Читаем Мальчик и облака онлайн бесплатно
Кровать мальчика стояла у самого окна — так, что в положении полулежа, опираясь плечами на высокие подушки, он мог видеть сад и голубятню во дворе дома с красной черепичной крышей сразу за садом. Крышу он тоже видел, и больше всего ему в ней нравилась высокая каминная труба с квадратным солидным оголовком, как будто нарисованная искусным художником-иллюстратором толстого романа про любовь, одиночество и загадочное убийство в старинном родовом поместье.
Еще сразу за садом, голубятней и черепичной крышей с трубой мальчик видел пологие склоны холмов. У мальчика было отличное зрение (такие глаза, как у тебя, мон ами, не раз повторял ему врач, одни на миллион, а может, по нашим временам, и одни на два миллиона) — весной он различал в густой терпкой зелени травы на холмах яркие россыпи луговых цветов и несколько раз видел кажущуюся совсем крохотной на таком расстоянии девичью фигурку.
Девушка собирала цветы, и мальчику хотелось думать, что она обитает в доме с черепичной крышей и старой голубятней во дворе — здесь, рядом, стоит лишь пройти через сад, отворить калитку в ограде…
Впрочем, он знал, что на самом деле в доме с черепичной крышей и высокой каминной трубой нет никакой девочки или девушки, а занимает его врач, Сергей Борисович, с женой и старенькой мамой. У Сергея Борисовича были дети — два сына. Оба уже взрослые. Один работал в Москве, кажется, инженером-строителем, а второй был летчиком-космонавтом и сейчас находился в своей первой экспедиции на космической станции «Алтай», почти в четырехстах километрах над Землей, и Сергей Борисович очень за него волновался, хотя и старался не показывать вида.
Да. Сад, голубятня, черепичная двускатная крыша с трубой и холмы. Но главное, что было доступно взору мальчика, — это небо. Небо и облака.
Мальчик не всегда имел возможность полулежать, опираясь плечами на высокие подушки, в своей широкой и удобной, но за два года ставшей ненавистной кровати. Иногда, и за последние несколько месяцев это повторялось все чаще и чаще, ему приходилось просто лежать на спине, подключенным при помощи тонких шлангов и проводов к громоздкой и сложной, перемигивающейся десятками разноцветных огоньков аппаратуре. В таком положении он проводил длинные неподвижные часы, и тогда единственным доступным занятием для него становились воспоминания, размышления, мечты, сон и, конечно, созерцание неба и облаков.
Если учесть, что все свои воспоминания, вплоть до самых мельчайших и незначительных, он давно и не по одному разу перебрал, особой глубины и широты размышлениям, в силу невеликого возраста, предаваться не мог, мечты изрядно поднадоели, а сны не могли длиться вечно, то небо с облаками стали для мальчика практически единственной сутью, которая, постоянно изменяясь сама, не изменяла ему никогда.
Небо тут было удивительное. Мальчик родился в степях на юге, где днем небо плоское и белесое от жары и только ночью, когда бесчисленные звезды, шевеля длинными лучами, заполняют его от края и до края, видно, какое оно на самом деле бездонное и громадное. Здесь же, ближе к северу, именно днем небо приобретало многоярусность и хрустальную прозрачность, а облака, плывущие в нем, подобно исполинским неведомым существам, были таких удивительных форм и оттенков в разное время суток, что мальчик никогда не уставал наблюдать за их загадочным движением.
Смотреть на облака — это было как читать книги. С какого-то времени читать книги, даже самые любимые, стало трудно — быстро уставала и начинала болеть голова, наливалась свинцовой противной тяжестью, избавиться от которой мог помочь лишь сон. Но часто спать у мальчика не получалось, а занять себя было необходимо, и поэтому он нашел еще одно средство, которое позволяло ему хотя бы на время ощущать себя здоровым и свободным — наблюдать за облаками.
Иногда облака походили друг на друга, но тем не менее все равно были разными, как, например, различны между собой лошади или дельфины — на первый взгляд, кажется, одинаковые, а присмотришься и видишь, что у каждого своя стать и облик. А иногда, особенно при северном ветре, они принимали совсем уж причудливые формы и образы, и мальчик, отдавшись воображению, лепил из них вместе с ветром и солнцем именно то, что ему хотелось увидеть.
Вот плывет по небу нарядный и веселый город-замок с развевающимися флагами на шпилях соборов и башнях дворцов. Вот голова великана ухмыляется в косматую бороду и косит в окно исполинским хитрым глазом. Кентавр, распластавшись в грациозном прыжке, надеется перелететь небо с востока на запад. Неведомая армия чудных и загадочных существ штурмует грозную, подсвеченную алыми лучами заходящего солнца крепость. Старинный фрегат с полными свежего ветра парусами вспарывает форштевнем крутую океанскую предгрозовую волну…
Но в последнее время мальчику стало казаться, что иногда облака специально разыгрывают перед ним длинные эпизоды и сцены, чтобы не просто его развлечь, но передать какое-то полное тайного смысла послание, от которого зависит его, мальчика, судьба.
