Читаем Маленький Глинка онлайн бесплатно

Иллюстрации Е.С. Кочетковой

Москва

Издательский Дом Мещерякова

2018

УДК 821.161.1-93

ББК 84(2Рос=Рус)6

А52

Алтаев, Ал.

А52 Маленький Глинка / Ал. Алтаев, Арт. Феличе ; илл. Е.С. Кочетковой. — Москва : Издательский Дом Мещерякова, 2018. — 64 с. : ил. — (Детство знаменитых людей).

ISBN 978-5-00108-220-0

Весенним утром в Новоспасском доме Ивана Николаевича Глинки рождается мальчик. В окружении неусыпной бабушкиной заботы маленький Миша подрастает, уплетая гостинцы да расхаживая в стёганой шубке зимой и летом.

Однажды на семейном ужине Миша берёт в руки флейту у крепостных музыкантов, следом — скрипку. С этой поры все мысли мальчика и перед сном, и на уроках рисования — о волшебной музыке.

Спустя годы имя этого скромного мальчика будет известно всему миру.

Елена Кочеткова проиллюстрировала эпизоды из детства Михаила Глинки.

УДК 821.161.1-93

ББК 84(2Рос=Рус)6

© Ал. Алтаев, Арт. Феличе, текст, 2018

ISBN 978-5-00108-220-0

© Е.С. Кочеткова, иллюстрации, 2018

Мы любим бумажные книги

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2018

Ночь близилась к концу. В зале большого Новоспасского дома, в Смоленской губернии, на жёстком кресле красного дерева уже много часов сидел неподвижно Иван Николаевич Глинка и поминутно нетерпеливо взглядывал на часы в длинном футляре. Сквозь спущенные кисейные занавеси виднелось бледное весеннее небо с потухающими звёздами.

Близилось утро 20 мая; время было горячее для сельского хозяина — «навозы», а тут приходилось не спать всю ночь.

Вот с шипеньем медленно бьют часы; кричит петух; хрустит песок под ногами садовника в саду... Вдруг Иван Николаевич испуганно вскакивает и бежит к матери.

Фёкла Александровна, в чепце и утреннем стёганом капоте, говорит нараспев, ласково, и лицо у неё торжественно-радостное:

— Ступай, Ванюшка, к Женечке... Поздравляю тебя: Господь, по милосердию Своему, тебе сынка послал.

Иван Николаевич чувствует, как к груди его приливает сладкая нежность; на цыпочках, осторожно входит он в комнату жены. У неё лицо юное, особенно в кружевах ночного чепчика, среди белых подушек. Фёкла Александровна берёт с постели какой-то комочек в пелёнках и протягивает сыну.

— На, любуйся, весь в тебя.

Иван Николаевич смотрит на красненькое созданьице, надрывающееся от крика, конфузливо улыбается и не знает, что сказать.

— Ну, поглядел и будет! Ступай себе, Ванюшка, да дверьми не хлопай: простудишь дитя.

Заботливость Фёклы Александровны к внуку в минуту его рождения определила всё её дальнейшее к нему отношение.

— Молода ты ещё, — говорила она в тот же день невестке, — где тебе с детьми возиться? Миша, — она уже решила, что мальчика назовут Михаилом, — к тому же и здоровья некрепкого.

— Как некрепкого, маменька, почему некрепкого?

— Субтильный он; сама будешь плакать, как не убережёшь.

— Да я, маменька...

— О Ване не хлопочи: мужчины не большие охотники до детского крика, да Ваня и не выходил ещё до сей поры из моей воли. Ступай, Карповна, снеси пелёнки; колыбель малютки у меня уж, почитай, с месяц. Да хорошо ль у меня стоплены печи?

— Хорошо, матушка барыня, я сама глядела... — отвечала наперсница барыни, пожилая горничная Татьяна Карповна.

И Фёкла Александровна унесла ребёнка к себе в верхний этаж.

Евгения Андреевна с грустью посмотрела вслед уходящей свекрови, но ослушаться не смела, как никто в доме не смел ослушаться Фёклы Александровны, начиная с её мужа, доброго и расслабленного старичка, Николая Алексеевича.

Комната с низкими потолками в верхнем этаже должна была отныне служить спальней маленькому Мише. В ней душно и темно от спущенных штор, «чтоб у дитяти глазки не болели», и очень жарко: несмотря на летнюю пору, громадная изразцовая печь жарко натоплена.

