Читаем Маленькое сердце (СИ) онлайн бесплатно

   Летом 1989 года мне довелось побывать в городке Дрогобыч, на западе Украины. Собственно, со своей мочекаменной болезнью я планировал поехать в Трускавец, но меня отговорили. Лечебная вода там уже не та, да и разбавлять ее стали. В Дрогобыче совсем другое дело: на окраине городка родник, та же "Нафтуся", но природная, живая, бьет из-под земли. Кто знает - едет только сюда. Эффект потрясающий: гонит песок, дробит камни. Снять комнату здесь совсем не трудно: жилплощади пустует много, а доход с желающих поправить здоровье немалый, если учесть, что постояльцев бывает в месяц по нескольку человек. Поэтому жители с охотой пускают квартирантов.

   Хотя был будний день и далеко не вечер, мне сразу же повезло: в третьем дворе за изгородью, что тянулась вглубь поселка прямо напротив автобусной остановки, я увидел женщину, склонившуюся над грядками. Но, прежде чем обратиться к ней с вопросом, я бросил взгляд на дом. Ничего, добротный, недавно выбелен; три окна, терраса, мансарда. По высоте судить - похоже, есть и второй этаж, который сдается постояльцам. Я пригляделся внимательнее: так и есть, наверху в стене два окна. К дому ведет дорожка из белого кирпича, слева - сарай, летняя кухня; справа - яблони, груши, остальная земля под грядками с овощами.

   Услышав мой вопрос, женщина с трудом выпрямилась и, держа в руке пучок сорняков, повернулась ко мне. Потом, опустив голову, неторопливо шагнула с грядок и так, глядя в землю, медленно подошла. Метрах в двух от калитки она остановилась и подняла на меня тяжелый, усталый взгляд.

   Я увидел ее грустные глаза и едва не отшатнулся, настолько они поразили меня. Они излучали не печаль; в них читалось огромное, всепоглощающее горе, постигшее ее когда-то, скорее всего, очень давно. Серые, в темных кругах, глаза эти смотрели без интереса, без жажды жизни, как-то уныло. Сама она была уже старой, на вид лет восемьдесят. Седые волосы, потухший взгляд, бескровные губы, лицо бороздили морщины, вероятно, не один раз орошаемые слезами. Одета она в шерстяную рыжую полинялую кофту, поверх нее - передник. Юбка длинная, старая, пепельного цвета, из-под нее виднеются серые сапожки. Голова повязана бледно-зеленым платком с редкими выцветшими узорами.

   Подумав, что этой женщине, видимо, совсем не до меня, я хотел было уже извиниться и уйти, как вдруг она сказала печальным голосом, улыбнувшись одними уголками губ:

   - Наверное, лечиться приехали? - и, увидев мой кивок, прибавила: - Поди, издалека...

   - Из Москвы.

   - Да, там тоже болеют, - негромко проговорила она, несколько раз кивнув. Помолчав, тяжело вздохнула: - Вот ведь напасть на людей, и за что им такое...

   - Что поделать, так уж выходит, - грустно констатировал я в ответ. - Многих донимают болезни: кого печень, кого желудок... я вот с почками.

   - Да, да, знакомо, - снова закивала женщина. - Один вы, похоже? - без любопытства оглядела она меня, остановив взгляд на чемодане.

   - Один, мать...

   Едва я это произнес, она вздрогнула, меж бровей ее тотчас обозначилась глубокая складка, а уголки губ скорбно поползли вниз. Но глаза она не опустила, всё так же глядя на меня, и я увидел в них крик души - израненной, искалеченной, - который, казалось, вот-вот сорвется с ее губ, огласив окрестности... Но не сорвался, хотя губы и приоткрылись слегка. Вместо этого она, протянув руку, открыла калитку, при этом чуть отойдя в сторону.

   - Проходите тогда, есть у меня комнатка для вас. Как раз для одного. Светлая, теплая. Вам понравится. Да и родник рядом.

