Читаем Мальчишки онлайн бесплатно
Луга от деревни тянутся нескончаемо. Когда набегает упругий ветер, кажется, что они растекаются зелеными волнами. Жарко шуршат кузнечики, будто кто-то невидимый жует тонкую прозрачную бумагу. Захватывает дух, колотится сердце, хочется кричать, мчаться, раздирая об острую траву ноги, чувствуя, как солнце скачет по лицу и крепко пахнет сухим деревом.
В низкой роще садятся на прохладную землю и отдыхают. Лизка разглядывает пальцы на руке, поет как-то непонятно, растягивая губы, — песня без слов.
— Айдате ночью в луга. Мне мать сказывала, там по ночам ктой-то ходит, черный, лохматый и все-то птицей кричит, зазывает. Страху-то. — Ванька свертывает губы трубочкой и издает пронзительный свист.
— Брось врать. Зубы выпадут, — тянет Сонька.
— У тебя у самой выпадут. Я говорю, ходит и орет то волком, то птицей. Ох, и страху. Я слыхал… Айдате ночью… — Он вдруг заливается мелким смехом и крутит головой. — Где вам… Страху ужасть натерпитесь.
— Зубы выпадут… У Петьки пастуха все до одного повыпадали.
А Лизка и не слушает вовсе, поет, положив голову на руки, и глядит непонятно куда. Где-то далеко охает паровоз, и роща вздрагивает.
— Мой папаня поехал. Наверняка привезет мне гостинцев. Он у меня и в Ливерпул ездил, столько навез. Стола не хватило.
— Куда? — чуть ли не визжит Сонька.
— В Ливерпул… Страна такая. Негры по улицам ходют…
— Вань, а, Вань?
— Чего?
— Зубы выпадут…
Лизка закрывает глаза, слушает, как Ванька сердито сопит и врет так складно и хорошо, а кругом солнца много и птицы звенят, словно монеты клюют.
Лизка вспоминает.
Света в избе не было, только луна синей длинной струей падала в окна, проливалась на постель, и Лизке хотелось пощупать рукой синий дым. Тянулась она горячими пальцами, гладила, и чудилось ей, что уходит она по этой синей тропе через окно, и платье у нее до полу, и в волосах голубая лента. Потом вдруг тропа раскололась и рассыпалась искрами. Черная лохматая тень пошла прямо на Лизку. Она закричала, но себя не услышала. Кто-то большой был в комнате, его качало, бросало от стенки к стенке, и он, цепляясь громадными руками за стулья, падал, шумно дышал и орал нехорошим страшным голосом: «По сте-пии… По стее-пии».
— Мама, — всхлипнула Лизка от жути и накрыла голову одеялом.
Потом стало тихо. Мать сказала:
— Житья нету из-за тебя… Храпишь, ирод. Надрызгался, спасу нет. Тьфу!
Лизка видела, как мать перекрестилась в угол и, вздохнув, улеглась рядом с тем, большим и черным, — рядом с отцом.
А утром, когда Лизка проснулась, мать долго вглядывалась в нее, для чего-то поворачивала лицо к свету, опять крестилась в угол, закусив платок, плакала.
Лизка вырвалась и, весело загребая ногами пыль, побежала к озеру.
На шатком мостике, где завсегда стирали белье и чистили кастрюли, сидел Ванька, опустив ноги в воду, и ловил рыбу.
— Не тарахти… — зашептал он, — чего с самого ранья воду мутить. Ступай отседова…
Лизка разделась и зашлепала по зеленой воде, смеясь от холода, от солнца, окатила Ваньку с ладони и поплыла.
Любила Лизка это тихое озеро, с темным дном, где, будто русалочьи волосы, вились водоросли, любила заплывать далеко к желтым кувшинкам, вылезать на другой, луговой берег и лежать в траве, следя за рассыпающимися облаками.
Когда Лизка приплыла назад, Ванька перематывал удочки и грозился:
— Выдеру крапивой, то-то будешь мешать. У Архиповны крапива, как соль, волдырястая… Вот поревешь.
Но Лизка знала напрасные Ванькины угрозы. Она вскарабкалась на тополь, что стоял у самого озера, уронив к воде тугие ветви, словно разглядывая свое могучее отражение, словно гладил его листьями и всегда удивлялся себе. Лизка села на сук и показала Ваньке язык.
— Прыгай. Чего не прыгаешь?
