, лтъ сорока пяти, съ полнымъ безцвтнымъ лицомъ, одляла чаемъ семью. Сынъ ея, Авениръ Николаевичъ, глядлъ англійскимъ юношей хорошаго тона; на его худощавое лицо набгали рденькіе свтлые волосы, пестрый лтній пиджакъ свободно охватывалъ его жиденькую фигурку, комфортабельно развалившуюся у кресла сестры. Подл хорошенькой Юленьки вертлся молодой сосдъ-помщикъ, и что-то съ жаромъ ей разсказывалъ. Юленька, улыбалась всмъ розовенькимъ личикомъ, выставляя два ряда крошечныхъ бленькихъ зубковъ, шумла голубымъ шелковымъ платьемъ, поправляла каштановые волосы. Съ своей стороны, помщикъ, повидимому, имлъ самаго разрушительнаго свойства намренія насчетъ ея сердечка. Не безъ умысла принарядился онъ въ одноцвтную лтнюю пару planche, и такъ лихо закрутилъ усы и эспаньйолку….

— Владиміръ Иванычъ! радостно крикнула хозяйка: — я думаю, что это словно кого-то не достаетъ, а оно вонъ кого… Да, идите скоре! Экой увалень!

Пріхавшій въ самомъ дл шелъ по двору развалистою походкой, и еще издали началъ улыбаться…

— Мусье Русановъ, племянничекъ майора, а это Акиндинъ Павловичъ Ишимовъ, сосдъ вашъ, представила хозяйка другъ другу гостей: — ну, какъ ваше здоровье? Нечего и спрашивать; по лицу видно…

— Что ему длается! Онъ самъ все сломать радъ, засмялась Юленька, когда Русановъ опустился въ кресло, такъ что оно хрустнуло.

— Такъ я не кончилъ, заговорилъ Ишимовъ: — какъ только она долетла до зайца, а это былъ не заяцъ, а зайчиха, такъ об отъ напора… такъ, pardon, и ощенилась….

— Ah, quelle horreur! крикнула Юленька.

— Что жь за horreur, вмшался Авениръ: — все это такъ натурально, въ порядк вещей.

— Такъ что значитъ кровь-то! Щенята-то такъ зайчатъ-то и хватаютъ, такъ и хватаютъ!

— Слпые-то? спросилъ Русановъ.

Ишимовъ холодно отвтилъ ему, что чистокровные не родятся слпыми.

— Что жь Инны Николаевны не видать? обратился Владиміръ къ Юленьк.

— Да когда жь ее видать? Съ самаго обда пропала; таскается гд-нибудь съ своимъ Ларой…

Наступила минута молчанія. Хозяйка замтила, что должно бытъ, тихій ангелъ пролетлъ, а Ишимовъ даже поглядлъ въ небо….

— Ну, что, какъ у васъ идутъ уставныя грамоты? спросилъ Русановъ.

— Э, охота вамъ, ей Богу! сказала хозяйка: — ничего не подлаешь съ этимъ народомъ; а тутъ еще посредникъ въ отставку хочетъ, просто и не глядла бы ни на что!…

— Говорятъ, у васъ саранча появилась?

— Кто ее знаетъ, говорятъ…

— Слышали новость? Въ Ильцы молодой графъ пріхалъ, сказалъ Ишимовъ, закуривая сигару.

— Какже! Вотъ веселье-то пойдетъ! Совсмъ жизнь перемнится? Богатйшій, вдь, аристократъ; балы станетъ давать, пикники, катанья…

— А я слышалъ, Бронскій гордецъ; до сихъ поръ носу ни къ кому не показываетъ, перебилъ Ишимовъ.

— Бронскій? Владиславъ? спросилъ Русановъ. — А я и не звалъ, что у него и въ этихъ краяхъ имнье; мы вмст кончили курсъ въ университет…

— А вы надолго въ ваши палестины?

— Не знаю, право; дядя уговариваетъ остаться съ нимъ… А кстати, Анна Михайловна: онъ поручилъ мн попросить у васъ розановъ для варенья…

— Да кто жь у него варитъ? Неужто самъ? Это вдь надо умючи…

— Вонъ непосда-то идетъ! объявила Юленька.

Изъ саду шла высокая, стройная двушка въ черномъ плать и мускетерк, бравурно надвинутой на задумчивое, немного блдное лицо. Черные глаза смло глядли изъ-подъ рзко очерченныхъ бровей, черные волосы густыми локонами разсыпались по плечамъ. Рядомъ съ ней громадный черный водолазъ, величаво выступая, несъ во рту корзинку съ цвтами….

— Вотъ онъ, Аня! Наконецъ-то нашла! крикнула она, обращаясь къ Авениру и показывая ему какой-то цвтокъ; но вдругъ словно осклась, сухо поклонилась собесдникамъ и прошла въ комнату.

— Кладъ нашла, усмхнулась Анна Михайловна, — только и дда. Словно принцесса какая, и словечка не кинула!