   Пропустив меня и закрыв калитку, женщина развернулась и медленной старческой поступью направилась к дому. Я последовал за ней.

   Мы вошли. Внутри было чисто и уютно. В прихожей стоял маленький столик, на нем свежие цветы в вазе; слева - дверь, давно не крашеная, похоже, в спальню. Так оно и оказалось. Еще левее тянулись кверху ступени, должно быть, на второй этаж или чердак.

   Хозяйка открыла дверь, но другую, ту, что справа. Я увидел маленькую, сильно вытянутую комнатку с довольно широким окном, столом, стулом и кроватью напротив этого окна. Поверх кровати - ромб зеленого одеяла, обрамленный густой строчкой пододеяльника; на стене - тканый ковер с оленухой и маленьким олененком.

   Только я подумал, что неплохо бы поселиться тут, потому что о лучшем и мечтать не приходится, как хозяйка произнесла с легким смущением:

   - Ну, вот... и ваша комната. Как вам?..

   - Здорово! - заулыбался я. - Мне нравится. То, что надо.

   - Вот и хорошо, - обрадовалась она. - А сейчас пойдемте в зал; вы там посидите немного, а я здесь пока приберу... простыню вам свежую, наволочку.

   Мы вошли в ее комнату, - большую, светлую, - и она на время оставила меня.

   Я бросил взгляд по сторонам. Все чисто, скромно, уютно, все дышит теплотой и умиротворением. Три окна в этой комнате, стол, стулья, телевизор на тумбочке под ажурной вышивкой, сервант, комод, тюлевые занавески, горшки с фиалками, геранью и столетником. Всё это я оглядел, сидя на диване. Потом взгляд уперся в Красный угол с иконой Христа и лампадкой перед ней, скользнул по карнизам, обоям и, наконец, остановился на фотографиях, развешанных на стене. Их было немного, и мне, честно говоря, не было никакого дела до родственников хозяйки на этих пожелтевших от времени фотокарточках, но какая-то неодолимая сила магнетизма подняла меня с дивана и заставила подойти ближе, чтобы рассмотреть их.

   Женщины и мужчины, молодые и пожилые, - никого из них я не знал, и они вовсе не представляли для меня интереса, разве что возбуждали любопытство люди в военной форме образца Первой Мировой войны. И женщины с прическами и одетые по моде тридцатых и сороковых годов. Я хотел было уже отойти от этого своеобразного "иконостаса", как вдруг мое внимание привлекла одна фотография. На ней - мужчина и мальчик, оба во весь рост. Ребенку лет, наверное, десять, не больше. Он тесно прижимается к мужчине, крепко обхватив его за руку и склонив к ней голову. Оба улыбаются. Взор мальчика выражает безмерную радость. Он, кажется, очень доволен, что снимается рядом со своим отцом. В том, что это именно так, я перестал сомневаться, когда увидел рядом еще два снимка. И снова отец с сыном вместе. Правда, на одном из них малыш пониже ростом, вероятно, ему здесь всего лет шесть. А на другом он и вовсе маленький, годика три. И такая же счастливая улыбка у него на губах, такое же безграничное обожание человека, которого он то обнимает за шею, то сидит у него на коленях. И отец... Боже, каким счастьем искрятся его глаза, какая беспредельная любовь сквозит в его жестах, когда он обнимает то одной рукой, то двумя своего маленького сына!

   Я залюбовался этими фотографиями и теперь уже не мог отойти от стены, будто прикованный к ней взглядами этих двух людей. Но что особенно меня удивило и тотчас заставило подумать о войне, так это первая карточка. На ней отец был снят в военной форме: с погонами, орденами и красной звездой на шапке. Но и сын, - кто бы мог подумать! - вот этот мальчуган, красивый, уже с волевым лицом, тоже в военной форме. На нем шапка со звездочкой, ватник не по размеру и, кажется, валенки.