Приводят к Мише и здоровую краснощёкую бабу — кормилицу.

— Осторожнее бери, дитя ведь барское! — шепчет Карповна.

— Не оброни! — коротко окликает кормилицу барыня.

У бедной бабы холодеет сердце. И сколько раз потом она слышит эти крики.

Миша растёт в бабушкином парнике, как пареная репка, рыхлая и слабая.

— Простудился, Карповна, Михаил Иванович — глазки покраснели. Говорила я — нельзя было окно открывать...

— Да я, матушка-барыня...

— Всю жизнь я — барыня, а ты всю жизнь — холопка, а потому сама должна слушаться и за другими строго блюсти; Михайло Иваныч здоровья нежного, субтильного, долго ли до греха?

И поднимается крик:

— Дунька! Что смотришь? Ты окно открывала?

А у бедной подняньки Дуни подгибаются ноги от одного зычного голоса Фёклы Александровны.

— Разрази меня бог...

— Врёшь! Свежим воздухом пахнет!

После долгих расспросов оказывается, что в комнату заходила молодая барыня. Фёкла Александровна идёт вниз и налетает на невестку, занятую вышиванием, как буря:

— Ты что это, бесстыдница, уморить сына хочешь? Одного на тот свет отправила недосмотром...

Она говорила о первом своём внуке Алёше, золотушном, болезненном ребёнке, не прожившем и года.

— Что я сделала, маменька?

— А кто окно раскрывал?

— Да ведь, маменька, на дворе — жара, а у вас — баня...

— У тебя язык что бритва! Для тебя — баня, а для ребёнка — в самый раз. У меня своих порядков заводить не думай.

Она уходила с мыслью о том, что все в доме вышли из-под её власти, кроме мужа, безответного старика, довольствовавшегося только длинным чубуком да игрой в штосс с сыном во время досуга. Через полтора года после рождения Миши он тихо скончался, заснув с вечера и не проснувшись поутру.

На следующий год после появления на свет Миши у Фёклы Александровны родилась внучка Поленька. Бабушка не волновалась и не радовалась.

— Эту ты можешь оставить и у себя, — сказала старуха невестке, — походи за нею, как я за Мишей.

Миша стал ходить; стёганые одеяльца сменились стёгаными пуховыми шубками.

— Нынче ночью ветер так и гудел в трубе, — говорила бабушка. — Наденьте Михаилу Ивановичу шубку на пуху, ту, что потолще, или лучше — кунью.

И на Мишу надевают тёплую шубку, и в ней он ходит по комнате, хотя ему невыносимо жарко от натопленной печки.

Смотрит Миша в окно и мечтательно спрашивает:

— Няня, что такое снег?

Он снега не знает; его водят гулять только в самые жаркие дни летом.

— Снег — бяшка, — отвечает няня Карповна, — как тронешь его, так и простудишься, зачихаешь, захре-плешь...

А сама с ужасом шепчет:

— Ахти мне, бедной! Ты почто это, светик, к окошечку грудкой припал? Ишь, и ручки застыли!

И уводит она Мишу от окна.

Приходит бабушка и уже волнуется:

— Что это, Карповна, с Михаилом Ивановичем? Кушает мало... Чего хочешь, деточка?

— Не знаю... — тянет Миша.

— Сливочек не хочешь ли с сахарком, густых, от Бурёшки? Крендельков сдобных, булочек слоёных? Пирожков с вареньем? Живо всё тащи, Авдотья!

Ребёнок кушает-кушает, а потом снова погружается в обычную ленивую дремоту: слушает, как трещит сверчок за печкой, как где-то внизу смеётся его поднянька, весёлая Дуня, слушает, как где-то неподалёку лепечет сестрёнка Поленька, и ловит во всём мелодию: и в лепете Поленьки, и в смехе Дуни, и в стрекотанье сверчка.

Порою он вяло спросит:

— Бабушка, почему не принесёшь ко мне поиграть сестричку?

Карповна угодливо забегает вперёд:

— И, голубчик наш! Нешто вам с нами плохо? Дуня, беги, скажи сказку!

Дуня бежит на зов. Она хорошо запомнила, как ей раз досталось, когда она принесла снизу маленькую Поленьку к Мише; как тогда сердилась, кричала и топала ногами старая барыня. Верно, ей не хотелось, чтобы Миша кого-нибудь любил, кроме неё.

