Читаем Мальчик онлайн бесплатно

Невозможно представить себе Квентина Тарантино автором сонетов или романтических новелл о первом поцелуе. Трудно вообразить Андрея Тарковского, сочиняющего в паузе между съемками «Сталкера» и «Ностальгии» порнографические повести или страшилки об упырях. Каждому свое. Кинорежиссер, если он еще и литератор, должен в своей писательской ипостаси быть равен самому себе, оправдывать ожидания зрителей. Читать-то его будут именно его зрители. Как правило, режиссеры ожидания оправдывают. Педро Альмодовар живописал сексуально-наркотические похождения гулящей Патти Дифузы, королевы ночных клубов, родной сестры героинь «Кики» или «Скромного обаяния порока». А Ингмар Бергман на бумаге, как и на экране, выяснял отношения с семьей и религией.

Главный японский режиссер конца XX века Такэси Китано — исключение из правил, он зрительских ожиданий не оправдывает. Его литературные опыты шокируют тем, что ничем не шокируют.

Что такое Китано для зрителя? Застывшее в гримасе глумливой угрозы лицо-маска: в 1994 году ведущий телекомик Японии, стремительно обретавший статус звезды режиссер, попал в страшную аварию, лицевые мускулы остались парализованными. «Жестокий полицейский» из его режиссерского дебюта (1989), даже не оборачивающийся, когда выпущенная им пуля сносит случайного прохожего. Еще один полицейский из «Фейерверка» (1997), в разгар беседы с нехорошим человеком стремительно втыкающий ему в глаза палочки для еды. Школьный учитель из «Королевской битвы» Киндзи Фукусаку (2000), дирижирующий на необитаемом острове бойней, в которой погибнут все, кроме одного, ученики, доставшие его своим непослушанием. Непредсказуемый психопат-гангстер из «Точки кипения» (1990), отрубающий палец своему адъютанту за то, что тот, по его же приказу, переспал с девушкой босса.

Одним словом, Такэси Китано в своей кинематографической ипостаси — синоним экранной жестокости, режиссер, для которого даже фильмы Тарантино или Джона By — имитации, где льется кетчуп, а не кровь. И когда Китано шутит, как в «Такэсиз» (2005), играет в «японского Феллини», снимающего фильм о невозможности снять фильм, его шутки все равно пахнут кровью.

О чем может писать такой режиссер? Конечно же, о гангстерах и проститутках, отрезанных пальцах и разборках на пустырях. В лучшем случае его новеллы могут быть глумливыми, «черными» юморесками а-ля прославившие его телескетчи. Например, скетч, в котором парализованный отец проститутки докучливой болтовней обрекал клиента девушки на позорную неудачу.

Забудьте все, что вы знаете о Китано. Один из самых брутальных режиссеров современного кино пишет о чем угодно, но только не о жестокости.

О мечтательных мальчиках с их проблемами и страхами, такими мелкими, по сравнению с тем, что ожидает их во взрослой жизни.

О братьях Мамору и Синити, покупающих у старой ведьмы волшебные шоколадные батончики, которые, если съесть их перед стартом, помогут выиграть школьное соревнование по бегу.

Об овдовевшей, но молодой и очаровательной маме, которая ведет других братьев, Хидэо и Тосио, знакомиться со своим новым избранником, и тот оказывается очень симпатичным дяденькой, но братья томятся на церемонном ужине с ним. Ждут не дождутся, когда останутся одни, без присмотра, и раздобудут телескоп диаметром десять сантиметров, и наконец увидят, забравшись на гору, не только Сириус, но и его спутник.

О «ботанике» Итиро, зачитывающемся книгами по истории и отправившемся в первое самостоятельное путешествие из Токио в Киото, чтобы осмотреть древние храмы и сад камней в Рёандзи, храме покоящегося дракона. Он надеялся на романтическое знакомство, поскольку с путешественниками должны происходить неожиданные приключения, и боялся его, и втюрился в отпетую хулиганку Дзюн, оказавшуюся таким же ребенком, как и он сам.