   Долго я стоял и думал, что бы это могло значить и кто такие эти двое, как вдруг меня осенило: партизаны! Ну конечно же, разве непонятно? Отец и сын, оба в партизанском отряде. Да, но... ведь мальчик совсем маленький. Что он там делает, на суровых тропах войны, как он вообще туда попал? Зачем отец взял его с собой, разве детям место среди солдат - с винтовкой на плече, с гранатой за кушаком? Да, именно так, я разглядел за поясом у мальчика рукоять гранаты, а за его спиной дуло ружья, которое поначалу принял за обычную ветку, поскольку снимок сделан был в лесу. Ну, а граната, конечно же, для виду. Тяжелая, противотанковая, ребенку она не под силу.

   Я смотрел на этих двух людей и чувствовал, как меня точно парализовало. Я уже не мог отойти от этой стены и во все глаза глядел на мужчину с ребенком, гадая, кто они и как очутились в партизанском отряде.

   И вдруг мне показалось, что я не один в комнате. Кто-то наблюдает за мной - невидимый, безмолвный, пытаясь взглядом проникнуть в мою душу, понять, какое впечатление произвела на меня фотография, от которой я не мог отвести глаз.

   Я повернул голову... и обомлел. Женщина стояла в дверях и молча смотрела на меня. Я хотел что-то сказать, спросить у нее, быть может, даже извиниться за такую бесцеремонность, но слова не шли с языка. Я стоял и тупо глядел на нее, чувствуя себя вором, которого застали на месте преступления. Смутившись и переступив с ноги на ногу, я вновь направился к дивану, но тут хозяйка сказала:

   - Комната готова, вы можете располагаться.

   И, опустив голову и посторонившись, пропустила меня.

   Потянулась череда однообразных дней. Они потекли в строго установленном мною самим распорядке; его, в общем-то, придерживались и другие. Один из нас (постояльцев) каждое утро отправлялся к источнику за целебной водой. Выходили затемно, набирали трехлитровую банку и приносили домой. Это для остальных квартирантов, которые пили воду за час или за полчаса перед едой. Потом завтрак, прогулка, обед, снова прогулка, ужин и вечером - либо за стол в домино, либо к телевизору, который хозяйка охотно предоставляла в наше распоряжение. Разумеется, весь день при этом - до еды и после - мы пили воду из источника, кому и сколько назначил врач. Свою дозу каждый знал сам.

   И вот однажды...

   Пообедав в столовой, я немного погулял по городку, любуясь его небольшими, красивыми крашеными домами с садами, палисадниками и огородами, побродил вдоль речки, вышел к пруду и направился к дому знакомой уже дорогой. Хотелось почитать - либо в комнате, либо попросту сидя на скамейке у крыльца.

   Миновав ступеньки, я сразу повернул вправо к своим "апартаментам" и уже собрался войти, как вдруг боковым зрением уловил, что кто-то стоит в зале и сквозь раскрытые двери, похоже, смотрит в мою сторону. Я повернул голову и, вздрогнув, застыл на месте. Рука так и осталась протянутой к дверной ручке, словно обратилась в камень.

   У стены, той самой, где совсем недавно я разглядывал старые карточки, замерла эта женщина, - безмолвная, в скорбной позе Богородицы, - печально глядя на фотографию отца с сыном. Руки ее были скрещены на животе, в них она комкала сдернутый с головы платок. Мне показалось, я вижу статую, столь она напоминала ее - недвижимую, немую, без малейшей искры жизни, которая выдавала бы, что передо мной живой человек. Она стояла ко мне боком, и ее лицо в профиль, - застывшее, окаменелое, строго очерченное на фоне окна, - казалось, было схоже с ликом усопшего.

   Словно околдованный, не в силах отвести от нее взгляда, я не мог двинуться с места. В этом доме витала какая-то тайна, я чувствовал это, я понял это еще тогда, когда эта женщина увидела меня у стены точно так же, как сейчас увидел ее я сам. Теперь мы оба стали причастны к этой тайне, но с той разницей, что я лишь коснулся ее, а у этой женщины она таилась в глубине ее загадочной, непознанной никем души. Для нее ее прошлое было свято, это все, что у нее осталось, а потому оно не предназначалось для чужих ушей.