Дуня садится на пол, у ног Миши, и начинает одну из сказок, сказывать которые она была такая мастерица:

«Жил мужик да жила баба, пришла ей умереть пора — унесла смерть бабу со двора. Остался мужик сиротой, хозяин небольшой... остались пустые закрома, а вместо сундуков — пустая сума...»

И засыпает Миша под сказку.

Тяжело спится в жарко натопленной комнате, в пуховых перинах да ещё с полным желудком. Проснётся мальчик, заскрипит его кроватка, а с широкой кровати бабушки уже поднимается её голова в белом чепце:

— Карповна! Дунька! Спите, негодные! Как смеете вы спать, когда дитя не спит? Что ты, Мишенька? Уж не болен ли, спаси господи?

— Не знаю, бабушка...

— Видно, проголодался, голубчик... Неси, Карповна, скорее чай.

И в полутьме комнаты, озарённой лампадой, хлопочут, мечутся сонные фигуры нянек; из маленькой печурки вытаскивается чайник, ещё сохранивший тепло,

наливается из него чай в большую золочёную чашку с медальоном, накладывается туда много сахару, подливается много сливок, и всё это несётся в кроватку к Мише. Карповна поит его чаем, а Дуня угощает опять разными сдобными печеньями. Миша послушно ест вкусные сдобные булочки.

И всё-таки ему не спится, теперь тем более. Бабушка в отчаянии.

— Сглазил кто-нибудь, — шепчет ей на ухо Карповна. — Завтра спрыснуть бы с уголька.

— Ступай, Дунька, — говорит бабушка, — спой Михаилу Ивановичу песенку: авось убаюкаешь...

И как в былое старое время, когда он был ещё маленьким и его качали в колыбели, Дуня поёт ему, подавляя зевоту:

А я котику-коту За работу заплачу,

Шубку новую куплю И сапожки подарю...

— Меховые? — шепчет Миша, которому бабушка велит носить меховые сапожки.

— Меховые, барчук.

У кота-воркота Была мачеха лиха...

— Слава те Христос, спит! — шепчет старая барыня.

А Дуня, качаясь, с закрытыми глазами, сонным голосом продолжает:

Она била кота,

Приговаривала...

— Ступай спать, дура! — трясёт её за плечо Карповна.

Так и растёт пареная репка — Миша: среди сказок няни Авдотьи да среди сладких булочек няни Карповны и скучных разговоров взрослых, растёт мечтательный, неподвижный, болезненный, между женщинами, боясь до смерти мужчин, из которых знает одного отца, а дедушку совсем не помнит.

Впрочем, знал Миша ещё священника Новоспасской церкви, отца Иоанна, добродушного старичка, приходившего частенько к бабушке побеседовать на душеспасительные темы.

Когда приходил отец Иоанн, у всех женщин наверху делались умилённые лица; бабушка угощала его разными вкусными вещами: грибочками солёными и маринованными, икоркой, пряничками, смоквами, а так как он часто навещал бабушку во время болезни, угощение ставили на стол в её спальне.

Бывало, лежит бабушка на своей широкой постели, а отец Иоанн толкует ей про житьё святых да про свои путешествия ко святым местам.

— Глядите, батюшка, как младенец вас слушает... — умиляется бабушка.

Отец Иоанн видит, что Миша гладит своей ручонкой переплёт «Жития святых», принесённого священником. Он открыл крышку и смотрит на чёрненькие буквы. Какие смешные!

— Много ль годочков дитяти? Что-то позабыл, Фёкла Александровна.

— Четыре годочка минет в канун Константина и Елены, — отвечала бабушка. — А умён не по летам, тих тоже: всё молчит, глядит да думает. Мухи не обидит, моё сокровище; а посмотрите, кажись, и грамоту понимает?

— Учиться хочешь? — спрашивает священник.

— Хочу, — медленно тянет Миша.

И священник показывает ему буквы. Мальчик запоминает чёрные значки и после нескольких посещений отца Иоанна, показывая пальцем на оставленную книгу, выводит слова:

— Не-ка-я де-ви-ца...

Все озадачены. Бабушка всплёскивает руками:

— Карповна, слышишь?

