Читаем Максимум внимания онлайн бесплатно

Не знаю, с чьей легкой руки пошло такое мнение о следователях, что жизнь их состоит из одних приключений — стрельбы, командировок в самые экзотические места и прочей романтики. Что касается меня лично, то в последний раз стрелял я прошлым летом в тире из духового ружья, а командировки мои чаще всего ограничиваются Сокольниками или какой-нибудь Большой Божедомкой, вся экзотика которой состоит в том, что там еще сохранилась булыжная мостовая, о чем жители раза четыре в год пишут скорбные письма в Моссовет. Вот и вся романтика.

А всякие перестрелки, облавы и прочие приключенческие атрибуты отошли в прошлое вместе с исчезнувшими налетчиками и «медвежатниками». Сам я живого «медвежатника» видел однажды — году в двадцать седьмом, когда мы, студенты-первокурсники Московского правового института имени Стучка, ходили в организованном порядке на показательный процесс.

В те далекие годы, действительно, нет-нет да и встречались такие «динозавры». Как говорится, сказывалось влияние эпохи — угар нэпа и все такое прочее. Сказывалась и некоторая наша слабость. Старые юристы в прокуратуре насчитывались единицами, а молодым кадрам не хватало опыта, а подчас и теоретических знаний.

Этим и пользовалась уголовная публика. Случались и перестрелки, и облавы, и ножи в спину доставались нашему брату, криминалисту. Всякое бывало.

А сейчас я от сидячей жизни толстею. И годы, конечно, сказываются, но главным образом — кабинетное существование. Как любой служащий, прихожу к девяти утра, сажусь за этот вот стол и, чаще всего, встаю из-за него ровно в пять. Санаторный режим.

И все-таки работа у нас нервная, это факт. И нервничаю я, как ни странно, по большей части из-за всяких «тихих» дел. И в этом есть своя логика.

Сами посудите. Обворует какой-нибудь «пережиток» квартиру — сейчас же на ноги поднимают весь розыскной аппарат. Чрезвычайное происшествие в масштабах города! Все подключаются к делу — уголовный розыск, прокуратура, эксперты. А следов оставлено больше, чем нужно. Спрашивается — долго ли будет преступник гулять на свободе руки в брюки?

Само собой, нет. По-моему, если через неделю, максимум — две, новоявленный громила не окажется там, где ему по закону положено быть, следователь спокойно может подавать рапорт об уходе и подыскивать себе должность в нотариальной конторе или загсе.

Чаще бывает так. Вызывает тебя начальство, справляется о здоровье, угощает папироской и говорит, что оно предлагает тебе принять к производству дело о хищении белья в коммунальном тресте. И вручает тебе унылое, как осень, письмо, где со всеми канцелярскими красотами сообщается, что 26 августа кладовщик склада Фадяшин на основании накладной — наряда за № 2113 от 24 августа и доверенности № 47 от 24 августа, выданной гостиницей № 7 на имя Антиповой Зои Ивановны, отпустил одеяла и скатерти, а предъявленный трестом счет гостиница № 7 возвратила обратно сообщив, что одеяла и скатерти она не получала, что З. И. Антипова в гостинице не работает и что доверенность № 47 гостиницей вообще не выдавалась.

Пока сквозь канцелярские джунгли ты добираешься до смысла, начальство ласково смотрит на тебя и говорит, что ждет результатов в самом близком будущем — скажем, в следующий четверг.

Не знаю как у других, но у меня подобные разговоры восторга не вызывают. Тут начальство, словно угадав твои мысли, говорит пару-другую лестных слов о твоих способностях, ссылается на мастерски, по его мнению, раскрытое в прошлом году похожее хищение, вроде бы не совсем к месту упоминает, что ты затянул сроки по предыдущему делу, и отпускает тебя восвояси.