Ванька боялся тополя. Как-то он тоже забрался наверх, глянул вниз и обмер — Петька на траве валяется, ухватив руками живот, и хохочет:
— Штаны-то… штаны-то лопнули. Ой, Вань, где ты их порвал? Все наружу.
А у Ваньки руки тряслись, в глазах черно было. Так и спустился назад, поддерживая трусы, красный и злой…
— Прыгай! — снова кричит он Лизке. — Чего, страшно? Ага…
Лизка смеется, раскачивается на суку и нарочно медлит.
— Вань, а помнишь трусы… Ой! — И точно сорвавшись, летит в воду, а вынырнув, рассыпается смехом и Ванька, в который уже раз перематывает удочки и ковыряет ботинком землю.
Но когда она встала перед ним, маленькая, с острыми плечиками, еще отдуваясь от воды, Ванька вскрикнул и проговорил почти шепотом:
— Косая… Чтой-то, а? Ты куда глядишь?.. Косая! — И убежал, волоча за собой удочки.
Лизка долго сидела у озера, думая — что такое с Ванькой, потом вдруг увидала себя в воде, зажала руками лицо, снова глянула, широко, просяще и, вскочив, помчалась к дому, на ходу натягивая платьице и всхлипывая:
— Косая… Косая…
Озеро стояло за ее спиной тихое, круглое, покачивая желтые кувшинки.
С тех пор Лизка не купалась в этом озере, ей казалось, что в нем навсегда осталось чужое отражение ее лица с того солнечного утра…
На деревне прозвали ее Косюкой.
В роще тихо. Светлое небо накрывает луга голубой, чистой крышей. Лизка слушает, как Ванька врет — голос у него вкрадчивый, тоненький и глаза не косые, а правильные, и у Соньки глаза тоже красивые.
Лизка вздыхает, поет, едва шевеля губами, поет грустно — и песня без слов.
— Я с маманей в воскресный день в церкву ходил. Старух там — ужасть сколько. Попа видел… черный, с бородой. Такие книжки золотые по стенкам стоят. Страсть, как интересно. Свечки горят тоже золотые и всем леденцы дает поп. А мне так полную ладонь насыпал. Хороший поп. «Ты, говорит, заходь, Ванька, ко мне сюда, свечки зажигать будешь». Сам поп говорит… А я не пойду, дураки туда ходют.
— Скажу матери, что ты так. — У Соньки глаза большие, испуганные. — Скажу…
— Попробуй. Я попу на тебя нажалуюсь. Во будет… Спужалась? — Ванька заливается смехом, и щеки его довольно краснеют.
— Зубы выпадут, — уже просто, чтобы что-то сказать, вставляет Сонька.
Над рощей заплескался белый лоскут облака, лениво понесся в сторону, и опять над головой чистая голубая крыша.
Лизка поднимается с травы, оправляет платье.
— Пошли, выкупаемся. На Большое.
— Не, на Очки. На Большом, сказывают, крокодилы есть.
— Трусишь? Устал, поди, врать-то?
— Не устал. Чего мне уставать. Я целый день могу, без передыху. Люблю врать. А вам чего, не все равно, что ли?
Снова по лугам, наматывая траву на босые ноги, идут втроем. Ванька забегает вперед, из-под его ног стреляют птицы и черными комочками неподалеку опять падают в траву.
Очки — длинное, всегда голубоватое озеро — блестит на солнце двумя гладкими пятачками, соединенными тонкой полоской воды.
Как-то из города приехал рыбак в ученой шляпе, с непонятной удочкой в полоску и с колесиком, на котором была намотана толстая леска. Ванька помнит, как называлась эта странная удочка: «спиннинг».
Рыбак пощурился на озеро, вытер платком лицо и сказал:
— Да разве это очки? Замечательно… Прямо пенсне.
— Дядь, а что такое песне?
И рыбак показал Ваньке очки, которые цепко держались на носу. Ванька на следующий день ходил важно по деревне и говорил Соньке:
— Ко мне приезжал профессор. Рыбу удили. Песне у него на носу и под мышкой спиннинг. И Очки — озеро-то… называл чудно — песне.
— Чего, чего?
— Пе-сне.
— Учено, — тянула, не то смеясь, не то вникая в городское слово, Сонька.
— А то как же? — соглашался Ванька и старался шагать по-профессорски, делая шаг длинным и медленным…
Сидят на песке, вытянув ноги. Жарко. Лизка уплыла далеко, перевернулась на спину и отдыхает на воде, и в душе у нее так же прозрачно и чисто, как в небе.
