Читаем Максим из Кольцовки онлайн бесплатно
Советский народ окружает большим вниманием и любовью известных творческих работников всего фронта искусств: музыкантов, певцов, балерин, танцоров, художников, скульпторов.
Среди музыкальных учреждений почетное место занимает Государственный Академический ордена Ленина Большой театр СССР. Он играет заметную роль в культурной и общественно-политической жизни нашей Родины. Велика честь быть артистом Большого театра СССР. Только одна эта, чисто формальная сторона невольно ставит певца, балерину, музыканта на виду общественности. Широкая аудитория — «публика» — хочет все знать о своих любимых артистах. У каждого из них своя биография, свой путь в искусстве, свой творческий почерк.
Особый интерес вызывает жизненный путь одного из известных представителей оперного искусства Максима Дормидонтовича Михайлова, его необыкновенная судьба в наше необыкновенное время!
Только Великая Октябрьская социалистическая революция открыла для него, деревенского бедняка, двери в искусство. Но когда мечта стала реальной возможностью, начинать жизнь оперного певца пришлось с большим опозданием. Условия, созданные Советской властью, дали возможность наверстать упущенное.
Звание Народного артиста как нельзя более соответствует Максиму Дормидонтовичу: неразрывная связь во всем творчестве с народом — вот что является для него характерным.
В годы Великой Отечественной войны Максим Дормидонтович был вместе с защитниками Родины, много времени провел на фронтах, давая концерты. Арии и песни, исполняемые артистом, приобретали здесь особый смысл. Разве его не окружали сотни живых Сусаниных, в любую минуту готовых повторить подвиг легендарного героя?
А когда прошелестели над страной победные знамена, Максим Дормидонтович поехал туда, где начиналась борьба за подъем разрушенного гитлеровцами народного хозяйства. С концертами М. Д. Михайлов объехал много областей Советского Союза. Наверное, и сейчас еще женщины, старики и дети в деревнях и селах вспоминают о том, как пели вместе с Народным артистом любимые русские песни!
Началось строительство Волго-Донского канала, и Максим Дормидонтович бросил клич: «Артисты, на стройки!» Он обратился с этим призывом к участникам совещания в ЦК ВЛКСМ, выступил с ним в печати и сам первый отправился в путь, чтобы песнями вдохновлять строителей на трудовые подвиги. Почин Максима Дормидонтовича был горячо подхвачен работниками искусств.
Честный и благородный труд Максима Дормидонтовича Михайлова, его вклад в советское искусство высоко оценены. Он награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, дважды удостоен Государственной премии первой степени.
Более двадцати лет связывает меня с этим русским самородком совместная работа в Большом театре и в гастрольных поездках по стране. Жизнь Максима Дормидонтовича в Большом театре проходила на моих глазах — как зрителя и как певицы. Он поражал всех не только своими природными данными, но и необыкновенным трудолюбием, поистине русским упорством в преодолении трудностей. Мягкий и доброжелательный, вместе с тем и принципиальный, он стал как бы совестью актеров.
Припоминаются дни нашей большой поездки на Дальний Восток, Сахалин. Из-за пурги и бездорожья мы, застревая на перепутьях, коротали время в воспоминаниях о прошлом, раздумьях о будущем. В длинные вечера, когда за окном бушевала вьюга, как бы до дна раскрывались души собеседников, и все поведанное Максимом Дормидонтовичем оставило неизгладимый след в моей памяти. Тогда-то у меня и созрел план написать о нем книгу.
Первое издание книги «Максим из Кольцовки» было тепло встречено читателями. Для нового издания мною значительно расширены главы, отражающие работу М. Д. Михайлова в Большом театре над оперными ролями, его неустанные творческие искания, полнее рассказано о работе в кино и о его зарубежных поездках.
Я буду рада, если мои записки будут полезны молодежи, вступающей на трудный путь служения народу искусством, участникам художественной самодеятельности, любителям пения и слушателям университетов культуры.
Май 1958 г. — сентябрь 1960 г.
