Читаем Мальчик-наоборот онлайн бесплатно

Меня зовут Яцек Чарне́цкий, и я совершенно нормальный ученик четвёртого класса. Но моя мама почему-то говорит, что я — «страшный ребёнок».

Во-первых, какой же я ребёнок, если мне уже девять лет и четыре месяца? К тому же я ежедневно становлюсь на целые сутки старше, и, значит, не позже чем через восемь месяцев мне стукнет десять. А кроме того, я уже прочёл две книги для юношества.

Во-вторых, какой же я «страшный», если меня никто не боится? Во всяком случае, ни один старшеклассник.

А если хотите знать, какой я на самом деле, то могу сказать: я — неудачник. Конечно, я про это не сам догадался, меня Олеся надоумила. А Олеся всё знает. Во-первых, она сидит на первой парте, а во-вторых, у неё есть тётка, неудачница — первый сорт! Только поступит куда-нибудь на работу, недели две походит, и сразу ей становится ясно, что это «не та» работа или люди там «не те». И так не один раз, не два, а каждый раз одно и то же.

Олесина тётя всё никак не могла понять: откуда такое невезенье? Но вот однажды пошла она к гадалке, и та ей всё объяснила. Оказывается, родилась-то Олесина тётя тридцать первого, а это нехорошее число: цифры переставить, получится тринадцать! А уж если у кого-нибудь в биографии имеется цифра тринадцать, то дело плохо! Такого человека преследует судьба, тот неудачник.

Меня это просто поразило, хотя у нас дома гадалкам никто не верит, а папа говорит, что гадалки все врут. Но какое же это враньё? Ведь если в числе 31 цифры переставить, действительно получится 13!

Рассказал я обо всём об этом Ме́теку Сташе́вскому с нашего двора. Он у нас известный умник. Но Метек только поморщился:

— Да ну тебя!

— А вот тебе и «ну», — говорю, — я это всё на себе чувствую!

— А ты при чём? — спрашивает Метек. — Ты что, тоже тридцать первого родился?

— Не тридцать первого, а четырнадцатого, а это тоже около тринадцати. Потому-то и меня, как Олесину тётю, судьба преследует. Ни в чём не везёт!

— Э, брось ты! — Метек снова поморщился. — Не помню я, чтобы тебе не везло.

— А как же я в третьем классе чуть на второй год не остался? Да и вообще, чуть в школе что случится — всё на меня валят, а дома ещё от мамы достаётся…

Но Метек, оказывается, человек не очень-то понятливый. В важных вопросах он вовсе не разбирается. По его мнению, я чуть не остался на второй год не из-за судьбы, а из-за собственных двоек. И мне просто счастье улыбнулось, что в четвёртый класс перевели.

— Считай, что тебе крупно повезло, дураку! — говорит. — Какой же ты неудачник?

Сказал и ушёл. А я-то ещё хотел этому человеку одолжить удочку на каникулы! Но теперь — пусть дожидается! «Повезло»!.. Да если бы он знал, что надо мной всю весну до самых каникул дома просто издевались. И мама, и папа, и бабушка, и все тётки, родные и двоюродные, только и бубнили: «Учись, учись…» А за окном солнце, а мальчишки на дворе в футбол гоняют, а я…

Или, например, бабушка. То она добрая, всё для меня сделает, что ни попросишь. А то вдруг у бабушки начинает болеть левая нога — и сразу она делается сердитая, всё ей мешает, злится по любому пустяку. Нога у бабушки болит, конечно, от старости, но я не пойму, почему только одна нога. Вроде бы обе ноги одинаково старые, значит, обе должны болеть?

Я сказал бабушке об этом, а она опять рассердилась. Я, говорит, насмехаюсь над ней. Ничуть! Мне и самому неприятно, когда у неё начинает нога болеть, потому что потом обязательно портится погода, идёт дождь и приходится после школы сидеть дома.

Или в школе, например, учительница по арифметике — тоже странный человек. Как-то я списал у приятеля из параллельного класса не ту задачу, которую она задала, а другую. Так учительница такой шум подняла! Уж потом я её раскусил: понял, что она никаких замен не терпит, и стал осторожнее.

