Читаем Мамка искать будет? онлайн бесплатно

Вчера весь день Наташка просила хлеба, одну только корочку. Брат Авдейко уговаривал потерпеть, не мучить мамку. Сегодня Наташка замолчала и только тусклыми глазами смотрела на мать.

— Голову больно, — жаловалась девочка.

Засни, Наташунька.

Ложилась девочка, ворочалась.

— Спи, спи…

Неохота.

И девочка вставала. Когда видела — кто-нибудь ел, — голодом загорались глаза, блестели, как острые тонкие гвоздики. Авдейко ходил, тянул руку. Дали много денег, целую кучу денег, а торговка на все эти деньги дала только несколько обрезков хлеба.

— Эти не ходят, бери назад… — вернула она часть бумажек.

Авдейко развёл руками, удивился он, что хлеб так дорог.

— Да-да… Деньги — все мелочь, рубли, пятерки, а фунт стоит 450 рублей.

И дала немного хлебных обрезков. Ели Наташка, Авдейко. Мать не ела. Гладила по волосам ребят, ласкала их.

— Ешьте, ешьте…

Поели — и не наелись. У Наташки только разболелся живот, а Авдейко жевал пустым голодным ртом и ворчал голодным щенком:

— Хочу, хочу…

Мать ушла доставать хлеба. Ребята сидели на Рязанском вокзале.

— Хлеба, корочку одну… — тянула Наташка.

— Пойдем просить, надоела. Клянчишь!

Ходили вдвоем по вокзалу и просили. Наташка из-за Авдейкиного плеча тянула ручонку и неслышно шептала:

— Подайте…

Возвращались на свое место. Матери не было. Не пришла она и поздней ночью, когда всех выгнали с вокзала на площадь, закрыли двери, но не потушили огней. Наташка и Авдейко жались снаружи к дверям, тянулись к пылающим электрическим лампам в вокзале. Не открывалась дверь.

— Пойдем, Наташка, попросимся ночевать.

Ночной мороз пробирал Авдейку в легком картузишке, холодными стрелками покалывал тело через ветошный пиджак. Снег лизал, голые ноги через дырья в разбитых валенках. Наташка куталась в одеяло. Большие мамкины башмаки на ногах замерзли и холодили льдом.

— Мамка придет…

— В вокзал и ее не пустят… завтра найдём мамку.

За голую холодную ручонку вел Авдейко сестренку. Трусцой бежала она, маленьким прыгающим шариком по рытвинам улицы. На темной бесфонарной Рязанской улице прохожие неожиданно появлялись, пугали…

— Дяденька, ночевать бы где? — спросил Авдейко.

— Не знаю я, вы чего — беспризорные?

— Вокзальные мы… Ночевать бы, ей холодно.

— Не знаю.

И прохожий скоро затушевался в темноте, так скоро, будто нарочно спешил…

Освещенные окна дома манили. Толкнулись ребята в ворота, калитка приоткрылась, загремела цепью и разбудила дворника.

— Чего здесь делаете, надоть вам что?

— Спать… Она замерзла.

— Не постоялый здесь, не ночуют.

— Холодно, дяденька!

Распахнул дворник тулуп, ворот откинул и глянул на ребят.

— Да какие маленькие, откуда вы?

— Вокзальные.

— Вот оно… Некуда у меня, — идите в Ермаковку.

— Не знаю, где.

— Назад иди. К вокзалу придешь, под мост налево, там спросишь — прохожие будут… Мать-то где?

— За хлебом ушла.

— И не пришла. Бросила, знать… Неподвижной каменной фигурой стоял дворник, а ребята уходили: две маленькие фигурки маячили в темной ночи. Маленькие черные тени.

— Эй, посторонись!

Извозчик промчался, снежная пыль брызнула от лошадиных копыт.

Часто и настойчиво гремел трамвайный звон с дребезгом.

— Это трамвай, Авдейко? Я ездила с мамой, поедем теперь. Тогда мы ехали далеко далеко, там лес и дома уже маленькие. Нас чаем напоили и накормили, а мне конфет на дорогу дали.

Авдейко помнил это: мамка ездила поступать на службу, не поступила, чаем только напоили.

Гремел трамвай, синие огни стругал с проводов. Загляделись на них ребята.

— Сгорит, пожар?

— Погорит, а не сгорит… Железо не горит.

— Хорошо, стой, погляжу я…

Засмотрелись на убегающий трамвай, как он в глубине Каланчевки сыпал световые брызги, загорался и потухал — не сгорал.

У инвалида, вокзального попрошайки, узнали, где Ермаковка. За длинной очередью оборванцев и нищих, темных и молчаливых людей, пришли к кассе.

