Читаем Мамины субботы онлайн бесплатно

Дети реб Борехла и Блюмеле живут в Аргентине. Их фотографии висят на стене полукругом. А под ними висит портрет Хафец-Хаима [1], как звезда под полумесяцем. Праведник из Радуни [2]— маленький еврейчик в высокой зимней шапке и с большими глазами, полными печали и доброты. Когда старики смотрят на фотографии своих сыновей и их взгляд падает на праведника из Радуни, Блюмеле поправляет платок на голове, чтобы из-под него не выбивались волосы, а реб Борехлу кажется, что он слышит, как вздыхает Хафец-Хаим:

«Эх, дети, дети, не сегодня-завтра придет Мессия, а вы еще не готовы».

У реб Борехла подрагивает пепельно-серая борода, он смотрит на фотографии своих сыновей и шепчет:

— Кто знает, хранят ли они там еврейство, кто знает, соблюдают ли они там субботу?

Всю свою жизнь реб Борехл был прихожанином рабочей молельни, где молились набожные ремесленники. Когда он состарился и его начали содержать дети, он перестал работать. Раз в год он снова становится ремесленником — на следующий день после Судного дня, когда он помогает строить сукку [3]. Правда, сам он не приколачивает доски и не укладывает хвойные ветки на крышу. Но он подает железные заржавленные скобы, которые от года к году хранит в жестяном ящике. Когда соседи подсчитывают, сколько стоила сукка и сколько должен внести каждый из соседей, они забывают о доле реб Борехла. Это обижает его, и он напоминает:

— А мои скобы?

Соседи смеются и желают ему дожить до будущего года, чтобы он снова подал им свои заржавленные скобы.

Недавно, перед самым Пейсахом, реб Борехл был очень болен. Его иссохшее тело так и пылало от жара, соседи думали, что Блюмеле вот-вот останется вдовой. Алтерка-гусятник, человек простой, насмехался над соседями:

— Придется вам в этом году скреплять сукку слюнями, разве что реб Борехл оставит вам в наследство свои ржавые железки.

Бог сотворил чудо, и реб Борехл встал с кровати. Ему бы радоваться, а он огорчается. Он считает, что соседи смотрят на него как на дурную диковинку.

Реб Борехл ходит по неровным камням маленькими шажками, его руки свисают, как цепи стенных часов в его комнате. Скоро кончится время их завода, и тогда гирька остановится. Навстречу ему идет Алтерка-гусятник, который только что пропустил стаканчик и пребывает в хорошем настроении:

— Ну, реб Борехл, отвязались от ангела смерти? Вы так еще год протянете, а то и целых два.

Реб Борехл опускает голову, словно услышав упрек, и оправдывается:

— Лейб-шинкарь еще старше, чем я, намного старше.

— Тоже мне пример! — смеется Алтерка. — Лейб-шинкарь выдувает каждый день по полкварты водки, а когда подливают нефти, лампа горит. Вы произносите благословение после уборной и омываете пальцы так, словно доили козу. Вот я вас спрашиваю: сколько вы будете обманывать ангела смерти?

Реб Борехл уходит обеспокоенный. Что ему обижаться на гусятника, который действует ему на нервы, если даже в рабочей молельне ему больше не оказывают чести вести по праздникам общественную молитву. Старый ребе, реб Гиршеле, пусть земля ему будет пухом, не допустил бы, чтобы прихожанина рабочей молельни лишили этой чести только потому, что у него слабый голос. Он, Борехл, никогда не забывал про взносы постоянного прихожанина и следил, чтобы его дети не бунтовали против властей. В прежние годы, когда все мальчишки бегали по улицам с криками «Долой Николая!», он отправлял своих сыновей в синагогу. Каждое утро на рассвете, когда сон еще склеивал их глаза, он тащил их на молитву, придерживая по дороге, чтобы эти проказники не убежали. После молитвы он доставал из кармана печенье и совал им в рот, а потом усаживал их за стол послушать урок ребе по книге «Хаей Адам» [4]. Теперь дети разъехались, старые обыватели поумирали, а у него отобрали честь вести по праздникам общественную молитву, потому что у него слабый голос.