Мальчику было тринадцать лет. Возраст достаточный, чтобы понимать нереальность осуществления фантазий, порожденных изменчивым движением облаков и богатым воображением. Но недостаточный для того, чтобы полностью отказаться от надежды на будущее. А с будущим у мальчика были серьезные проблемы.
Врач Сергей Борисович всегда старался его приободрить и говорил, что возможностей современной медицины вполне достаточно, чтобы обеспечить мальчику долгие годы здоровой молодости, зрелости и старости. Нужно только немного веры и терпения, и все получится и будет в полном порядке. Но мальчик понимал, что врач просто не может говорить иначе, эти слова Сергею Борисовичу подсказывает его профессиональный долг, а сам он в глубине души уже почти смирился с тем, что все усилия напрасны, и ни грандиозные возможности современной медицины, ни талант и умение лучших врачей (а Сергей Борисович был действительно одним из лучших в своем деле) не могут остановить то, что час за часом и день за днем снедает изнутри организм мальчика.
Но все-таки отказаться от надежды мальчик не хотел и не мог, и в этом ему помогали облака.
Этим солнечным утром второй половины лета мальчика подключили к медицинской аппаратуре сразу после завтрака, и Сергей Борисович сказал, что процедура будет долгой и он должен набраться терпения.
— Может быть, хочешь посмотреть телевизор? — спросил он. — Как раз через пять минут по седьмому каналу будет идти хороший старый фильм.
— Какой? — Мальчик сделал вид, что предложение Сергея Борисовича его интересует.
Телевизор он не любил и смотрел его крайне редко. То, что происходило в глубине висящего на стене экрана, чаще всего не имело ни малейшего отношения к его мыслям и чувствам.
— «В джазе только девушки», — сказал Сергей Борисович. — Отличная комедия. Ее сняли, когда я только-только родился, но она по-прежнему хороша. Видел?
— Несколько раз, — вздохнул мальчик. — Ничего, Сергей Борисович, не беспокойтесь, я постараюсь не очень скучать.
И он улыбнулся врачу своей самой обезоруживающей улыбкой.
Успокоенный, врач вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, а мальчик немного повернул голову, чтобы было удобней, и стал смотреть в окно на небо и облака.
И тут же он услышал, как заволновалось в груди сердце, потому что за окном, в небе, снова творилось то, что он видел позавчера, три дня назад и на прошлой неделе.
Впервые, когда это произошло, он просто в очередной раз подивился тому, что может сделать с облаками ветер и собственное воображение. Потом удивился уже по-настоящему. Позавчера, когда это случилось в третий раз, ему стало тревожно и немного страшно. А сегодня… Он еще не успел разобраться полностью в своих чувствах, но почему-то ему казалось, что все происходящее сейчас на небе касается его самым непосредственным образом. Что это уже не просто таинственный шепот раззадоренного мечтами и фантазиями подсознания (мальчик читал не только фэнтези и знал, что такое подсознание), а прямое указание каких-то неведомых ему сил. Указание, к которому лучше прислушаться (или, если угодно, присмотреться), если не хочешь потом считать себя глупцом и неудачником до самой смерти. А происходило в небе следующее.
Из-за дальних холмов, тех самых, на которых прошедшей весной незнакомая ему девушка собирала луговые цветы, сначала медленно, но с каждой секундой все быстрее и быстрее выползали два облака, а чуть погодя вслед за ними появлялось и третье.
Два воина на боевых конях и рядом с ними — еще один. Оседланный, но без всадника. Два богатыря.
Оба в остроконечных шлемах, латных рукавицах и тяжелых кольчугах (воображение почему-то дорисовывало ему именно кольчуги, а не какие-либо иные доспехи), с большими круглыми щитами, притороченными к седлам, длинными мечами на левом боку, мощными луками и колчанами, полными стрел, за спиной. Фигуры коней и всадников приближались, становились все больше и больше — так, что мальчик различал уже густые усы и бороду одного и тревожно нахмуренные брови другого.
Они остановились, как только копыта их коней коснулись вершины холма, и тот, кто был чуть выше ростом и крупнее, так же как в прошлые разы, посмотрел прямо на мальчика, вытянул правую руку и махнул ею, приглашая к себе.