Сперва мама велела мне самому собрать все вещи для лагеря и запаковать чемодан. А потом, когда чемодан не захотел закрыться, приказала выкинуть «всё ненужное».

Напрасно я ей доказывал, что не клал никаких ненужных вещей, — мама так на меня глянула, что пришлось всё начать сначала.

«Ладно уж, — подумал я, — пусть мама сама убедится».

И действительно, когда всё было вынуто и вложено обратно, ненужными оказались только зубная щётка и три носовых платка. Впрочем, один платок я, так и быть, оставил в чемодане, хотя летом насморка не бывает. И вообще с платками одно огорчение: очень они теряются!

Но чемодан всё равно не хотел закрываться. Тут пришёл Метек и посоветовал сесть сверху на крышку. Не помогло. Тогда сел Метек, а он весит на целый килограмм больше меня. Всё равно не помогло. Мы хотели было сесть вдвоём, но тут вошла мама и очень рассердилась. Этот чемодан, говорит, памятный подарок, ещё папа нашей бабушки с ним в Америку ездил. До сих пор, говорит, он был как новенький, а теперь, в моих руках, ему конец придёт!

Мама опять всё вынула и начала сама упаковывать. Конечно, зубная щётка поместилась, а всё самое необходимое осталось. Родители ничего не понимают в таких вещах, как бечёвка, проволока, гвозди или, к примеру, кусок старой автомобильной шины. Совсем малюсенький обломок доски и тот не уместился. Я чуть не заревел: ведь в лагере человек иной раз жизнь готов отдать за кусок проволоки или несколько крепких гвоздей.

И тогда я сказал маме прямо, что каникулы мои уже отравлены, что она совершенно не ценит мою бережливость и я предпочитаю остаться дома.

— Какую ещё бережливость? — спрашивает мама.

— А такую: я, например, собирался потерять в лагере только один носовой платок, а ты положила в чемодан целых три. Значит, когда я их потеряю, ты снова будешь рассказывать, как вы с отцом в поте лица на меня трудитесь, а я думаю, будто всё с неба валится. Так вот, ничего подобного я не думаю и потому хочу взять с собой только один платок.

— И потерять?

— Но я же не виноват, что у человека нет кармана, как, например, у кенгуру. Животное, а устроено гораздо лучше, чем люди: карман прямо в шкуре, на брюхе! Когда кенгурёнок спит, бегает или купается — всё равно карман при нём, и туда можно положить платок…

— Кенгуру обходятся без носовых платков, — говорит мама.

— Вот видишь! У кенгуру вечный карман, и то от него мама не требует, чтобы он носил носовой платок!

— О, пресвятая Мария! — воскликнула мама. — Как бы я хотела, чтобы ты не плёл таких глупостей!..

Я обиделся, но мама даже внимания на это не обратила: заперла чемодан и ушла в кухню — приготовить мне еды в дорогу. Я, конечно, успел вложить в чемодан пяток гвоздей, моточек проволоки, клубок бечёвки. Но доска пропала: мама унесла её на кухню.

На вокзал я хотел ехать один, но мама заявила, что усадит меня в вагон собственноручно, иначе она ночью глаз не сомкнёт. Ведь никогда не известно, какое чудо может со мной приключиться. Она ничуть не удивится, если по дороге в лагерь я сверну куда-нибудь и высажусь на луне.

Эта мысль мне понравилась. Вот бы правда на луне очутиться.

Стыдно мне было ехать по городу с мамой, будто я маленький. Но на вокзале я увидел, что все ребята были или с мамами, или с папами, а некоторых даже вся семья провожала. Толчея страшная!

К счастью, начальник лагеря приказал прощаться побыстрее, построил нас парами и вывел на перрон. Родители остались за оградой. Они ещё долго что-то кричали — никто ничего не слышал, но догадаться было не трудно.

Все ребята хотели сидеть у окна, но, конечно, к окну пробились только самые сильные. Я тоже высунулся, хотел маме платочком помахать — мол, будь спокойна: еду! Но в эту секунду паровоз рванул, и какая-то женщина, ехавшая вместе с нами, схватила меня сзади за ремешок от брюк; я, конечно, испугался, и ветер вырвал платочек из моих рук.