— Деньги. По 20 копеек в день золотом… по курсу дня!

Задрожала рука Авдейки, протянутая в кассу.

— Деньги плати… не задерживай… — торопил кассир.

— Нету.

— Скорей там поворачивайся! — закричали задние.

— Не дают, деньги надо.

— Не дают?..

И непонимание отразилось в часто замигавших глазах Наташки.

Вышли в Орликов переулок. Танцевали тонкие острые плечики Наташки, и рука ее в руке Авдейки сжалась в ледяной кулачок.

— Может, мама пришла — сходим?.. — попросила она.

На озябших, несгибающихся ножонках добежали до Рязанского вокзала. Опять бессильные толкались в закрытую дверь. В вокзале немерцающие электрические огни… Не пустили. Парой прыгающих комочков спускались по Рязанской улице дальше, глубже, мимо темных неосвещенных домов, под свет единственного фонаря в Мало-Ольховском переулке.

— Авдейко! — дернулась Наташка, присела… — Ноженьки, не могу!..

Слезы мерзли на ресницах и белой оправой опушили глаза.

— Где мерзнет? Согрею…

— Руки, коленки… пальчики на ногах… уши, нос…

Авдейко взял Наташкины руки и согревал их теплом своего дыханья.

— Ноги сюда, в шапку…

Снял Авдейко свою шапку и одел ее на Наташкины ноги…

— Прижимайся ближе, теплей.

Сам Авдейко израсходовал теплоту и похолодел.

— Теплее теперь, хорошо… Пойдем! - позвала Наташка.

— Мерзну я, не могу — ноги не владеют…

— Я буду греть.

И Наташка дышала на руки Авдейки, на побелевший нос…

Тротуаром проходил человек, остановился над ребятами и постоял, как черный молчаливый вопрос… Ушел.

Грели друг друга Авдейко и Наташка, не согревались, больше холодели, не было тепла в маленьких голодных тельцах.

Пробовали пойти, доползли только до заборчика, в двух шагах, приткнулись к нему, прикурнули, четыре мерзлых кулачонка сжали вместе и грели несогревающим дыханьем.

Малый Ольховский — в провале домов лежал как изогнутый немой вопрос. Фонарь качался под ветром. Пусты тротуары.

— Мамка пришла, может, искать будет? — понял Авдейко Наташку по губам, не услышал беззвучного голоса замерзающей сестренки.

— Егорка ты это?

— Я, я, не узнаешь?

— Не узнаю, — ходуном в глазах. Свет уходит, рвет глаза… Карусель — кругом… пошел и зазрел под лестницу — вывели ладно… Своди меня…

Егорка повел Мигая в уборную. Мигай давно, с тех пор как на Украину эвакуировался и в одном вагоне с чувашскими детьми ехал, получил трахому. На Украине в хуторе жил, пыльная работа была — бороньба, молотьба, выела пыль глаза трахома веки вывернула, зрачок кровью налился.

За мигающие без останову глаза Мигаем прозвали… Из Сидорки Мигая сделали.

Уехал с Украины Мигай, как узнал, что урожай в Чувобласти.

Мамку надо было найти. Уехала она с Мигаевой старшей сестрой и грудным братишкой Еремкой от голоду в места хлебные и сытые. Сидорку в эшелон сдали на Украину вместе с Егоркой-Балалайкой.

В Москве проездом Мигай: на казанский поезд попасть надо, в Чувашию чтобы. Егорка с Украины провожает его. Дока парень, — недели не живет в Москве, а уж товарищи завелись.

— Ревет… темень облегает — густая…

— Не тронь ты глаза, — хуже руки грязные… Садись вот здесь…

— Мы на Казанском?

— Говорил я — на Казанском, забыл? Сегодня с Курского перешли.

— Отойдут вот глаза, поеду домой. Работника-мужика там надо, работа немалая, после голоду… Уезжали, — избу разбитым вороньим гнездом оставили, скотину, всю голод подобрал. Думали сарай перетряхивать и плуг купить. Во всей деревне плуги, а у нас да у Карпа сохи: не свой-чужой век живут… Не удалось… Еремка ходит и говорит, чай… два года — не понюшка табаку… Помочи мне глаза, рвет… ой… о… о!..

Егорка смочил слюной глаза Мигаю.

— Отошло?

— Лучше.

— Сиди, я пойду заработаю… Петь ведь не выйдешь?

— Не знаю, не под силу — свет гаснет… Недолго ты?

— Нет, нет, скоро!..

— Сработать бы, братва, где? — подошел Егорка к своим ребятам: курили они на Каланческой, у Рязанского вокзала.

— Сами думаем…

— Кого это привел ты?