Хорошая, традиционная, но не старомодная проза. Добрая, но без сюсюканья. Суровая, но не циничная. Полная печали о безвозвратно уходящем времени жизни, о детстве, которое, несмотря ни на что, было самым счастливым, что вообще может быть в жизни человека.

Впрочем, если присмотреться, не так уж эта проза далека от фильмов Китано. То там, то здесь разбросаны детали, непроизвольно ассоциирующиеся с ними. Вот учитель Кондо, «задавака с жестким ежиком волос», раздающий воспитанникам затрещины, именуемые «ударами молнии», от которых глаза чуть не вылезают из орбит: дай ему волю, он развернется почище, чем кровожадный учитель из «Королевской битвы». Велосипед, на котором, с трудом удерживая два телескопа, взбираются на заветную гору Хидэо и Тосио, напоминает о велосипеде, на котором колесят по кругу закадычные однокашники Синдзи и Масару из фильма «Ребята возвращаются» (1996). У одного не задалась карьера боксера, у другого — карьера якудза, и оба они предпочли навсегда остаться в детстве.

А если вспомнить мотоцикл, на котором Дзюн гоняет по Киото, разве упоение его мощью не сродни тому упоению, которое едва не угробило пьяного Китано в 1994 году? Кстати, мать режиссера, дождавшись в больнице, когда он придет в себя, отреагировала именно так, как могла бы отреагировать мать любого из его героев-подростков на дурацкую, мальчишескую шалость: «Хочешь умереть — не будь таким идиотом, чтобы разбиться на мотоцикле! Разбейся на “Порше”, как Джеймс Дин».

То есть достаточно чуть-чуть «сдвинуть» невинную на первый взгляд прозу Китано, чтобы в ней зазвенели тревожные, если не зловещие, ноты. «Смерть может наступить в любой момент, совершенно неожиданно; вот в этом и состоит настоящая жестокость», — говорил Китано. Смерть всегда рядом с его героями, даже если они совсем еще дети.

Впрочем, справедливо и прямо противоположное утверждение. Если поскрести внешнюю оболочку героев фильмов Китано, окажется, что истовая брутальность якудза скрывает простую и стыдную истину: они так и не повзрослели.

Фильм, после которого о Китано заговорили в Европе, как о «лице нового японского кино», — «Сонатина» (1993). Критики обращали внимание прежде всего на его метафизическое измерение. Группа головорезов отправлена «крестным отцом» как бы в отпуск на Окинаву, а на самом деле обречена им на смерть. Они вроде бы еще живы, но — в некоем абсолютном измерении — уже мертвы. Пляж, на котором они коротают время, — это чистилище, где маются их души в ожидании окончательного приговора. Но именно эта ситуация ни жизни, ни смерти позволила им вновь стать теми, кем они, собственно говоря, никогда и не переставали быть — мальчишками.

Чем занимаются мальчишки, когда им не надо выполнять домашние задания, то есть, коли речь идет о гангстерах, не надо никого похищать и убивать? Конечно же, играют. Их игры в «Сонатине» становятся все более и более ребяческими и невинными. Муракава, «старший по званию» в банде, сыгранный самим Китано, в начале фильма занимается «рыбалкой», на спор погружая в воду связанного должника: ему интересно, сколько тот продержится. Потом играет сам с собой в «русскую рулетку», впрочем, тут дело не обходится без мальчишеского жульничества. Заразившись его ребячеством, отморозки начинают вырезать бумажные фигурки и сталкивать их, играют в пейнтбол и палят по тарелочкам фризби, выкапывают в песке друг другу волчьи ямы, впрочем, неглубокие, неопасные, кривляются под борцов сумо и имитируют танцы гейш с кастаньетами. Адъютант Муракавы озабочен: «Не слишком ли это по-детски?» Муракава пожимает плечами: «А что я могу поделать?»