Вскипают луга сочной травой, звонкой птицей, стелются — не охватишь глазом. Но если пойти за Большое озеро и продраться сквозь высохший кустарник, задохнешься от простора — выкатится навстречу Волга, тяжелыми волнами шурша по горячему песку.
Частенько Лизка, тайком от Ваньки и Соньки, выходила к Волге. Слушала, как хлопают плицами пароходы, махала им вслед, и сама была готова полететь по воде — так чисто и хорошо становилось Лизке.
Однажды переплыла Волгу, испугалась уже на другом берегу, сидела, пригнув голову к коленям, на мелкой гальке, потом как перышко соскользнула в набежавшую волну. Отдышалась на песке, и по лугам к дому…
Накупавшись, усталые, собирая щавель, бредут тихо. Солнце отяжелело и опускается в рощу.
— Завтра рыбу пойду удить, — говорит Ванька. Врать ему надоело. — Встанет солнце и пойду. Рыбы хочу жареной.
Деревня издали кажется игрушечной. Но чем ближе — видно, как поблескивают стекла и взвивается душная пыль на дороге от машин. Собаки, обленившись на солнце, не лают, а лишь изредка метут хвостами.
На повороте расходятся. Ванька — налево, Сонька — направо, Лизка — прямо. В узкой улочке зелено от травы. Лизка перешагивает порог. В доме вкусно пахнет хлебом и щами.
— Косюка? Ты? — спрашивает отец из комнаты.
— Я, — тихо отвечает Лизка, и опять это горькое слово, хотя уже и привычное, — «косюка», где-то глубоко-глубоко, в самое сердце, кольнет острой иглой.
Желтеют луга. Крепким сеном пахнет в деревне. Незаметно подкравшись, ударят свежие осенние дожди. В такую пору дышится полной грудью и охватывает непонятное чувство беспредельности, чистоты и светлости.
Вечерами выструганный остро месяц качается празднично над черными крышами, да влажно стоят, не мигая, звезды. Где-то на краю деревни вздохнет гармонь, и потечет песня, легкая, невесомая, как слетающий сухой лист.
Но вот уже глуше и ленивей кричат петухи. И дожди злее разбивают землю. А где-то снизу земля уже коченеет, и лужи по утрам покрываются хрустким ледком.
И вдруг повалит разом снег, неверный, мокрый — растает, но уже зима, уже дымят трубы, и весело трещат в печи поленья.
В метель деревня точно спит, захлопнувшись плотно ставнями, — лишь изредка тявкнет собака напрасно на ветер, и кружит-кружит белой нежитью снег.
Лизка ждет весну, ходит в соседнюю деревню в школу, приминая большими валенками снег. Случается, идут они вместе с Ванькой, тогда веселее хрустит снег под ногами и короче путь.
Сонька на зиму уезжает в город к тетке Анисье, приезжает только по воскресным дням, рассказывает о своей школе, болтая без умолку, крутя на палец красивую ленту:
— Завидно, небось… На транвае катаюсь в школу. Дома каменные кругом… с флагами.
А Лизка лежит на отцовой высокой кровати, и болезнь у нее ученая — «спаление легких». Отец на ночь натирает Лизке спину водкой, и ей так горячо становится, словно на углях лежит. Одно жалко — с учебой поотстанет.
А дни идут, стекают медленные, как капля по стеклу.
…Вьюга принялась с ночи. Яростно дула, высвистывая над крышей. В окно глянешь — бело, ничего не видать.
Поднялась Лизка рано, супу похлебала, закуталась в материн платок и в школу. Ванька у дома стоит — одни глаза, портфель под мышкой, руками хлопает.
— Ты чего, Вань?
— Жду…
— Кого?
— Тебя. Ветру больно много нынче. Вьюга… Вдвоем вроде бы сподручней.
Поначалу шли ходко, потом сбились с дороги, заплутались в снегах, взялись за руки — легче.
— Силов у тебя хватит? — спрашивает Ванька и дует в варежку.
— Хватит…
— А то давай посидим чуток…
Опять идут. А ветер будто хлещет землю, и она разлетается белой пылью.
Промерзшие ввалились в школу, отогревались у печки. Тихо в школе. Опоздали. Прошли по коридору к учительской, сели на пол и прыснули в кулачки.