Погруженный в эти печальные мысли, старичок проходит дворик и медленно поворачивает к воротам.

По одну сторону ворот сидит его жена Блюмеле, а по другую — моя мама. Обе расставили вокруг корзинки с овощами и фруктами и ссорятся из-за покупательницы. Люди удивляются: эти две женщины — компаньонки, так какая разница, у кого из них берут товар? Выясняется, что разница все-таки есть. Ни одна не хочет потерять своих хозяек, ведь в добрый час компаньонство снова может быть разорвано, как это случается по два раза на неделе, а значит, нельзя допустить, чтобы клиентки привыкли к компаньонше. Да и вообще, помимо всех расчетов, не хочется стоять без дела, засунув руки в карманы фартука, когда рядом с тобой народ. Вот они и препираются, поминая старые прегрешения друг друга, пока, наконец, не берутся за семью.

— Что вы так надрываетесь, — говорит моя мама. — Ведь ваши дети, слава Богу, посылают вам деньги на жизнь.

Когда Блюмеле слышит, что поминают ее детей, ее глаз с бельмом загорается, она соскакивает со своей скамейки и подбегает к моей маме:

— Что вы меня моими детьми попрекаете? Пусть ваш кадиш [5]идет работать, тогда вам не потребуется уводить у меня клиентов. Ваш Хаимка будет таким же раввином, как я раввинша!

— Соли вам в глаза и перцу вам в нос! — Мама тоже соскакивает со скамейки, и ее продолговатые миндалевидные глаза зеленеют от гнева. — Нет, это ж надо какое нахальство! Вы еще цепляете моего Хаимку, тьфу, тьфу, тьфу, — трижды сплевывает она от сглаза.

Тут маленькими шажками подходит реб Борехл. Увидев своего старичка, Блюмеле бежит ему навстречу:

— Не знаю, Борех, что от меня хочет Веля. Мы компаньонки, один карман, но, когда я зарабатываю, она выходит из себя.

С тех пор как старичок оправился от болезни, он боится проклятия и не хочет вмешиваться в спор. Он смотрит в корзинки своей жены на подгнившие яблоки, на связки прошлогоднего лука, на проросшую картошку, на капусту, морковь и украшение корзин — аристократическую, свежую, красную редиску. В корзинах моей матери ассортимент тот же. Реб Борехл берется за свою жидкую пепельно-серую бороду, как будто она — ростки на картофелинах. При этом он думает, что незачем завидовать растениям. У них нет души. После долгого раздумья он наконец произносит:

— Провидение дает каждому то, что ему причитается, и сколько ему причитается. Что же вы ссоритесь? Пусть одна продает фрукты, а другая овощи.

У него уже нет зубов, и едва можно разобрать, что он говорит. Он шлепает губами. Это значит, что он зол. Он строго говорит своей жене:

— Не цепляйся к Веле, она вдова, а ее сын сирота.

— «Не цепляйся к мальчику, он сирота», — передразнивает его Блюмеле. — Всегда ты поддерживаешь моих врагов. Сын Велы уже не ребенок, он сильнее нас с тобой вместе взятых. И он будет таким же раввином, как я раввинша.

— Будет ли мой Хаимка раввином, я не знаю, но без шапки он не ходит, — говорит моя мама.

Видит Блюмеле, что компаньонша уже попрекает ее тем, что на присланных фотографиях ее сыновья стоят без шапок, а невестки ходят без париков. Тогда бельмастый глаз Блюмеле становится еще краснее, и она громко смеется.