— Слышу, матушка-барыня, слышу...

— Господи, до чего ребёнок-то разумен — ровно ангел! — вскрикивает Дуня и на ухо Карповне шепчет:

— Правда, сказывают, такие дети не живучи? У Бога, вишь ты, они надобны?

— Молчи, барыня услышит...

Миша скоро выучивается читать довольно сносно и, водя пальчиком по строкам «Жития святых», читает певучим голосом и о святой Екатерине, царской дочери, что приняла мучения, и о святом учителе преподобном Феодосии Печерском. Его слушают только женщины; сердца их наполняются восторгом; Мишу хвалят наперебой.

Так идут дни за днями, и уже наступила пятая весна жизни мальчика.

Но заботы окружающих и любовь не делали крепче, здоровее ребёнка; лицо его было бледно и одутловато; желудок варил плохо; на лице часто появлялись лишаи и золотушная сыпь.

Порой наверх заходил отец Миши, но редко.

Иван Николаевич, капитан в отставке, безвыездно жил в деревне и с утра до ночи был завален делами сельского хозяйства; ему некогда было возиться с детьми. В минуты свиданий с мальчиком он говорил матери:

— Дозвольте мне доложить вам, маменька: может, Миша мог бы ходить с Поленькой хоть часок в саду в песке играть? У него бы и щёки румянее стали. Поленька...

— Ну и води на здоровье свою Поленьку! У Поленьки твоей здоровья хоть отбавляй, а Мишенька — телосложения нежного. Давеча его вывели в сад — и день-то был тёплый, а как подул ветерок, глазки от ветра у него покраснели, а наутро на личике — круги, сыпь...

И она показывала на злополучные «круги» — лишаи на лице Миши.

И росла, и вяла в тепле злополучная пареная репка.

Ранним утром Миша лежал ничком и рисовал мелом на полу Новоспасскую церковь. Совсем было бы похоже, да пятилетний мальчик забыл, с какой стороны у церкви большое дерево, и это беспокоило его. Рисует, пыхтит и опять стирает.

— Бабушка, с какой стороны дерево у нашей церкви?

— А рисуй себе с обеих, дружочек, пусть оба для церкви Господней послужат...

Миша рисует с обеих сторон по дереву, как велит бабушка, а Дуня, проходя мимо, задевает рисунок юбкой и стирает его. Миша горько плачет.

— Что наделала, глупая! Теперь не унять! — говорит Карповна.

А бабушка уж тут как тут. Мальчик прячет в её юбках заплаканное личико.

— Обидели тебя? У, эта дура Дунька, обидела! Да не плачь, дорогой, лучше одевайся: сейчас настоящую церковь увидишь. Вот дитя: и читает, и рисует только одно божественное! А тебя, Дунька, я в другой раз хорошенько поучу...

А Миша, слыша окрик бабушки, бросается к ней с воплем:

— Бабушка... миленькая... не надо... не учи Дуню!

— Ах, глупенький! Тебе из-за хамки и голову трудить не след...

— Нет, бабушка, не учи...

Но Миша уже расстроен. Он плачет горько, жалобно, и бабушка не знает, как его унять.

— Дуняша, — говорит она вдруг мягко, — принеси ты Михаилу Ивановичу зайчика: на кухне, сказывали, поварята вчера поймали.

Дуняша стрелой мчится и приносит маленького серенького зверька:

— На, ягодка наливная, забавляйся!

Обида забыта.

— Бабушка, смотри, как он поводит ушками! А какой хвостик!

— Куцый хвостик. Одевайся, голубчик.

И Мишу одевают. Слёзы высыхают на его глазах моментально от одной мысли, что он услышит свой любимый колокольный звон, услышит стройное пение, увидит блеск позолоты на иконостасе, увидит толпу.

И вот первый удар колокола долго гудит бархатным звуком...

Мише нравится мигание свечек в высоких подсвечниках, и знакомый голос священника, и вздохи, и коленопреклонение, и запах ладана, смешанный с запахом воска, и вкус мягкой просвирки, что выносят бабушке на оловянном блюде после обедни, и его праздничный костюмчик, в котором он ходит только в церковь.

Миша молится, читает заученные молитвы и считает Боженьку добрым, таким, как всё, что его окружает.

Но он уже устал от толпы; в душе — другое: хочется посидеть тихо, послушать и помечтать.