В этот момент устами Муракавы говорит сам Китано. «Меня не перестают спрашивать, когда я вырасту и наконец-то перестану быть ребенком. Ответа я не знаю», — признавался он в интервью, причем признавался, говоря об одном из самых своих трагических фильмов «Куклы» (2002).

Возможно, эта инфантильность заложена в самой японской культуре. Ведь иерархичность, на которой основаны и банды якудза, и могущественные корпорации, есть ничто иное, как строительство социальных отношений по образцу отношений отца и детей, учителя и учеников. Если покопаться в классике японского кино, не у одного из героев обнаружится эта вылезающая наружу в самые неподходящие моменты детскость. Вспомним хотя бы разбойника Тадзёмару из гениального «Расёмона» (1950) Акира Куросавы. Да, он — хищник, убийца, насильник, но прежде всего — злой мальчишка.

Откровеннее всего детскую сущность своего творчества Китано выразил в «Кикудзиро» (1999). Сыгранный им заглавный персонаж — наглый бездельник-отморозок, подкаблучник, мелкий якудза, расписанный грозными татуировками, но не лишившийся за все время своей преступной карьеры ни одного пальца, что свидетельствует о не слишком серьезном характере его криминальной практики. От нечего делать он становится спутником одинокого восьмилетнего Macao, пересекающего Японию с целью найти давно позабывшую о нем мать. И этот бычара оказывается еще большим пацаном, чем его подопечный. Впрочем, кто кого на самом деле опекает, еще вопрос.

Судя по поведению Кикудзиро, ему даже не восемь лет, он только-только созрел для детского сада. Показывает «козу» подросткам. Отбирает деньги у хулиганов, обчистивших Macao, и на голубом глазу сует их себе в карман. Угоняет машину, с которой, похоже, не умеет управляться. Делает ставки на велосипедных гонках и, следуя какому-то детскому суеверию, разгоняет обступивших его людей, чтоб не сглазили. Отбирает у байкера игрушечного ангела. Придумывает для Масао самые немыслимые игры, включая нечто сюрреалистическое под названием «Раз-два-три, голый мужик замри», заставляя приблудных мотоциклистов изображать то карася, то арбуз, то осьминога, то инопланетянина, то Тарзана.

Кажется, Кикудзиро многие годы маялся своей бандитской судьбой лишь для того, чтобы встретить Масао и, используя его как алиби, подурачиться всласть.

Кстати, Кикудзиро звали отца Такэси Китано, судя по всему весьма мрачного типа: игрока, алкаша, избивавшего жену, и чуть ли не якудза.

Похоже, сыграв экранного Кикудзиро, Китано создал на экране того отца, которого у него никогда не было и о котором он всегда мечтал: не образцового родителя, а пьяницу, бабника, хулигана, но лучшего товарища в детских играх.

Следовательно, восьмилетний Масао — это и есть сам Такэси Китано.

Вернее, его душа, его потаенная сущность.

Впрочем, если бы Китано навсегда не оставался Масао, он никогда бы не смог написать «Мальчика».

Прошло два года с тех пор, как я виделся со своим братом последний раз. Обычно большую часть времени он проводил в деловых поездках за пределами Японии. Переступив тридцатилетний рубеж, обремененные семьями, мы осознали, что испытываем обоюдное тяготение, и желание встречаться, хотя бы изредка, пересилило обстоятельства. Я уж и не помню, кто первый предложил, но мы решили захаживать в ресторанчик моего приятеля, что в Ёцуя, пропустить глоток-другой.

Теперь моему уже лысеющему брату крепко за сорок. Я нахожу в нем сильное сходство с нашим стариком. На мой взгляд, лицо брата с годами как-то округлилось, располнело что ли. Более того, по его виду не скажешь, что он сделал успешную карьеру. Отнюдь. Он смотрит на меня глазами любящего отца, радеющего о благе своего потомства. Как-то мы завели разговор о работе, о семейных делах, шутили, посмеивались, доверительно кивали друг другу, повторяя реплики, и тут мой брат наклонился ко мне поближе и спросил:

— Ты играешь, Мамору? — изображая заправского игрока в гольф, он лихо взмахнул воображаемой клюшкой.