— Реб Насмешник просил вам привет передать. Все знают, что ваш наследничек притащил пустые ящики и наполнил их землей из сада. Вы сами дали ему денег на покупку разных семян, чтобы он посеял их в этих ящиках. Ваш сын, этот, с позволения сказать, раввин, возится в огороде со своими цветочками как настоящий иноверец.

— Что ж мне было делать, если он терзал меня до тех пор, пока я не дала ему денег на семена? — оправдывается мама, растерянная и смущенная. — Не вижу тут такого уж большого греха. Наш двор — это деревянная коробка. Единственная зелень в нем — мох на крышах. Вот Хаимка и посадил растения в паре ящиков. Вам самим, кажется, нравятся эти цветы.

— Вас послушать, так получается, что я сплетница, но кто знает, тот знает, что ваш садовник поливает цветочки в субботу. Спросите моего Бореха, если мне не верите.

— Правда, правда, — кивает головой реб Борехл. — Я сам видел. Поливать растения в субботу запрещено Торой. Это настоящее нарушение святости субботы.

Мама замолкает в растерянности. Этого она не ожидала. Она больше не отвечает ни слова, оставляет без присмотра свой прилавок и идет искать меня, чтобы излить на меня горечь своего сердца.

Ерунда, говорит она себе. Эта Блюмеле — просто разбойница. Однажды она не постеснялась мне рассказать, что, когда ее старший сын поленился встать на утреннюю молитву, она положила ему на голову подушку и реб Борехл порол его, пока парень не потерял сознание. А у меня вот только один мальчик, и она хочет, чтобы я его замучила. На согнувшееся дерево прыгают все козы. У нее есть муж, он за нее заступается. А кто заступится за меня, ответь, сын мой единственный, нарушающий святость субботы ради цветочков?

Тем временем я стою возле моих ящиков и поливаю растения. Вокруг стоят соседи по двору и шутят.

— Мы еще доживем до того, что нам будет от него радость, — говорит Алтерка-гусятник. — Он будет стоять на улице и продавать всяким мадамам букеты из своего собственного огорода, как банщик-иноверец на Синагогальном дворе продает около бани свежие веники.

— Что вы к нему прицепились? — деланно вступается за меня другой сосед. — Он хочет, чтобы его матери не надо было обращаться к садовнику. Он будет поставлять ей зелень и овощи из своих собственных ящиков.

Я не отвечаю и продолжаю прилежно и упорно работать. Мне очень важно, чтобы мой посев был удачным. Только один человек не смеется надо мной, наш дворник Снежко, пьяница-иноверец. Когда он пьян, он кричит: «Лучше быть парубком на селе, чем старостой у евреев». А когда он трезв, он учит меня, как обращаться с растениями:

— Дурень! Ты посадил слишком много семян в один ящик. Это тебе не мамашины корзинки, где сливы и капуста гниют вместе. Если солнце припекает, молодую поросль надо прикрыть. Прикрывай получше. Это тебе не жидовская ермолка, которая торчит на самой макушке.

— Вот ненормальный мальчишка! В него вселился злой дух, — решают соседи и расходятся. Снежко тоже уходит. Появляется мама, она стоит надо мной и, загибая пальцы, перечисляет мои грехи:

— Злодей, ты только посмотри, сколько я из-за тебя терплю! Когда ты был маленьким, ты воевал с уличными мальчишками. Отцы пострадавших мальчишек вбегали ко мне в дом с криком: «Я вашему байстрюку ноги-руки переломаю!», и мне приходилось закрывать лицо фартуком от стыда. Потом в тебя вселилось это помешательство — выкармливать птиц, как делают босоногие парни-иноверцы, которые носят голубей за пазухой. Потом ты где-то нашел большого кудлатого черного пса и дни напролет с ним возился. Теперь вот ты стал крестьянином с огородом. И словно этого мало, ты еще и поливаешь свои цветочки по субботам? Эх ты, мой богобоязненный мудрец!