— А… слепец мой… от чувашлят прилипла; глазная… жду, как ослепнет, поводырем буду… Певец он, песенки-украиночки поет, в хохлах научился.

— Лечить глаза умею, — мякиш горячий прикладывать, — вызвался один.

— Понес, — оглобли в бок, — это от ячменя, а тут — другое… Слепнет, — карусель, говорит, люди вверх ногами пошли, и черти летают хвостатые — в темном-то царстве видать ему…

— Забалалаил, Балалайка… черти… Сам ты, чорт на язык.

Егорку за язык — болтун и прозвали Балакой… Лучше всех и забавней придумывал он истории… Он пустил утку: народу, мол, много лишнего развелось и тиф решили напустить и барахло у беспризорных покупают: потому в нем вшей больше всего. Через вшу тиф идет, приспособился, не дурак, — ходкую штуку выбрал… На Брянском будто барахло покупают, и наперли тура ребята с барахлом. А оттуда всех перышком на улицу. Двигай, откуда пришел. Каждый день Балака утку пустит, сбаламутит всех, карманы худы и рот худой у него.

Мигай ждал Балалайку.

— Посветлело; спадет туман с глаз и поеду, как раз к сенокосу… Если мамки нет, не приехала, один возьмусь; к приезду чтобы, как до голоду. И улей пчелиный поставлю, клевер медовый в огороде посею, загон целый. Землю бы без меня, ту, что прирезали в дележ, суседи не запахали… Да совет, чай, не даст… Светло, светло, а людей не вижу… Где я?..

Зажгли электричество, и в глаза Мигая точно желтую бумагу вложили.

— Где я? — пошарил рукой, человека задел…

— Сиди, мальчик.

— Человек — рядом, а не вижу… а… а… туман-человек… темнеет… Егорку бы!.. слюной глаза тронуть… а… а… Егорку бы!.. темнеет…

— Не спишь? — пришел Егорка.

— Егорка, Егорка, темнеет… слюной!..

— Сичас, исцелять будем… раз, два, прозрел?

— Не вижу, потухло все. Электричество горит?

— Горит… не берет… еще раз-два… теперь видишь?

— Люди… Где ты, Егорка? Где? За спиней у меня?..

— Перед самой физиономией…

— Потухло… ушел свет, Егорка, руку!.. — потянулся ослепший Мигай и крепко схватил Егорку за рваную рубаху…

— Не упасть бы — глубина бездонная…

— Плох я чудотворец.

— Ушел свет, нет ничего, нету… — и ослепшие глаза заплакали, — Нету… падаю. — Рукой с расщепленными, ищущими пальцами бродил кругом. — Где я, где? Егорка, где ты, чего стало?..

— Ничего. Свет погас у тебя. Ослеп ты…

Нашел холодную стену Мигай.

— Есть, есть, стена — не упаду…

— Не упадешь — пол крепок.

Радовался Мигай стене. Руки дрожали, хватались за камень и скользили.

— Не упаду, есть, есть… Мы на Казанском?

— На Казанском.

Умерли глаза у Мигая, но поворачиваться не перестали: бегали, как красные желваки. Шумно было, звонки и выкрики: «Поезд на Рязань», «в Арзамас!» Холодно от каменной стены, и есть хочется. Голод остался, а свет ушел. Не стало людей. Дня и ночи не стало, и вывески «Остерегайтесь воров» нет… И плаката «Помоги беспризорному ребенку» не видно.

— Я петь пойду. Веди, Егорка.

— Идем, поводырь — я… Граждане, товарищи, дорогу слепому певцу!

Пробирались среди вокзальной сутолоки. — Мы где?.. На площади?

— У багажной хранилки.

— А будто далеко-далеко зашли в темный бор… Теперь?

— У двери… К ступеням подходим, — осторожно, гляди!..

— Гляди?! Я… Гляди?..

— Эх, балалайка я пустая… Гляди… Забыл, что слепого веду, а поводырь! Здесь трамвай… вот стань, та-ак… пой.

Пел Мигай.

— Граждане, товарищи, слепому, несчастному, откликнитесь!.. — выкликивал Егорка и обходил с фуражкой.

— Балалайка, ослеп он? — подошли вокзальные ребята.

— Вполне. С поводырем…

— Как?

— Его спроси…

— А, ну, пусти одного…

Балалайка выдернул руку.

— Падаю, стена здесь… Расшибусь я… Егорка!..

— Здесь. Чего пугаешься?!

— Верно, не видит…

— Смотри вот… — Балалайка отвел Мигая к мусорному ящику. — Здесь остановка, пой!..

— «Засвистали казачонки в поход с полуночи».

— Ха, ха, ну, что?