— Так ты что, тоже гольфом увлекаешься?

— Да. Начал заниматься по совету своего коллеги.

Затем он, немного смущаясь, еще раз как бы взмахнул клюшкой. Вот это новость! И хотя он не удивил меня своим свингом, все-таки закралось сомнение, что он не вполне правильно его выполняет. По правде сказать, мой брат и игра гольф — вещи несовместимые.

С юных лет братец терпеть не мог спорт и всегда приходил последним в забеге на занятиях в школе. Хотя он и получал отличные оценки по всем остальным дисциплинам, но по физкультуре имел «неуд». Наша мать всегда говорила, что на самом деле он заслуживал единицу, а учитель ставил ему двойку из жалости.

— Ну и сколько ты выбиваешь? — поинтересовался я.

— Как тебе сказать… я еще новичок. А ты? Клянусь, тебе достаточно сорок пять ударов, чтобы забить девять лунок, — предвосхитил мои достижения брат.

— Приблизительно. Ну, может, чуть больше. А ты?

— Даже не стоит упоминать, — отмахнулся он.

— Почему же? Давай поделись успехами. Наверняка ты забиваешь девять лунок пятьюдесятью ударами, — предположил я.

— Ну это да! Забить девять лунок пятьюдесятью свингами не стыдно.

— Так значит, ты добился серьезных успехов? — Моему удивлению не было предела.

— Вообще-то нет. В среднем у меня выходит больше семидесяти пяти.

За искренним признанием последовал неискренний смех. Безусловно, он не пытался превратить это в шутку, и я, уловив некоторую напряженность в его ответе, ни разу не улыбнулся.

— Давай как-нибудь сыграем вместе, Мамору, — предложил брат, затаив дыхание, видно ждал положительного ответа. — Ты мог бы поучить меня. Я и впрямь не знаю, почему мне не удается…

И пока я с легким сердцем слушал, как мой брат набивается ко мне в партнеры по гольфу, в моей памяти отчетливо всплыло событие тридцатилетней давности, произошедшее однажды осенним днем.

Сквозь окна классной комнаты мягким потоком струились солнечные лучи и, разбиваясь на пляшущих зайчиков, ложились на пол. За стенами школы оживленно летали красные стрекозы, на мгновение зависая над гимнастическими снарядами, питьевыми фонтанчиками и сараем со спортинвентарем. Создавалось впечатление, что некто вперемешку разбросал по всему стадиону музыкальные ноты.

Подложив руку под голову, я любовался этой обыденной идиллией.

— Мамору! — услышал я командирский окрик. — Будь внимателен!

Зычный голос сэнсэя Кондо буквально всколыхнул воздух в комнате. От неожиданности мой локоть соскользнул с парты, и я приложился к ней подбородком, чем вызвал оглушительный хохот одноклассников.

— О чем ты думаешь, Мамору? — приняв устрашающую позу военачальника, учитель обратился ко всем ученикам: — Если на завтрашнем выступлении я увижу кого-нибудь с пустым отсутствующим взглядом, тот получит от меня затрещину. Поняли?

— Да, Кондо-сан, — хором ответил весь класс, поскольку каждый живо представил Кондо, наносящего неслуху один из своих молниеносных ударов по голове.

— Что, что? Я не слышу вас! — учитель повысил голос.

— Да, Кондо-сан, — ответили дети, на сей раз громче.

— Что ж, на сегодня все, — подытожил он. — Да, кстати, постарайтесь хорошенько выспаться. После школы никуда не заходите и не ешьте ничего тяжелого для желудка, как это любит делать Мамору. — И он, не меняя позы, выразительно посмотрел в мою сторону.