   Я не имел права посягать на эту тайну, ибо мы были совершенно чужими людьми. Поэтому, как бы ни хотелось мне вызвать хозяйку на разговор, имея в виду эту фотографию на стене, я не стал этого делать. Я только ждал, когда истечет минута магнетизма, который держал мой взгляд на фигуре этой женщины.

   Но то, что произошло в следующее мгновение, вновь заставило меня вздрогнуть и остаться на месте, хотя минута гипноза давно прошла. Женщина вдруг повернула голову и остановила на мне свой задумчивый, потухший взгляд. И снова я оказался в положении вора, забравшегося в чужой дом и встретившегося лицом к лицу с хозяйкой. Уже второй раз! Я готов был провалиться на месте от стыда. Опустив голову, я подумал, что не каждому смертному доведется, как мне сейчас, увидеть такую леденящую душу картину: статуя поворачивается и смотрит прямо на вас, в ваши глаза! Мне вспомнился дон Жуан у Пушкина. Что если эта женщина в следующий миг протянет ко мне руку?.. Ей богу, наверное, я закричу от ужаса!

   Едва мне пришло это в голову и я поднял глаза, чтобы убедиться в бесплодности моей фантазии, как кровь похолодела у меня в жилах и налились свинцом ноги. Не меняя выражения лица и взгляда, женщина протянула ко мне свою белую руку, ту, в которой не было платка... Я не знал, что и подумать, мысли вихрем носились в мозгу. Протянуть ей свою руку? Отдать себя в ее власть? Но что как рука эта - сестры командора?!..

   И тотчас я услышал голос этой женщины, который меня успокоил. Нет, все же передо мной стоял живой человек: я увидел легкую, виноватую улыбку у нее на губах.

   - Не бойтесь. Подойдите сюда, - тихо произнесла она, сделав жест рукой и немедля опустив ее.

   Я не мог не откликнуться на ее зов. Чувствуя себя в ее власти, я безропотно подошел. Она перевела взгляд на фотографию, заставив и меня сделать то же.

   С полминуты длилось тягостное молчание. Со стены на меня с любопытством, улыбаясь, глядели двое: мужчина и мальчик. И еще эта женщина. Я уловил ее взгляд, обращенный на меня, но не смел встретиться с ней глазами.

   - Знаете ли вы, что значит любить? - внезапно послышался ее сдавленный голос. Не дожидаясь ответа и вновь устремив взор на фото, она продолжала: - Я хочу спросить, знакомы ли вы с любовью, какую могут испытывать друг к другу отец с сыном?

   Так вот оно в чем дело! Значит, я был прав тогда, когда впервые увидел эту фотографию. Теперь осталось узнать, кем приходится хозяйка этим двоим. Сейчас она раскроет мне эту тайну, я знал об этом, но уже догадывался, кто были этот мужчина и этот мальчик.

   Не глядя на меня, она молча ждала ответа. И я сказал:

   - Знаком. А любить... по-видимому, это нечто такое, что не укладывается в рамки обыденности и не доступно иным людям в силу известных причин.

   Не меняя направления взгляда, она дрогнувшим голосом, растягивая слова, ответила мне:

   - Если и есть на свете самая возвышенная любовь, то она здесь. Она смотрит на вас с этой карточки.

   - Кто же они, Анна Федоровна?.. - осторожно спросил я.

   И услышал голос раненого сердца, которое, как ни противься, будет кровоточить до последнего своего удара:

   - Мой муж и наш сын...

   Дальше она говорить не смогла, хотя и хотела, как мне показалось. Я бросил на нее быстрый взгляд и увидел, как скривились ее губы, задрожал подбородок, а из глаз одна за другой покатились, скупые поначалу, слезы. Она уронила лицо в платок и застыла так, на мгновение вновь схожая с прежней статуей. Потом судорожно всхлипнула и затряслась, рыдая, но нисколько не стесняясь этого и не обращая на меня внимания.