Собесдники продолжали заниматься чаемъ, только Русановъ началъ выказывать признаки безпокойства, повертывался на стул, поправлялъ воротнички, безъ всякой надобности глядлъ въ сторону, и наконецъ всталъ.

— Я тутъ… привезъ книги Инн Николавн, проговорилъ онъ торопливо и, не докончивъ, отворилъ дверь въ домъ. Онъ проворно прошелъ залу съ круглымъ столомъ, фортепіано и плетеными стульями, гостиную съ мягкою мебелью, картинами, кивотомъ до потолка, полнымъ образомъ, и остановился у боковой двери.

— Можно войдти?

— Это что за китайскія церемоніи? отвтили извнутри.

Русановъ вступилъ въ маленькую комнатку, рзко отличавшуюся отъ прочихъ. Обоевъ не было; надъ желзною кроватью висли портреты Жоржа Санда и Женни д'Эрикуръ; надъ ними старинная сабля, отдланная золотомъ и каменьями. Письменный столъ, комодъ, на которомъ стояли книги, два стула и стнные часы составляли все убранство.

— Ну, здравствуйте, сказала Инна, надвая голубую туфлю вмсто промоченныхъ насквозь ботинокъ. — Какъ въ васъ столичныя-то замашки вълись!

— Разв и пуритане сердятся, шутливо спросилъ Русановъ.

— Еще бы! Ужь если докладывать, такъ впередъ извольте такъ: sa majest'e la reine des fleurs veut-elle recevoir son humble serviteur? Въ городъ здили? Въ библіотек были? Рег'o привезли?

— И Рег'o привезъ, и, кром того, два новые романа…

— Ну, вотъ это напрасно! Я не стану читать…

— Отчего?

— Да я никогда ихъ не читаю; зачмъ? Смотрите по сторонамъ, вотъ вамъ и романы!

— И никакихъ?

— Диккенса кое-какъ осиливаю на сонъ грядущій… Да вы, кажется, сибаритничать тутъ располагаетесь? спросила она, замтивъ, что Русановъ, закуривъ папироску, съ наслажденіемъ потянулся на стул.

— А что?

— А что? Хорошъ! Вопервыхъ, я буду переодваться; пожалуй оставайтесь, если вамъ это занятно… Вовторыхъ, что скажетъ княгиня Анна Михайловна? Ну положимъ и это вздоръ. Втретьихъ, втретьихъ… Неужели надо сказать правду?…

— Валяйте!

— Вдь вы у насъ вовсе не такое рдкое явленіе, чтобы занять меня больше Рег'o. Я его ждала цлый мсяцъ…

— Покоряюсь, сказалъ Русановъ, смясь и отвшивая ей поклонъ…

Онъ пошелъ въ заду. Тамъ Юленька пла съ аккомпаниментомъ Вартовской рояли, а Ишимовъ, облокотясь на инструментъ, такъ и пожиралъ ее взглядомъ. Она закидывала головку, и еще громче выводила: "когда бъ онъ зналъ, что горькою тоскою" "Отравлена младая жизнь моя!" А тутъ же Авениръ молодъ кофе на ручной машин, нисколько не женируясь пніемъ сестры.

— Вотъ оцните, сказалъ онъ Русанову, а тотчасъ же прибавилъ: — пятьдесятъ рублей далъ.

— Помилуйте, за мельницу-то?

— Да вы посмотрите, James, Manchester настоящій! она муку мелетъ…

И Авениръ принялся высчитывать, сколько она мелетъ и сколько мелетъ втрякъ, что стоитъ ремонтъ его и во сколько обойдутся рабочіе чтобы вертть рукоятку: вышло почти вдвое дешевле.

Озадаченный потокомъ политической экономіи, Русановъ не нашелся возразить.

"Когда бъ онъ зналъ, какъ пламенно, какъ нжно", выводила Юленька.

Кончили тмъ, что четверо услись въ ералашъ по пятачку сотня, а политико-экономъ принялся читать Биржевыя Вдомости, посмиваясь надъ ренонсами Русанова. Анна Михайловна спорила и горячилась, когда ей случалось длать ошибку; Ишимовъ отпускалъ доморощенные каламбуры насчетъ керовыхъ и пиковыхъ дамъ.

Въ десять часовъ Грицько съ Горпиной подали настоящій деревенскій ужинъ. Тутъ былъ супъ съ баклажанами, фаршъ изъ гуся, караси въ сметан, чиненыя тыквы, вареные раки, вареники и туземный кавунъ. Московскаго студента сначала покоробило при вид несмтнаго количества "стравы"; но, самъ того не замчая, онъ отдалъ вполн заслуженную честь каждому блюду, не отсталъ даже отъ Авенира, который выказалъ вовсе не экономическія способности своего желудка. Инна тоже вышла къ ужину; впрочемъ она боле занималась плодами земными. По окончаніи трапезы, Авениръ и Юленька подходили къ ручк Анны Михайловны, говоря каждый по своему: merci, maman; thank you, my mother.

— Что это за цвтокъ нашла вы, Инна Николаевна? полюбопытствовалъ Ишимовъ.

— Cypripaedium.