— Балалайка, будет тебе. Не пой ты, — он тебя к мусорному ящику привел, смеется…

Посадил Балалайка Мигая к заборчику у Рязанского, сам за хлебом ушел. Принес.

— Еще я схожу по делу, не ходи ты, — под трамвай попадешь…

Сидел Мигай, — кругом ночь. Половиной живет Мигай. Прежде дома были, трамваи, часы на Рязанском, на Николаевском и на Ярославском, на всех трех, теперь одни звонки да шум остались, Будто люди, дома, лошади бегут, торопятся в испуге и вот-вот задавят слепого Мигая, а он не знает, не видит, куда спрятаться.

Балалайка с ребятами дрова крадет с путей. Забыл Мигая… Ночью стоял, как кино на крыше американскую жизнь показывало… Когда вспомнил Мигая и вернулся, на том же месте нашел его…

— Некогда было, — дела; у одной девчонки багаж украли, вот все и бегал, искал, нашёл-таки, — пустил утку Балалайка.

— Поедем домой, Егорка?

— У меня нет дому, бездомный я.

— Ко мне.

— Поедем.

— Скоро?.. К сенокосу бы!

— К сенокосу!.. Без глаз немного накосишь.

— Сегодня, сейчас, поедем?

— Поезда в Чувляндию ушли все, завтра дожидайся.

Обвел Мигай глазами, часов не нашел.

Балалайка думал: «Меня калачом из Москвы не выманишь… в Чувляндию — редьку есть, а один ты не уедешь. Пожалуй, совсем не попадешь домой. Все равно ослеп — не видит: провезу на трамвае и скажу приехали в Чувляндию… На любую утку пойдет!»

Заснули Мигай и Балалайка в вокзале.

— Теперь нас не выгонят. Ты — слепой, я — поводырь твой. Куда инвалидов? Никакой дезинфекцией не выживешь…

В 12 часов, когда плескали вокзал какой-то отравой, чтобы микробов убить, Егорка объяснился с уборщицей, и их оставили.

Проснулся Мигай и спрашивал — день или ночь? Подумал Балалайка, сказал: «Ночь, до свету далеко», — хотя и день начинался. — «Успокою, чтобы домой не просился».

Когда совершенно посветлело, Балалайка пустил утку…

— А знаешь что, Мигай, солнце не всходит, по часам обед, а солнце не может выкатиться, и ночь глухая… Говорят, целую неделю дня не будет: машина какая-то чортова испортилась, и перемешалось все…

— Ночь все?.! А люди как же — спят?

— При электричестве делают, а поезда не ходят… — «Слепой поверит, у него все ночь, на солнышко только не надо выводить, догадается». — Убегал Балалайка, при «электричестве» дрова тянул, американскую жизнь смотрел и газетчиков задирал.

— Неохота с ним вожжаться, надоел, — приспособлю одного зарабатывать…

Поставил Балалайка Мигая у стены — близ выхода.

— Пой, здесь народ все время идет.

Слышал и сам Мигай по шагам, что без останову идут.

Пел Мигай. Деньги кидали в опрокинутую шапку.

— Нельзя здесь петь. Иди на площадь!

— Слепой я…

— Все равно нельзя.

Догадался Мигай, что это милиционер и спросил:

— Теперь чего, ночь?

— День.

— Кончилась ночь?

— Кончилась…

— Домой надо, привыкну один ходить. — деревня маленькая, улица одна… Домой надо…

Народ шел, а Мигай тянул руку и просил.

— Слепому помогите… товарищи!.. граждане!..

— Просишь? — вернулся Балалайка.

— Петь не велят. Теперь день ведь, Егорка? Ночь кончилась?

— День… Недавно начался, направили машину…

Домой поедем?

— Чего ты? — переспросил Балалайка, а сам думал: «как быть?»

— Домой бы, там я один ходить буду…

— Поедем… — «Свожу за город, до Косино хоть… Скажу, что после голода в деревне никого нет… и привезу в Москву…»

Без билетов сели в поезд.

— Билеты! — крикнул кондуктор.

— Инвалиды мы.

— Слепой?

— А я — поводырь, — поспешно сказал Балалайка за себя.

— Куда едете?

— На родину… В Чувляндию!..

Темнота и однообразный рокот колес во много раз удлиняли время для Мигая, а Балалайка шептал…

— Солнце закатается… Ночь… Скоро утро и — приедем!..

Высадились в Косино, и Балалайка повел Мигая дорогой к селу, потом свернул межой в поле.

— Деревни, брат, нет! Пустое место…

— Нет?! Где же?

— Да, нету. Гарь одна; пожар, видно, залазал. Видать — старая гарь: знать, в голод это, без народу…

— Мамка… где? Еремка… не увижу… — заплакали слепые глаза.