Славное начало!..

Я огорчился, но ненадолго. Ведь от огорчений можно заболеть, а мама мне болеть не велела.

В вагоне было весело и шумно. Один только Ва́цек — он тоже живёт на нашей улице — грустный сидел у окна. Наверно, жалел, что без мамы едет. Я давно заметил, что он очень привязан к дому. Никогда не увидишь его одного: то с мамой, то с папой или даже с маленькой сестрёнкой, которую ещё в коляске возят. А чаще всего — с собакой. Очень семейный человек!

Едва поезд тронулся, все почувствовали, что страшно голодны. Распаковали свои запасы и принялись за еду. Только Вацек не притронулся к своему пакету. Всё смотрел в окно, прижавшись к стеклу носом. И на нас — никакого внимания. Я заметил, что у него глаза мокрые. Плакса!

Но То́мек — он сидел возле меня — всё объяснил; оказывается, у Вацека вчера любимый пёс попал под грузовик и сразу умер. Томек даже помогал хоронить этого пса.

— Мы выбрали красивое место — в садике, под кустом сирени, — рассказывал Томек, — и большой такой камень сверху положили. Да, это страшное горе!..

Тут к нам в купе заглянула та женщина, что меня тогда за ремешок удержала. Ребята наперебой стали расспрашивать её насчёт того места, куда нас везут.

— А лес там есть? — спросил Ро́мек.

— Есть, и большой.

— А дикие звери в нём водятся?

— Не знаю, — говорит она. — Но думаю, что там встречаются зайцы, барсуки, а может, и олени.

— Олени, — протянул Ромек, — какие же это звери? Я думал — львы и тигры.

— К счастью, ни тигры, ни львы в Польше не водятся. К счастью, потому что иначе я в лагере и минуты покоя не знала бы. Живи в вечном страхе!

— Кому страх, а кому и нет, — расхвастался Ромек. — Надо только знать специальные охотничьи приёмы.

— Какие? — заинтересовались ребята.

— А вот например: если нести перед львом зажжённый факел, то лев ничего тебе не сделает! Проверено!

— Точно! — подтвердил Томек. — Волки тоже огня боятся.

— А вы как считаете, это правда? — обратился Севе́рек к женщине.

— Вполне возможно, что правда, — ответила она, — но при одном условии.

Все сразу заинтересовались. Даже Вацек оторвался от своего окна.

— При том условии, что этот факел надо нести быстро-быстро — чтоб пятки сверкали! А то и ног не унесёшь.

Ой, смеху было! И вообще всё путешествие прошло очень весело.

Наш лагерь действительно расположился в хорошем месте. Красиво! И лес близко, и речка. Мелкая, правда, речушка — не глубже, чем по пояс, но дно твёрдое и чистое. Купаться можно!

Мы с Томеком как приехали, сразу же ознакомились с обстановкой, в каждую щёлочку заглянули. Около дома — парк, в нём огромные деревья. Есть очень подходящие, но есть и такие, что никак не заберёшься. Мы попробовали. Томек оцарапал ногу, а я порвал рубашку. Точнее, не порвал, а просто рукав почти целиком ампутировался. Нитки теперь очень плохие: только человек заденет за что-нибудь — вся одежда в клочья.

Дом наш небольшой, деревянный, построенный специально для лагеря. Столовая — огромная. Мы с Томеком и Севереком сразу решили, что в плохую погоду здесь вполне можно в футбол играть.

По обе стороны от столовой — спальни и умывалки. Спальни большие, умывалки маленькие. А внизу, в подвалах, разные кухни, кладовые, склады. Мы, конечно, всё это обследовали. Где двери были заперты, в щёлку заглянули. Ничего особенного: уголь, картофель, мешки какие-то. Томек, который каждый год ездит в лагерь и понимает что к чему, сказал:

— Всё подготовлено! Здорово будет!