Сел я за свой стол, положил перед собой жиденькую папочку и сижу прикидываю: за что бы ухватиться? Пока не за что. Перечитал письмо, подчеркнул в нем все встретившиеся номера, выписал их в блокнот и принялся за приложение — накладную, доверенность, образцы оттисков углового штампа и круглой печати гостиницы номер семь, письменное объяснение кладовщика и прочую документацию.

Накладная как накладная. Синими чернилами написана, почерк с наклоном влево, подписи стоят, где положено: первая — управляющего трестом; пониже — начальника отдела снабжения, еще пониже — главного бухгалтера. В самом низу две строчки: «По доверенности — Антипова».

Ладно, думаю, возьму Антипову на прицел. Поищем, благо в доверенности есть номер ее паспорта, а кладовщик Фадяшин в объяснении своем утверждает, что вещи получала женщина лет пятидесяти на вид. Номер паспорта — московский...

Тут подходит ко мне милейшая Мария Федоровна Корзухина и спрашивает:

— Новое дело?.. Сложное?

— Сложное.

И улыбаюсь этакой снисходительной улыбкой, давая понять Марии Федоровне, что ей, как стажеру, в данном случае есть чему поучиться.

— Вот, — говорю, — почитайте.

Прочла. Хмурится. И смотрит на меня с уважением, будто перед ней сидит не обычный следователь, а по меньшей мере сам Шерлок Холмс. Неудивительно! На третий день стажерства все дела кажутся сложнейшими, а следователи — титанами криминалистической мысли. И я, изобразив на челе великую думу, говорю:

— Приступим, Мария Федоровна?

— Приступим. С чего начнем, Сергей Александрович?

— С Антиповой. Разыщем ее, вызовем сюда...

— А вдруг ее нет?

— Как это нет?

— А так, — говорит. — Кладовщик-то пишет, что документов у нее не проверял...

Я позвонил в трест.

— У вас, — спрашиваю, — при выдаче белья по накладным паспорта проверяют?

— Обязательно, — отвечает управляющий. — Это только с Антиповой допущена ошибка, а так всегда проверяют. Кладовщика мы уже наказали за ротозейство.

Составил я необходимые запросы, передал их в канцелярию для отправки и вернулся к своему столу. Машенька уже тут — ждет, не приглашу ли ее принять участие. Улыбается — все лицо в ямочках.

— Поедем? — спрашивает.

— Куда?

— В трест!

— Зачем?

— Как же? Насколько я знаю, первым делом полагается выехать на место происшествия. Это даже в учебниках написано.

— Ладно, — говорю, — поскольку речь зашла об учебных пособиях, я вам один пример приведу.

И рассказываю ей, как в свое время на экзамене по криминалистике достался одному моему сокурснику каверзный документ. Вертел он его и так и сяк, на свет смотрел — нет ли следов подчистки, химикалии пробовал. Ничего подозрительного не нашел. А требовалось определить подлинность документа. Так и написал: подлинный. И сослался на то, что угловой штамп выполнен типографским способом, в машинописном тексте подчисток нет, подписи не расходятся с образцами, круглая печать — тоже. Словом, все с подлинным верно. Оно так и было. Только не заметил мой сокурсник маленькой детали: в угловом штампе организация именовалась Ленгорпроектом, а дата стояла — январь 1923 год. В январе же двадцать третьего Ленгорпроекта и в проекте быть не могло — город-то назывался Петроградом!

Выслушала Мария Федоровна эту историю и вроде как обиделась на меня. Так и читается в ее глазах: за кого вы меня принимаете? Но все-таки сдерживается.

— Хорошо, — говорит. — Что же будем делать?

— Сидеть, — отвечаю. — Сидеть и смотреть в оба глаза. Скучно?

— Н-нет...

— Скучно, — говорю.

Так, размышляю, что же мы все-таки узнали? Давай-ка, думаю, разложим по порядку.

Начнем с письма. Управляющий утверждает, что подписи в наряде-накладной подделаны. Есть основания ему не верить? Пожалуй, нет. Да и при сравнении подписей с контрольными образцами разницу можно уловить. Сходство есть, но отличий еще больше. О чем это говорит? Пока ни о чем.

