Читаем Манускрипт египетского мага (СИ) онлайн бесплатно

Балкон нависал вовсе не над Курой — дом лепился к скале там, где сливались два старых городских предместья — Сололаки и Майдан, европейская и азиатская части города. Дом с балконом был необычен. Он замыкал собой узкую крутую улицу, по обе стороны которой располагались двух- и трехэтажные доходные дома. Улица упиралась в скалу, а дом стоял поперек улицы, образуя каре с соседними домами. По другую сторону скалистой горы раскинулся в ущелье, прорезанном медленно текущей по каменистому ложу речкой, старый ботанический сад с буйной зеленью, водопадом и прохладой в томительную летнюю жару. Фасад дома выходил на мощенную булыжником мостовую. Время отполировали камни мостовой и по ночам в лунном свете мостовая казалась мокрой — это на камнях играли лунные блики.

Первый этаж был почти глухим. На нем не было окон, был только подъезд. Узкие и высокие окна второго этажа делали дом зрячим и живым. И даже нарядным, когда искусно изготовленные деревянные ставни-жалюзи на окнах, выкрашенные свежей белой краской, закрывались по ночам или во время дневной жары.

С улицы к подъезду вели несколько гранитных ступеней, выщербленных по краям, потемневших от времени и непогоды. Подъезд был истинным украшением дома. Дубовые двустворчатые двери с причудливой резьбой, чугунные литые узорчатые решетки, латунные петли, легким скрипом приветствовавшие посетителя и выложенное на мраморном полу «SALVE», все это со временем поблекло, потемнело, потускнело, перестало быть назойливо роскошным, но приобрело какие-то новые качества, как патина на старой бронзе говорит об ее истинной древности.

Главной достопримечательностью дома был балкон. Обычно балконы домов выходили во внутренний двор, но у этого дома не было двора, его задняя стена прилегала к скале и весь дом тянулся ввысь. Такие узкие дома можно увидеть где-нибудь в Европе, в Брюсселе или Амстердаме, но никак не в Тифлисе.

На третьем этаже дома и был этот замечательный балкон, висевший почти что над городом, весь ажурный от бесконечного деревянного кружевного плетения и в то же время прочный и массивный.

Скала возле дома была увита плющом и диким виноградом, листья которого пылали осенью багровым огнем. А вдоль балкона тянулся причудливый волосатый ствол глицинии, его серые ветви обнимали столбы балкона, вились вдоль и поперек него. Поздней весной и ранним летом тяжелые лиловые гроздья цветов глицинии превращали балкон в садовую беседку. Ночью неумолкающий звон цикад доносился сюда из пышных зарослей ботанического сада, раскинувшегося по другую сторону скалы.

Днем, как шум прибоя, слышался приглушенный городский гул и гортанные крики уличных продавцов.

Но по ночам казалось, что у подъезда плещутся волны, тихо причаливает к дому челн и звучат глухие голоса и тихая музыка. Говорили, что дом выстроил сумасшедший венецианский архитектор Джакомо. Венецианец тосковал по своей родине и выстроил дом таким, будто он стоял возле какого-нибудь венецианского канала. Он долго искал подходящее место для дома и наконец нашел такое, куда в ночной тиши доносились звуки с Куры. И тогда под мерный рокот речной волны, закрыв глаза, можно было представить себе гондолы, плывущие по Гранд Канале, гондольеров, отталкивающихся плоским веслом от берега и услышать тихую музыку прекрасного города.

Никто не помнил для кого где-то в первой трети XIX века строился этот дом. Кто-то говорил, что Джакомо выстроил его для себя, но потом не жил в нем, и дом многие годы стоял заброшенным. Другие вспоминали печального армянского нефтепромышленника, который будто-бы подарил его своей возлюбленной. Но что было на самом деле, не знал никто.

На третьем этаже, комнаты которого выходили на балкон, жила одинокая дама. Почти каждый день она выходила из подъезда, очень стройная, в жемчужно-сером платье с воротником из валансьенского драгоценного кружева с приколотой к нему античной камеей, под летним зонтиком, обтянутым голубым шелком, поверх которого лежали серебристо-серые кружева. Все знали, что даме должно быть много лет, но каждый раз удивлялись ее видимой молодости. Она осторожно шла по тротуару, выложенному широкими плитами, между которыми прорывалась трава, стараясь не переступать на мостовую и медленно переходила улицу короткими шажками, чтобы не поскользнуться на блестевших округлых булыжниках.

Тихим голосом дама, будто пришедшая из совсем других времен, здоровалась с обитателями улицы.

— Здравствуйте, Гарегин, — ласково говорила она холодному сапожнику, а иначе, по-тифлисски, «пиначи», сидящему в подворотне соседнего дома. И Гарегин, быстро отложив в сторону шило и дратву, вскакивал со своего низенького сапожницкого табурета, и кланялся ей как испанский гранд, прижимая руку к сердцу.