Отец и мать у Максимки умерли давно. Кроме Максимки, самого младшего, у деда Михайлы осталось еще пять внучат, круглых сирот.
Хозяйство их было никудышное, а надельный участок так мал, что, как ни старались, своего хлеба хватало только до ползимы. И старшие братья Максимки с осени уходили в город на заработки. Не лучше было и в других семьях. Недаром их деревня звалась «деревней нищих», хотя у нее было и настоящее название — Кольцовка.
Выдался Максим весь в деда: как хрящ крепкий, характером упрямый, настойчивый и голосистый. «Колядовать» на святках ребята без Максимки не ходили. И хотя он был ростом меньше всех, голосом сравниться с ним никто не мог. Так чисто и громко выводил он «Рождество», что всюду, где б они ни «славили», им были почет и угощение.
Часто Максимка приставал к деду:
— Споем «Ваньку-ключника» или «Лучинушку»!..
Дед пел теперь очень редко и то больше себе под нос, но Максимке отказать не мог. Усядутся на завалинке — стар да мал — и поют: то в один голос, то со «второй», Максимка будто тенор, а Михайла бас, и все, кто мимо идет, останавливаются.
Стоило где-нибудь заиграть гармони, как Максимка был уже тут как тут. Пел вместе со всеми, а если одного, бывало, заставят, сейчас же затягивал любимого «Ваньку-ключника».
Нравилось Максимке и церковное пение. Протиснется он к клиросу и слушает, как поет хор. И сам тихонько подтягивает.
— Что в церковь-то повадился, какие грехи замаливать? Лучше бы ребят нянчил, — ворчала на Максимку жена брата Степанида, худая, не по годам увядшая женщина.
Максимка пропускал мимо ушей ее слова и упорно думал свое:
«Все равно буду в церковь ходить хор слушать и сам попробую на клиросе петь!»
Наконец, решился поговорить с попом Василием.
Огромный, с длинной рыжей бородой, поп с удивлением посмотрел на маленького кудлатого паренька и деловито спросил:
— А голос у тебя есть?
— Много голоса, — тихо, но внятно ответил мальчик.
— Ноты знаешь?
Конечно, никаких нот он не знал, не знал даже об их существовании. Поп повел Максимку на клирос и заставил петь «Царю небесный». Вначале мальчик конфузился, а потом так увлекся, что позабыл и о священнике, и о притихших от удивления певчих. Голос его, одиноко звучавший под высокими сводами, был особенно трогательным.
— Большим талантом наградил господь внука Михайлова, — поделился как-то поп со школьным учителем Константином Николаевичем Поливановым и прибавил: — Только нищему этот талант ни к чему!..
Учитель заинтересовался Максимкой. Как-то, сидя на крылечке, увидел его и подозвал:
— Здравствуй, дружок! Подойди поближе, присаживайся!
Максим продолжал стоять. В руках он растерянно вертел сорванный у дороги лопух.
— Так вот, Максимка… Тебя, кажется, так зовут?
Мальчик кивнул головой.
— Просили определить тебя в школу на казенный счет. Учиться тебе хочется?
— Хочется. Только без Спирьки я не пойду!
— А кто такой Спирька?
— Мальчишка, мой приятель… Он все знает: кто на болоте ухает, как от лихоманки вылечиться…
— Ты занятный, — улыбнулся учитель. — А за ученье твой Спирька может платить?
— Сирота он… У меня-то дед есть, а у него никого…
— Ну, о твоем друге мы подумаем после, — пообещал учитель и спросил: — Кажется, ты петь любишь?
— Страсть как люблю!
Максимка смутился и опустил глаза. Теперь на все вопросы только кивал головой. А когда учитель отпустил его, сразу побежал что есть духу. Уж очень не терпелось скорее передать Спирьке свой разговор с учителем. «Слышал бы, как я стоял за него! — с гордостью думал Максимка. — Может, еще не поверит, скажет: «Врешь».