Пойдем дальше. И наряд и доверенность написаны одним почерком. Почерк не слишком характерный, но выработанный. И в обоих документах допущены одни и те же ошибки — в наряде написано «одеяла пикейние» и в доверенности «пикейние». Тут и без экспертизы ясно: писал один человек. Ладно, думаю, отметим этот факт, пригодится.

Еще что? Печать и штамп. Начнем с печати. По виду печать на доверенности и наряде очень похожа на приложенный оттиск. Все совпадает — и расположение букв, и величина. И, к сожалению, особенностей у этих близнецов нет. Новые печати, только недавно пошли в ход — вот и нет у них индивидуальных отличий.

Ага! Все-таки разница есть! Крохотная такая, но разница — на доверенности и наряде семерка (номер гостиницы) чуть-чуть побольше своей родственницы на печати-образце.

И со штампом такая же история — все совпадает, кроме семерки...

Больше из документов ничего не выжмешь. За что же ухватиться? За что?

Может быть, поинтересоваться кладовщиком? Есть резон? Есть. В тресте говорят, что кладовщик в каждом случае проверяет паспорта, а на этот раз почему-то не проверил. Нет, конечно, правил без исключения, но все-таки подозрительно, что не спросил он паспорта именно тогда, когда получил фальшивую накладную. Всегда проверял, а тут вдруг оплошал. Странно. И еще: подписи управляющего и других руководителей подделаны все-таки грубо. Должен кладовщик знать подписи своих начальников? Должен. Получается, что стреляного воробья провели на мякине. Странно, очень странно.

Что ж, разработаем такую версию: вещи похищены кладовщиком Фадяшиным, который сам или с чьей-либо помощью состряпал подложные документы.

Есть еще что-нибудь за эту версию? Есть! В распоряжении кладовщика находится несколько сот разных документов, с которых можно скопировать штамп и печать. Кроме того, на накладной стоит номер — 2113 и датирована она 24 августа. А настоящая накладная с таким номером выдана двадцать третьего. Довольно-таки многозначительное совпадение! Тот, кто изготовил фальшивку, знал, по всей вероятности, нумерацию нарядов.

Прикинул я еще кой-какие «за» и «против», прочитал характеристику на Фадяшина («скромен, трудолюбив, с работой справляется, взысканий не имеет») и... Стоп, говорю себе, спешишь, Сергей! Не все у тебя гладко: если уже Фадяшин знал нумерацию нарядов, то поставил бы 23 число, а не 24. Для большего правдоподобия. Да и характеристика не вяжется с представлением о расхитителе. Если по характеристике судить, то он человек тихий, незаметный — вроде божьей коровки...

Так я то радуюсь, то огорчаюсь, а Мария Федоровна тем временем тоскует. Чертит что-то на бумажке и помаргивает на меня исподлобья: скоро ли, дескать, отпустишь душу на покаяние?

— Скучно? — спрашиваю.

Покраснела, но не признается.

— Что вы, — говорит, — наоборот! Очень даже интересно. Вы заметили, что в наряде написано, будто седьмая гостиница находится в здании общежития института имени Дзержинского?

— Заметил.

— Она там и находится. Я недавно в этой гостинице в гостях была...

Наметил я две версии: первая — вещи похищены Фадяшиным, вторая — вещи похищены Посторонним.

— Всё, — говорю. — Пойдемте-ка домой.

Оживилась Мария Федоровна.

— Пойдемте!

И дернуло меня тут за язык сказать:

— Вас, Машенька, родители видно недаром Марией назвали. В переводе с греческого Мария означает — горькая. Чувствовали, что достанется вам горькая судьба по вечерам корпеть над бумажками.

Сказал, и сам не рад. Вскипела.

— Я, — говорит, — если хотите знать, не жалуюсь. И могу сидеть столько, сколько надо!..

Вот те на! Совсем, как маленькая — обиделась, и дружба врозь.