И потом долго смотрел вслед, от чего-то горестно вздыхая. Иногда она останавливалась и беседовала с Гарегином. Его жена с библейским именем Саломея, или просто Саломэ, как звали ее все близкие на кавказский лад, помогала даме по хозяйству, бегала по мелким поручениям и делала для нее покупки.

Потом она здоровалась с Анетой, зимой и летом закутанной во множество шалей, из-под которых торчал маленький сизый носик и два круглых карих глаза, торговавшей семечками возле ворот своего дома и так подряд со всеми, кого встречала каждый день на улице — с дворником, тихим и вежливым курдом Гасаном, ожесточенно орудовавшим целый день метлой, духанщиком Гиго, время от времени выползающим из глубины своего духана, расположенного в подвальчике, на свежий воздух, коротконогим и кривоногим, подпоясанным кожаным с серебряными насечками поясом, над которым висел круглый и подвижный живот, с хлопотливой торговкой фруктами Маро.

Даму звали Елизаветой Алексеевной или мадам Елизаветой. Ее немногочисленные приятельницы звали ее Элизой, кельнерша Гертруда из кафетерия «Берлин» на Головинском проспекте, которая раз в неделю приносила ей пакет с миндальными пирожными от хозяина заведения старого немца Карла, называла ее фрау Эльзой, а пан Руцкий, поляк из Кракова, давно перебравшийся в Тифлис, порывисто срывая с себя при встрече шляпу и низко наклоняясь к ее рукам, проникновенно говорил: «Целую ручки, ясновельможная пани Эльжбета».

В один прекрасный день, а день и воистину был прекрасным, потому что на дворе была поздняя весна и стояла чудесная теплая погода, еще не перешедшая в летнюю жару, на улицах уже появились обросшие щетиной традиционные тифлисские «цветочницы» — крестьяне из близлежащих сел с охапками садовой сирени и букетиками лесных фиалок и цикламенов, ближе к вечеру, поскрипывая, к дому подъехали две подводы, на которых привезли вещи нового жильца и трое мушей, надев куртаны, и взгромождая на себя гору из картонок, ящиков, тюков, чемоданов и сундуков, быстро перетащили все в дом.

И еще через несколько дней дорожный экипаж, скрипя рессорами, взбирался по мостовой к дому. Экипаж был сильно запылен и забрызган дорожной грязью. По его разбитому виду было видно, что путникам, приехавшим в нем, пришлось проделать долгий путь. Экипаж остановился возле подъезда и из него вышел молодой человек лет сорока, закутанный в дорожный плащ, ниспадавший мягкими складками. В руке он держал шляпу. Молодой человек остановился возле подъезда и стал разглядывать дом, запрокинув голову. Пока он созерцал этот немного странный дом, из экипажа вылез еще один мужчина, по всей видимости слуга, и стал с помощью кучера вынимать дорожные вещи и заносить их в дом. Звали молодого человека Николай Александрович де-Кефед-Ганзен, или просто Ник, как звали его домашние и близкие друзья, и в его подорожной было сказано, что приехал он из Петербурга временно служить в канцелярии тифлисского губернатора чиновником по особым поручениям. Кроме того, у него с собой были рекомендательные письма, из которых следовало, что Николай Александрович де-Кефед-Ганзен будет заниматься на Кавказе научными изысканиями в области этнографии.

Ник вошел в подъезд. Обширный вестибюль, выложенный мрамором, лестница с дубовыми перилами, которая вела на второй и третий этажи, стеклянный фонарь вместо потолка над лестницей, все было гармонично и говорило об изысканном вкусе строившем дом архитектора. Ник взбежал по лестнице к себе на второй этаж. И тут все удовлетворяло самый взыскательный вкус. Ник прошелся по комнатам — гостиная, столовая, кабинет, небольшая спальня. Коридор с комнатой для прислуги. В коридоре стенные шкафы для хранения самых разнообразных вещей — от зимней одежды до медных тазов для варки варенья. Ванная комната с прекрасной чугунной английской ванной. И самое главное, что было оговорено при переписке, когда Ник подбирал себе квартиру, вода. Ник наклонился к ванне и покрутил медный, начищенный до солнечного сияния, кран. Из него упругой струей полилась вода. Ник удовлетворенно хмыкнул и подставил руку под кран. Вода была холодная, даже слишком. Он наклонился, набрал воды в ладонь и отпил. Она была необычайно вкусная и такая холодная, что тотчас же заныли зубы.