Не в добрый час он это сказал. Моя бабушка не зря говорит, что нельзя ничего хвалить вслух: «Сглазишь!» Вот и Томек сглазил наш первый день в лагере. Едва он сказал свои слова, раздался звонок, и мы побежали сломя голову на площадку перед крыльцом. На крыльце уже стоял начальник лагеря, рядом воспитатели; они смотрели на нас будто со сцены. А мы выстроились по четыре в ряд, справа ребята, слева девочки.

Начальник лагеря стал говорить речь.

Я слушал, и мне становилось грустно. Взрослые всегда выдумают что-нибудь такое, чтобы у детей свободной минутки не оставалось. Даже в лагерях! То дежурство, то шефство…

Я так задумался, что даже не очень хорошо слышал, о чём говорил начальник лагеря.

Потом ребята начали вызываться на всякие работы, дежурства, некоторые захотели взять шефство над разными лагерными помещениями, чтобы там всё хорошо оборудовать.

Томек даже меня не спросил и вызвался оборудовать столовую. Самый большой зал! Где у него мозги? И ещё меня уговаривал. Я, конечно, отказался, коротко и решительно.

Но напрасно я надеялся, что мне хоть в этот раз повезёт и воспитатель меня не заметит.

Как бы не так! Он подошёл и спросил, где я хочу работать.

— В умывальной, — сказал я. (Умывальные по крайней мере маленькие и уже чистенькие.)

Воспитатель подумал немного, а потом согласился:

— Хорошо. Погляди, что там можно сделать.

В помощь мне он выделил Северека, который тоже ещё не вызвался ни на какую работу. Этот Северек — хороший товарищ, только очень медлительный. Не было случая, чтобы он куда-нибудь спешил. Мы прозвали Северека Грушкой, потому что у него голова будто груша, хвостиком вниз.

Когда все разошлись выполнять свои поручения, я ему сказал:

— Пошли, Грушка, в умывалку, посмотрим, что там можно сделать.

— А куда спешить? — сказал Грушка. — Впрочем, можно и пойти.

Пошли. Смотреть там особенно нечего. Пол. Потолок. Стены. У одной стены — жестяные умывальники. Над ними полка — наверно, для зубных щёток. У другой стены — несколько табуреток, низкая лавка. Над лавкой — вешалки, под лавкой — тазы. Для мытья ног, что ли? Ну ясно: даже в лагере не могут оставить наши ноги в покое! Я тяжело вздохнул и говорю Грушке:

— Что мы тут можем сделать? Если даже эти стены позолотить, а на полу постелить шёлковый ковёр — всё равно уютней здесь не станет. Гиблое место. Если бы я не был мужчиной, плакал бы тут с утра до вечера.

— Как это? — перепугался Северек. — Что ты говоришь? Неужели нас тут наказывать будут? Я маме пожалуюсь!

— Глупый ты. Только наказаний боишься. А уши мыть? А ноги? И так каждый день, понимаешь? Ежедневно! Вот увидишь, сегодня же вечером заставят. Можешь маме писать, только разве она поймёт? Как же, жди!

— Это ещё ничего, — с облегчением вздохнул Северек. — А я уже испугался. Но вообще-то ты прав: ноги мыть — приятного мало.

— Главное, что и не нужно, — говорю. — Эскимосы вообще не моются, а, говорят, живут очень счастливо.

— А может, и нам так попробовать? — говорит Северек.

— Как же! Разрешат тебе!

— Ну тогда и рассуждать нечего. Что бы тут такое сообразить? — Северек огляделся. — Может, букет цветов на середину поставить?

— А в чём? Ни одной вазы нет.

— В таз поставим! Мы же не виноваты, что ничего другого нету. Ну, я пошёл за цветами, девчонки наверняка уже собрали. Только имей в виду, я вернусь не очень скоро.

— Иди, иди! Цветы — это любому дураку пришло бы в голову, а я люблю такое сделать, до чего никто не додумается. Понимаешь?

Грушка ничего не ответил.

Я внимательно осмотрел умывалку. Возможностей проявить себя тут было очень немного. Пол из чёрнобелых плиток, белые тазы, белая полка, вешалки для полотенец, белые стены. Чисто так, что даже холодно. Хоть бы какая-нибудь картинка на стене или приятная надпись…

Надпись!