Да, неважный, думаю, я педагог. Честно говоря, просто скверный!

Так и не помирились мы в тот вечер.

Прихожу назавтра в прокуратуру, шляпу не успел снять, а Мария Федоровна уже говорит:

— Новости, Сергей Александрович! Вам нарочный письма привез.

— Ладно. Сейчас посмотрим.

Надел очки, читаю. Марии Федоровне не терпится.

— Что? — спрашивает. — Что там?

— А то, — говорю, — что паспорт, о котором мы запрашивали, никому не выдавался, а в Москве и Московской области живут восемь женщин, которых зовут Зоя Ивановна Антипова, да только младшей из них двадцать лет, старшей — тридцать семь. А нашей — около пятидесяти...

Сижу и злюсь... Смешно сказать: двадцать лет на следственной работе, всякое, как говорится, перевидел, а злюсь, как новичок, и все тут! Мысленно Антипову эту прямо-таки в личные враги записал. И такое у меня ощущение, словно она не из склада, а у меня из квартиры кровные мои вещи похитила. Собственником себя ощущаю.

К слову, чувство это у меня возникает всегда, когда попадаются дела такого типа. И главное, теоретически-то я себе отлично представляю свою роль — роль объективного и беспристрастного слуги закона, а на практике такое на расхитителя зло берет... Да что там говорить!

Смотрит на меня Мария Федоровна, и вид у нее не то чтобы довольный, а какой-то удовлетворенный, что ли. Понимаю — подмывает ее сказать мне что-нибудь вроде «Я же говорила» или «Я вас предупреждала», но останавливает почтение перед моей сединой.

— Ладно, — говорю. — Возьмемся с другого конца.

Обрадовалась.

— Правильно! Давайте, Сергей Саныч, допросим кладовщика. Уточним приметы Антиповой и объявим розыск.

— Всесоюзный?

— А что? Можно и всесоюзный!

Глянул я на нее и думаю: интересно, был ли я в свои двадцать три года таким же вот восторженным и решительным? Пожалуй, был. Даже похлеще коленца выкидывал. Возраст. Сейчас, думаю, ни в коем случае нельзя мне с Марией Федоровной переходить на официальный язык. Совсем разобидится. Надо как-нибудь поделикатнее. А как?

— Ладно, — говорю. — Кладовщика мы допросим. Только не сегодня. Вы и будете допрашивать.

— А что сегодня будем делать?

— Сидеть. Сидеть и снова читать наши бумажки.

Надо заметить, что с утра, на свежую голову, пришла мне одна любопытная идейка насчет этих документов. Подумалось мне, что не все я еще из них выжал до конца и что при таком положении дела допрашивать кладовщика или начальников его не имеет смысл. К чему раньше времени настораживать расхитителя?

Достал я тощую нашу папочку, вручил Марии Федоровне лупу и говорю:

— Сегодня мне без вашей помощи не обойтись. Зрение у меня слабое, а у вас глаза молодые, так что, надеюсь, выручите старика.

Раскрыл папку и подсовываю ей фальшивую доверенность.

— Посмотрите на печать и выскажите ваше мнение.

Закурил и жду. Минут двадцать смотрела. Нахохлилась, серьезная такая.

— По-моему, — говорит, — печать настоящая. Видите, какие четкие литеры? Явно не кустарного производства. И не копия. Что-то я не заметила следов перевода...

— Ну, а дальше?

— Все!

И тут же испугалась.

— Я ошиблась?

— Нет, — говорю, — не ошиблись. Печать и штамп настоящие. Все совпадает с контрольным оттиском: и общее расположение текста и форма знаков. Кроме семерки. Сдается мне, что при изготовлении этой фальшивой доверенности использовалась подлинная печать, только номер на ней заклеивался, а семерка потом подставлялась другим клише. Как думаете?

— Ой, верно! Я как раз это тоже заметила, но не успела сказать.

Хорошо, думаю, что поладили.