— Этого ведь не может быть, правда? — мысленно произнес мальчик, обращаясь неведомо к кому. — Это всего лишь облака. Очень причудливые, но — облака. И что с того, что они уже четвертый раз приходят ко мне в одном и том же облике? На свете еще и не такое случается. Но даже если бы… если бы они действительно звали меня к себе, то…
— Я не могу, — прошептал он, глядя попеременно в глаза то одному всаднику-воину, то второму. — Я не могу подойти к вам. Я болен и почти не способен шевелиться. Мне очень хочется добежать до холмов, взобраться по склону на вершину и отправиться с вами туда, куда вы меня зовете, но… Я не знаю, как это сделать.
Он первый раз заговорил с облаками. Раньше он просто лежал и смотрел, дивясь на это чудо природы Но сегодня… отчего-то ему показалось, что облака-всадники, так похожие на двух сказочных русских богатырей (но почему их двое? почему нет третьего, и только оседланный конь идет рядом с ними в поводу?), больше не появятся, что этот, четвертый раз — самый последний, и поэтому надо сделать хотя бы попытку… Попытку чего? Понять? Заговорить? Он не знал.
Первый богатырь снова сделал приглашающий жест и показал на оседланного коня.
— Я не могу, — снова прошептал мальчик и почувствовал, что вот-вот заплачет. — Я, наверное, скоро умру, и я… я очень хочу к вам, но разве вы не видите, что я не могу? Помогите мне. Пожалуйста.
Всадники переглянулись, словно обмениваясь мыслями, и мальчик отчетливо увидел, как тот, кто приглашал его, утвердительно кивнул головой.
И тогда второй богатырь неожиданно привстал на стременах, вытянул руку вверх и поймал маленькое, похожее на лохматый колобок облачко. Подержал, словно взвешивая и примериваясь, и вдруг, широко размахнувшись, бросил его прямо в раскрытое по случаю погожего летнего дня окно палаты.
— Это ты его нашла? — спросил Сергей Борисович.
После спешного подъема на вершину холма он запыхался (годы, годы…), и теперь слова давались ему с трудом.
— Я, — кивнула девочка.
На вид ей было не больше двенадцати-тринадцати лет — веснушчатая и голубоглазая, в простеньком ситцевом платье и венком из полевых цветов на густых русых волосах, она будто сошла с картины какого-то очень знакомого — нет, не вспомнить сейчас фамилии! — русского художника девятнадцатого века, да так и осталась здесь, в веке двадцать первом. — Давно?
— Час назад, — сказала девочка, мельком глянув на электронные часы в своем мобильном телефоне. — Час и пять минут, если совсем точно.
— Ишь ты, — улыбнулся Сергей Борисович. — Молодец.
— Я хочу быть врачом, — сообщила девочка. — Моя мама говорит, что врач должен быть точным и все замечать.
— Похвально, — сказал Сергей Борисович. — Для врача это действительно важное качество. Впрочем, не только для врача…
Он подошел к лежащему на носилках мальчику, присел на корточки и взял его руку, нащупывая пульс.
— Очень редкий пульс, — осторожно кашлянул молодой врач, который вместе с двумя санитарами прибыл сюда, на вершину холма, раньше Сергея Борисовича на пятнадцать минут. — Я с таким ни разу не встречался в своей практике. Четыре удара в минуту… Поэтому мы не стали его трогать и вызвали вас. Вначале-то мне показалось, что он уже… — Врач оглянулся на девочку и проглотил готовое вырваться слово.
Сергей Борисович почти не слушал молодого врача, сосредоточившись на пульсе мальчика и глядя на секундную стрелку своих часов. Пять секунд… ничего… десять… пятнадцать — вот он, кровяной толчок! Слабый, едва уловимый, но удар сердца. И снова тишина на долгие пятнадцать секунд. И опять толчок. И снова — тихо…
— Так, — сказал Сергей Борисович и, кряхтя, вы прямился. — Несите его вниз, к машине, я сейчас.
Санитары подхватили носилки и осторожно начали спускаться вниз по крутому склону.
— Он так и лежал, босиком и в пижаме? — спросил у девочки Сергей Борисович и тут же понял, что задал очень глупый вопрос.
— Да, — чуть улыбнулась девочка. — Я сразу поняла, что он из вашей больницы, у меня мама там работает. Я подумала, что он сбежал из палаты, а потом устал и уснул. Сначала я посидела немного рядом, потом старалась его тихонько разбудить, а потом, когда у меня это не вышло, позвонила маме в больницу. Если вам интересно, то с момента, когда я его увидела спящим в траве, и до моего звонка маме прошло не более десяти минут. Скажите, можно я оставлю ему мой венок? Мне кажется, ему будет приятно увидеть эти цветы, когда он проснется.
— Можно, — секунду поразмыслив, разрешил Сергей Борисович. — Я тоже думаю, что ему будет приятно.
Если у него вообще что-то будет, думал он, глядя, как легко догоняет девочка санитаров, снимает с головы венок и кладет его мальчику на носилки.