— И не слыхивала, отозвалась Анна Михайловна.

— Пустоцвтъ, объяснила Инна.

— Скажите! На что жь онъ годенъ?

— Да на на что…

— А растетъ, удивлялся Ишимовъ. — Подлинно непостижимы цли Творца!

— Да, ужь подлинно, что непостижимы, сказала Инна. — Покойной ночи, господа! — И пошла къ себ.

Что-то сладкое, спокойное охватило Русанова, когда онъ выхалъ въ поле. Наступала свтлая, сыроватая ночь; душистые пары волновались по лугамъ, даль стушевывалась въ темномъ неб, а надъ головой искрились и переливались звздные узоры. Шаги лошади звучно отдавались по полю, перепела били взапуски, кузнечики трещали безъ умолку, съ болота подавали голосъ лягушки, съ улицы неслась псни, скрипка и дружный топотъ башмаковъ. Русановъ придержалъ лошадь, и сталъ прислушиваться; десятка два деревенскихъ пвцовъ сливались въ хор, напоминая звуки органа, задушевно отхватывали припвъ, затихали, и вдругъ, какъ будто изъ середины ихъ, выплывалъ одинокій, чистый голосъ женщины, затягивая новую строфу… Русановъ пустилъ лошадь, хоръ все глуше и глуше подхватывалъ припвы, а соло, казалось, ничуть не теряло силы. "Вотъ какъ глохнутъ артисты-то на Руси, подумалъ Русановъ, да впрочемъ имъ и горюшка мало. Легко имъ живется, не то что тамъ… И Анна Михайловна!… Вдь есть же время отъ скуки играть на дв руки въ пьяницы… И совершенно убждена, что правою рукой управляетъ ангелъ-хранитель, а когда лвая начинаетъ забирать взятки, то это сатана одолваетъ… И Ишимовъ — непостижимый… А какъ время летитъ у нихъ! Или ужь это домомъ такъ бываетъ, что и молчать-то у нихъ весело? Не запановать ли ужь и мн?"

Онъ бросилъ вожжи, и лошадь пошла сама по знакомой тропинк межь двухъ полосъ серебрившейся рки.

Дядя Владиміра Ивановича въ 1849 году вышелъ въ отставку майоромъ и поселился въ маленькомъ наслдственномъ хуторк, нераздльномъ съ братомъ; этотъ жилъ постоянно въ Москв, въ качеств вольнопрактикующаго медика. Одна изъ сосднихъ панночекъ не на шутку затронула военное сердце, старый воинъ былъ уже обрученъ, какъ вдругъ его невста простудилась на балу, заболла, захирла и умерла. Майоръ остался старымъ холостякомъ. Нажитая грусть съ природно-веселымъ нравомъ сдлали его душою окольнаго общества. Гд бы ни собрались помщики, чуялось, что чего-то нтъ, если старый майоръ не сидлъ въ углу, съ своимъ черешневымъ чубукомъ и пенковою трубочкой. За то если онъ сидлъ тамъ, все толпилось вокругъ него; старое и малое хохотало, а онъ, пуская мелкими кольцами дымъ, разсказывалъ имъ, какъ онъ выхватилъ разъ своего товарища изъ-подъ коней венгерскихъ гусаръ, взвалилъ на спину и бжалъ, бжалъ до самаго перевязочнаго пункта, задавая ему всю дорогу разные вопросы и удивляясь его молчаливости. Только тутъ открылась причина: у пріятеля была дырочка на груди противъ самаго сердца; докторъ не счелъ нужнымъ и пулю вынимать. Разсказывалъ майоръ, какъ и самъ онъ былъ равенъ въ такую часть тла, за которую, по собственному сознанію его, не подобало бы награждать знаками отличія.

— А нуте, майоръ, какъ вы въ Турка не попали?

Въ сотый разъ принимался майоръ за этотъ необыкновенный случай, и немногихъ анекдотовъ вполн хватало на увеселеніе неприхотливой компаніи. Такъ шли годы за годами, а старый майоръ, казалось, заколдовалъ себя отъ нападокъ времени. На стриженой голов его не убавилось ни одного изъ сдыхъ волосъ, на красивомъ лиц не прибавилось на одной морщины, и сизые усы оттняли ту же самую полугрустную улыбку, какъ вдругъ онъ получилъ письмо изъ Москвы. Племянникъ извщалъ, что отецъ его, а его, майора, братъ, волею Божьею скончался, а самъ онъ кончаетъ курсъ и думаетъ устраиваться въ Москв. Майоръ, прочитавъ письмо, задумался, выкурилъ три трубки залпомъ, и цлый день проходилъ будто самъ не свои. Потомъ съ военною аккуратностью сталъ отвчать на письмо.

"Конечно, писалъ майоръ, кандидату университета открыты вс пути въ мір и блескъ столицъ; но инаша сторонка не клиномъ сошлась. Найдутся добрые люди, помогутъ просвщенному человку устроить свою судьбу. Нашъ хуторокъ будетъ со временемъ твоею собственностью, и самъ я не прочь имть въ теб утшеніе на старости лтъ."