Давно дружит Максимка с высоким, худым и темноглазым Спирькой. Отец его одно время работал в городе на прядильной фабрике, потом его сослали в Сибирь, говорят, «за политику». Из всей родни у Спирьки осталась только сестра, да и то не родная. Живут в такой бедности — хуже нищих…
Максимка пошел шагом. Ему хотелось войти во двор степенно. Спирька сидел под навесом, на их любимом месте, на старой телеге. Максимка быстро подсел к нему, поджал под себя пыльные ноги и стал рассказывать, по нескольку раз повторяя одно и то же, с новыми подробностями.
— Так, как же ты про меня сказал учителю? — в который раз спрашивал Спирька.
— Я, значит, говорю, уж ты, Христа ради, Спирьку тоже прими, — снова начинает Максимка, выпрямляясь.
— Это не хорошо! Учителю надо «вы» говорить!
— Да он ведь один был!
— Как это один? — удивляется Спирька. — А чин?
— А что это «чин»? — спрашивает Максимка.
— Чин?.. Помнишь, когда у нас за долги лошадь со двора уводили, как завопила соседка Матрена? — Спирька схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, стараясь изобразить голос Матрены, запричитал: — «Ах ты! Ирод анафемский! Да что ты делаешь? Бога побойся!» А управляющий пальцем погрозил: «Прежде всего, не «ты», а «вы», потому как нас двое — я и мой чин!»
— Если управляющий чин, так учитель уж, наверно, два раза чин, — загибая два грязных, поцарапанных кошкой пальца, заключает Спирька. — А теперь ври дальше.
— Ну, значит, я говорю: уж ты, Христа ради, нас обоих прими, мы один без другого никуда.
— Где же все-таки денег-то взять на ученье? — опять прерывает его Спирька.
— Продадим телегу, — осеняет Максимку блестящая мысль.
— Телегу! — тянет Спирька. — Хочешь, я тебе задарма ее отдам; она же такая ветхая, тронь только — и развалится.
Осенью Максимка и Спирька пошли в школу. Учитель добился, чтоб их обоих освободили от платы за учение.
Теперь каждый вечер, придвинувшись поближе к лампе, горевшей желтым скудным пламенем, Максимка готовил уроки. В избе людно и душно. Спали и на лавках, и на полу. Возле стола висела люлька, в ней, почти не смолкая, кричал ребенок.
— Пятью пять… — твердил, затыкая уши, Максимка.
— Хватит красин-то жечь! — кричала на него жена старшего брата. — Расселся, «ученый»…
— Не трожь парнишку, — останавливал ее дед. — Учись, учись, внучек! Выучишься, может, из этой проклятой жизни на дорогу выбьешься!
По стенам шелестят тараканы, пожирая пропитанные мучным клеем газетные обои. Наконец, задув лампу, Максимка лезет на печку к деду.
— Все что ли в закон привел?
— Маленько с таблицей умножения заминка выходит, — жалуется внук.
Каждую весну Максимка нетерпеливо ждал прилета скворцов. Он мог слушать их пение без конца. Безошибочно узнавал, какой скворец поет: из зеленой скворешни или из белой, — у одного конец песни протяжней, у другого короче.
— Спирь! Скворец-то из новой скворешни какое коленце придумал! — делился он своими наблюдениями. — Знаешь, ровно в стеклышко дует! Эдак: тлик-тлик, тлю-тлю!..
— Может быть, свояк соловью, вот и перенял у него, — отвечал мало заинтересованный новым коленцем Спирька.
— Видишь, и грудь у него в рябинках, — с восхищением продолжал Максимка.
— Кши! — кричал, взмахнув руками, Спирька.
Максимка в ярости бросался на Спирьку… И все же только с ним бегал Максимка в большой барский сад слушать соловьев.
Когда опускался бархатный полог ночи, словно боясь разбудить тишину, робко начинал свою песню невидимый чародей.
— Слышишь? Это наш вчерашний начал, — шептал Максимка, — он всегда первый!
К голосу «вчерашнего» присоединялись новые. Звуки, наполненные страстной истомой, как будто расплавляли темноту, становились почти осязаемыми.