Вдруг Лизка услыхала:
— Эта косенькая, — в учительской говорили двое, — злая такая. Глаза как-то к носу глядят. Не ладится у нее с учебой. Глаза, что ли, не туда глядят. И вот сегодня ее нет опять.
— Вьюга.
— Да, вспомнила, зовут ее Лизка-косюка… Все так ее зовут.
Ванька снял малахай и тоже напряженно вслушивался.
— Тяжелый характер. Не знаю, что с ней делать. Главное — злая. Вы понимаете, злая, и глаза такие странные…
Лизка вскочила, прижала портфель к груди и понеслась к двери. А Ванька вслед, остановился — малахай забыл. Вернулся, распахнул дверь, задохнулся, увидав учительниц.
— Вы… вы… вы, — больше и слов не было. Передохнул, а потом выпалил: — Сами вы косые. — И помчался за Лизкой.
Догнал, взял за руку. Опять идут по вьюге. Ветер хлещет по горячим щекам. У Лизки слезы замерзли на ресницах.
— Ты это… не реви, — убеждает Ванька. — Пускай их.
— Не пойду больше в школу.
— Пойдешь. Да мы им все стекла повышибаем.
— Косая я, Вань. — И Лизка крепко сжала Ванькину руку.
— Сказывают, больница такая есть. Очки там выдают. И тебе дадут. Чего еще…
— Зубы выпадут, — совсем как Сонька, говорит Лизка и то ли улыбается, то ли морщится — ветер, не разберешь.
Теперь по вечерам Ванька важно стучит в Лизкину дверь, долго скребет о порог валенками, и садятся они с Лизкой за стол и раскладывают тетради.
А по свежему, слепящему от снега утру, когда деревня едва просыпается и над крышами робко тянутся дымки, Ванька с Лизкой быстро шагают по дороге в школу. В лугах нескончаемо бело, только роща выдирается из снега колючими кустами.
Когда Лизка оборачивается назад в свое детство, она видит только луга, словно больше и не было ничего, одни луга, разлившиеся зеленым морем.
Стала Лизка круглее в плечах, волосы заплетает в одну косу, и улыбка у нее выходит строгая — едва-едва вздрагивают уголки губ.
Проносится Лизка по лугам к Большому озеру, коса летит по ветру. Оглядывается по сторонам — боязно одной, а раньше не боялась, и скидывает платье. Долго стоит на солнце, осматривает себя и точно вся наполняется солнцем, светится. Вдруг вскрикивает отчего-то и плашмя падает в воду. Ныряет в черную глубь, шумно отплескивается, выбиваясь наружу — чудится, что кто-то ходит по дну озера.
Отжимает Лизка волосы, натягивает на влажное тело платье и идет собирать голубику по берегу, поет.
Снова купается.
Вылезла из воды, отдышалась и вздрогнула — в кустах шиповника сидел Ванька и, выпучив глаза, испуганно глядел на нее — лицо красное, веснушек даже не видно.
Завизжала Лизка, закрылась платьем и бежать — только пятки замелькали. А Ванька кричал что-то в спину, и голос его летел вслед, ударял Лизку по ногам.
И так хорошо стало Лизке оттого, что Ванька следил за ней, что в груди собралось столько воздуху, даже не передохнешь, и сердце колотится.
Вбежала в избу, схватила ведра и к колодцу.
Любила Лизка идти по деревне, неся на плечах коромысло с полными ведрами — словно золото несет, не уронит ни капли, ставит голень к голени и стройная плывет куда-то, и не скажешь, что в ведрах обыкновенная колодезная вода, пахнущая землей и травой.
Только иногда вечером, когда Лизка скользит быстрой иглой, вышивая себе кофточку гладким крестиком, стукнет в окошко Сонька, позовет:
— Пойдем, Косюка, у бревна потанцуем…
Кольнет где-то глубоко-глубоко в самое сердце — «косюка», ответит тихо:
— В другой раз, Соня. — И слушает, как зазывает гармонь, растекаясь по черным улицам деревни. Опять скользит иглой Лизка, а сама будто там, у крупного бревна, рядом с Ванькой сидит и тоже поет.
А Ванька танцует с Сонькой, тяжело переступает ногами, потеет спиной и шумно дышит.
— Медведь, все туфли оттоптал, — смеется Сонька. Она ленту вплетает в волосы, чтоб «покрасивше» быть и пояском затягивается, чтоб постройней.
Махнет Ванька рукой:
— Пойду я… Не умею.