День и ночь я стоял и охранял мой огород, чтобы его не растащили мальчишки и не перевернули извозчики, въезжая во двор на широких телегах. Но я не уберег своего огорода.

Однажды утром я увидел, что земля из ящиков высыпана, а растения растоптаны. Дворник Снежко, учивший меня, как обращаться с цветами, пришел поздно ночью вдребезги пьяный и все разгромил. Соседи больше не шутили надо мной, как прежде; они жалели, что двор опять голый, без всякой зелени. Алтерка-гусятник проклинал дворника:

— Этот антисемит не может вынести, чтобы у еврейских детей было хоть немного травы! Чтоб у него самого трава на голове выросла!

Мама не знала, огорчаться ей или радоваться:

— Может, теперь он вернется в синагогу изучать Тору?

Ссора между компаньоншами продолжается целую неделю. Когда к маме подходит покупательница, та беседует с ней скупо и обиженно, словно говоря: иди к Блюмеле. Блюмеле, в свою очередь, принимает клиентку еще холоднее, так что она вконец раздражается и уходит. Пусть эта торговка так же не испытывает недостатка в звонкой монете, как нет недостатка в продавщицах подгнивших яблок!

В пятницу к вечеру компаньонши уносят свои корзинки домой. При этом у каждой в душе остается заноза на всю субботу: ведь после авдолы [6]надо произвести расчет, а как это сделать, если не разговариваешь с компаньоншей? В субботу, во время предвечерней молитвы, обе соседки усаживаются на пороге своих квартирок с религиозными книгами на простом, разговорном еврейском. Они читают вслух громко, с напевом, чтобы не оглохнуть от пьяных криков, доносящихся из квартирки дворника. Дворник Снежко зазвал к себе своих деревенских родственников, и у него уже идет гульба в честь воскресенья.

Мы живем в задней комнатке кузницы. В нашей комнатке нет окна, и всю неделю, даже днем, в ней горит коптящая нефтяная лампа. По субботам, когда ремесленники не работают, мы сидим в передней комнате, в мастерской. Я сижу опечаленный, думаю о моем погибшем огороде, а мама на пороге читает книгу «Лев тов» [7]:

— По обычаю вечернюю молитву на исходе субботы читают поздно, потому что после субботы грешники не возвращаются в ад, пока земная община не закончит молиться. В пятницу же вечером, когда земная община произносит благословления наступающей субботе, является ангел преисподней и взывает: «Грешники, выходите из ада!» Во время празднования субботы народом Израиля грешники выходят из пламени и погружаются в воды реки, чтобы остудиться. Отсюда обычай, согласно которому тот, у кого умерли отец и мать, не должен в субботу пить воду между предвечерней и вечерней молитвами, потому что в это самое время его родители заходят в нее остудиться.

— Слышишь, Хаимка? — Мама поворачивает голову в сторону нашей комнаты и говорит тихо, чтобы Блюмеле не услышала: — Слышишь, что тут написано? А ты, горе мне, поливал в субботу свои цветочки.

Мама вздыхает и продолжает читать:

— В субботу вечером поют песнь «Элияу-пророк» по двум причинам. Во-первых, Мессия и Элияу-пророк не придут в субботу, поэтому, когда суббота заканчивается, мы поем песнопение «Элияу-пророк», чтобы он пришел и принес нам весть об Избавлении. Вторая причина состоит в том, что на исходе субботы Элияу-пророк сидит со множеством тысяч ангелов и записывает всех, кто хранил святость субботы, и также всех, кто, Боже упаси, осквернял ее… Слышишь, Хаимка?

Блюмеле сидит на своих ступеньках с книгой «Менойрас а-маойр» [8]. Очки в медной оправе, подвязанные веревочками, постоянно падают у нее с кончика носа. Ее маленькая высохшая головка тонет в больших желтых страницах, разделенных посередине черной полосой. Сверху идет текст на священном языке, а снизу — перевод на простой еврейский.