Однажды, наслушавшись соловьев, ребята задремали под кустом сирени. Тут их и застиг приказчик. Первым схватил Максимку, крепко вцепился в рукав рваной холщовой рубашки.
Спирька не убежал. Он стоял спокойный и преувеличенно удивленный.
— За что хватаете? Что соловьев слушаем? Так они не ваши, а божьи!
— А ну, покажи карманы!
— На, на! — крикнул Спирька, выворачивая карманы дырявых штанов. — Что здесь красть-то? Сосновые шишки, что ли?
— Ладно, иди отсюда, да попроворней, — толкнув Максимку, пригрозил приказчик. — И чтобы духу вашего здесь не было! Лягушек у себя на болоте слушайте. Так-то лучше будет, надежней!
С тех пор Спирька не ходил в барский сад, и Максимка слушал соловьев один, но через забор не лазил, а располагался рядом, в кустарнике.
К утру от песен голова словно свинцом нальется, сердце так перегорит, что ходит он целый день, как в тумане.
Порой Максимке чудилось, что в природе все поет: и березка, и ручеек, и даже травка… Вот только в эти песни вникнуть надо!
Как-то Максимка увязался за дедом в село Кошлоуши. Вечерело. Дед ушел со старостой в избу договариваться о плотничьей работе. Максимка остался ждать его на завалинке. Вдруг он услышал, что где-то поют, и пошел на голоса. В конце улицы у большой избы собралась молодежь, больше было девушек. Голоса звучали, словно переборы на гармошке, по-разному, но все в лад. Песня была протяжная, припев повторялся часто и по-разному: то с печалью, то радостно, то с надеждой…
Максимке казалось, что вот так же плывут облака, все как будто одинаковые и все разные…
Дома, оставшись один, он повторил песню с необыкновенной точностью, только путал слова. И хотелось ему почему-то, чтобы никто его не слышал. Но от Спирьки разве спрячешься?
Странное впечатление произвела песня на Спирьку. Ему хотелось заплакать или сделать для Максимки что-нибудь очень хорошее. Кончил тем, что попросил:
— Не пой ты при мне. Жаль мне становится и отца моего… и тебя жалко… будто по нутру ножиком водишь.
— А ты не слушай! Я для себя пою, — рассердился Максимка. — Нежный очень, ножиком его режут!..
На краю деревни, в овраге, заросшем репейником и крапивой, ютится кузница. Там, как дятел, целый день стучит по наковальне кузнец Харитон. Вечером он садится на крылечко и то кашляет надрывно, долго, то поет как-то по-своему, не по-русски, хотя фамилия ему Михайлов и, говорят, он как будто сродни деду Михайле. Максимка и Спирька любят Харитона. С ними он говорит, как со взрослыми, и называет их «мужичками». Когда кузнец бывает «при деньгах», привозит из города ребятам гостинцы. Они обычно поджидают его за околицей, потом усядутся к нему на телегу и едут до кузницы, будто тоже были в городе.
Однажды Харитон объявил ребятам, что завтра возьмет их с собой на ярмарку…
Максимка не спал всю ночь. В открытую дверь сарая светила луна, слышалась надоедливая трескотня сверчков, рядом раздавалось мерное похрапывание деда.
Выехали затемно. Весело бежала лохматая бурая лошадка. Харитон молчал, изредка позевывая. Ребята сидели рядом, оба в новых рубашках. Спирька правил лошадью, Максимка что-то мурлыкал себе под нос.
В город приехали в полдень. Лошадь с телегой оставили во дворе у знакомого мужика и сейчас же отправились в торговые ряды. Получив от Харитона по медному пятаку, мальчишки еще больше оживились.
— Ждите меня здесь, — сказал кузнец, остановившись возле дома с высокой крышей. — Мне кой-кого повидать надо.
Ребята сейчас же уселись на лавочку, а Харитон, напомнив еще раз, чтоб ждали, ушел.
Невесть откуда вынырнул их деревенский товарищ Евсейка.
— Идемте скорей в балаган! Там под гармонь медведь поет!
— Идемте, идемте, — загорячился Максимка, позабыв обо всем на свете.