Ник вернулся в комнаты. По всем комнатам были разбросаны вещи. Петрус, так звали слугу, который был на шесть лет старше Ника, разбирал коробки и пакеты. Приставленный к нему еще чуть ли не в младенческие времена, Петрус был в начале товарищем его детских игр, так что обоих связывали крепкие дружеские узы. Сейчас он возился с замысловатым замком самого большого, высотой в половину человеческого роста, окованного сундука. Огромный ключ из кованого железа никак не поворачивался в замочной скважине. Ник присел рядом с ним и в этот момент крышка сундука распахнулась с мелодичным звоном. В сундуке лежали любимые вещи, с которыми Ник не хотел расставаться во время своих длительных путешествий и жизни на случайных квартирах. Они несли в себе признаки домашнего тепла и уюта. Это был фламандский гобелен, на котором была изображена сценка сельской пирушки, и другой, с изображением пира Валтасара. Замысловатые бронзовые часы, мелодично отбивающие каждые четверть часа, белый с голубым голландский фарфоровый сервиз, несколько картин и скульптур. Все эти вещи были связаны с детством, домом и были дороги его сердцу.

Остаток дня Ник и Петрус провели в разборке вещей, раскладывании их по шкафам, развешивании картин, гобеленов и ковров. Меблировка комнат тоже была оговорена заранее — вся мебель была добротной и изящной, орехового дерева. К вечеру комнаты приобрели уже жилой вид и наскоро поужинав привезенной с собой провизией, Ник и Петрус отправились спать. С наслаждением растянувшись на тонких голландских полотнянных простынях, Ник заснул сном праведника.

Ранним утром его разбудили крики, доносившиеся с улицы. В этой симфонии выделились две основные партии — крики муэдзинов с минаретов двух мечетей, шиитской и суннитской, призывающие правоверных к утренней молитве и истошные вопли продавцов воды, «тулухчи», по утрам разносящих воду из Куры по домам. Водопровод в Тифлисе был редкостью и роскошью, и им могли наслаждаться только несколько домов в центре города, куда вода подавалась по гончарным трубам из той же Куры под действием водяного насоса. Но горожане к этому нововведению относились с поразительным недоверием — ссылаясь на местные медицинские авторитеты, они считали, что вода из водопровода плохая, невкусная, и вообще опасна для здоровья. Зато та вода, которую приносили «тулухчи» из Куры, набирая ее в свои меховые мешки неподалеку от армянского Ванкского собора, была выше всяких похвал — прохладная, вкусная и, главное, чистая, несмотря на то, что где-нибудь выше по течению могло купаться стадо буйволов. Зная из переписки с канцелярией губернатора об этих особенностях тифлисского водоснабжения, Ник и поручил подыскать себе квартиру с водопроводом. Но тот дом, который ему подыскали, был особенным. Архитектор Джакомо разыскал в скале над домом родник, устроил возле него небольшую пещерку с водосборником, откуда вода по гончарным трубам поступала в дом в любом количестве и была, поистине, неиссякаемой.

Наскоро позавтракав остатками вчерашнего ужина, который хранился в холодильнике — тоже изобретении Джакомо, — шкафе на кухне с двойными металлическими стенками, между которыми непрерывно текла холодная родниковая вода, Ник вышел на улицу и стал подниматься к Эриванской площади. Было еще пустынно, только дворники-курды мели улицы и обрызгивали их водой из громадных леек, да крестьяне погоняли осликов, тяжело груженых хурджинами, ковровыми переметными сумами, с глиняными банками мацони — необыкновенно вкусным и полезным кислым молоком, которое по утрам покупали почти в каждом доме.

По Эриванской площади, мимо караван-сарая, время от времени прогромыхивала конка. Воробьи, стайками слетая с лип, платанов и акаций, росших вдоль тротуаров, устраивали ожесточенные драки возле лошадиных яблок на пути конки. Кухарки с пустыми корзинками спешили к Солдатскому базару за провизией.

Ник прошел мимо Дворцового сада, откуда веяло утренней свежестью, прохладой влажного мха и ароматом фиалок и цикламенов, мимо дворца наместника, громады Военного собора, гимназии и завернул на Чавчавадзевскую улицу, где находилась канцелярия губернатора.

Там уже были извещены о его приезде. Секретарь провел Ника прямо в кабинет правителя канцелярии, высокого красивого мужчины с выразительными серыми глазами, безупречно одетого по последней европейской моде. Он, радушно улыбаясь, поднялся из-за обширного стола, заваленного папками с бумагами, вышел из-за него, пожал Нику руку и указал на большое кожаное кресло. Подождав, пока Ник сядет, он сел рядом с ним.

— Ну, как вы устроились, любезный Николай Александрович, все ли в порядке, довольны ли квартирой? — спросил он приятным низким голосом. Ник поклонился.

— Спасибо, Сергей Васильевич, все в отменном порядке, квартира удивляет своими удобствами.

Сергей Васильевич улыбнулся: