Читаем М. Ж. онлайн бесплатно

Жил в посёлке парень, не от мира сего, но никто не мог одолеть в шахматной игре. Вошёл Лёня перед киносеансом в форме фашистского офицера с автоматом. Деревянным. «Коммунисты есть?! Встать!» Встали двое. Первый секретарь райкома партии был срочно информирован о «шутке». Те, коммунисты, которые не встали, постояли на ковре. Фельетон в печать не пошёл. В КПСС не вступил, хотя редактор требовал, чтобы беспартийные журналисты вступили в ряды. Установка была такая свыше. В декабре и в феврале ходил в райком партии, но мне отвечали, что лимит на «штиблетников», тоесть – интеллигенцию, кончился. Рассказики мои не всем нравились. Хотя, как мне казалось, крамольного ничего в них не было. А посему карьерный рост безбилетнику не светил.

Порфирий Николаевич Пёрышкин – кристальной души человек, поддерживая за локоток супругу, с огромным чувством собственного достоинства спешил в кинотеатр. До начала сеанса оставалось каких-то нескладных десяток минуток. Опаздывали Перышкины.

Им повезло. Около гастронома увидели знакомый автомобиль с красной полосой. На нём работал водителем давний друг и сосед Промакашкин.

– Петрович, голубчик, подбрось нас к кинотеатру, – взмолились Пёрышкины. Промакашкин галантным жестом распахнул заднюю дверцу, помог дородной Аглае Сидоровне втиснуться в автомобильное нутро. Щелкнул замок. Пёрышкины приготовились к быстрой езде, но автомобиль будто примёрз к асфальту. Стрелки на часах занимались своим черным делом.

– Лучше пешком. Порфирий, выгружайся. – Пёрышкин попытался открыть дверку, но она даже не пискнула. Увидев проходившую чету Пузырьковых, Пёрышкин отчаянно застучал в стекло, просовывая руку между металлических прутков.

– Акимыч, в кино спешим. Открой нас! – кричала Аглая, но, увидев бледное лицо сослуживца, замолчала.

– Дружище, вот билеты. Что тебе стоит открыть нас.

– Раечка, – позвала проходившую племянницу Аглая Сидоровна. Но девушка как-то странно посмотрела на автомобиль и заторопилась к ступеням гастронома. Страшная догадка сразила Пёрышкиных наповал. Аглая рыдала черными слезами. Порфирий заметил, что у фургона собираются люди. «Что будет завтра? – подумал он. – Только на прошлом собрании коллектива выступал с речью о недопустимости бытовых правонарушений и пьянства на рабочем месте».

– Откройте нас, люди. Мы только в кино. Вот и билеты у нас… Позовите Промакашкина. Куда делся? – Но знакомые и очень знакомые люди уходили, пряча улыбки. Никто не поверит. Этот писклявый Пузырьков первым будет издеваться. И на местком могут вызвать. Доказывай, что ты в кино решил прокатиться. Квартальная премия прощай. О кино Перышкины и не думали.

– Приехали, соседи, – вежливо говорил Промакашкин, распахнув дверцу автомобиля. – У вас четыре минуты. Успеваете. Фильм отличный…

1968

По улицам нахально разгуливала босоногая весна. Под её розовыми пятками исчезали сугробы. Поэтому, где она проходила, оставались лужи и ручьи, а с крыш текло, как из худого самовара. Люди шли неторопливо, хотя время обеденного перерыва давно растаяло. Они оживленно переговаривались, а некоторые даже удивлялись: «Весна. Откуда? Техника не готова, семена не протравлены… Откуда свалилась на наши головы?»

Иван Поликарпович плотно и, охотно пообедав, вышагивал к себе в контору, где последнее время руководил одним из главных отделов. Ему захотелось петь, и он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Весна! Разбрызгивая не чистую воду из луж, промчался легковой автомобиль. Шофёр в темных очках даже не повернул озабоченной головы, когда обрызгал и Пёрышкина.

– Безобразие! – вскричал начальственным баском, грозя вслед машине коротким розовым пальцем.

– Грязь – не сало, – попробовала утешить пострадавшего пожилая женщина.

– Эка невидаль. Пятнышко. Посмотрите, как купаются в луже воробьи. Будто у них начался купальный сезон, – весело улыбался детина в солнцезащитных очках, встряхивая длинными волосами.

– Какие вам воробьи! – горько восклицал Пышкин, – Я его, подлеца, отыщу, покажу, как скорость превышать и людей поливать грязью. Он у меня за всё заплатит. Жаль, вот номер не весь запомнил – замазана последняя цифра. Хам. Надо его водительского удостоверения лишить. Он должен был принять меры, чтобы грязь не достигала до одежды пешеходов.

Перед тем как войти в контору, Иван Поликарпович застегнул пуговку на рубашке, подтянул галстук на положенное место и оглядел брючину с высохшим невзрачным пятнышком. Громко топая, с обиженным лицом, ворвался в кабинет. Когда плюхнулся в кресло, Иван Поликарпович вытянул ногу и взглянул на брючину. «Мерзавец. – выдохнул, скрипя своими и металлическими зубами. – Никакого уважения к товарищам. Что творится в мире…». Он встал, прошелся по кабинету, наливаясь жуткой злобой и ненавистью ко всем, кто сегодня сидел за рулём автомобилей. Ворвавшись вихрем или смерчем в комнату, где за столами сидело пять сотрудников, умело делающих вид кропотливой работы над документами. Жужжал арифмометр, музыкально вторили древние деревянные счёты.

– Где квартальный? Кто задержал сводку за квартал? Вижу, халтурите, – Пышкина трудно провести. Он знал, что в послеобеденное время никто не может работать в полную силу своих обязанностей и трудолюбия. У каждого сотрудника нашлись просчеты и недостатки. Особенно досталось чертёжнице Любочке – у неё вдруг выкатилось из стола крохотное круглое зеркальце. Это стало темой долгого и обвинительного разговора. Любочка заплакала, а Иван Поликарпович удалился. Лица сотрудников потускнели и озлобились. Гнев Пышкина угас, а пятнышко осталось. Он пригласил к себе Мямлина – не старого, но и далеко не молодого ветерана отдела, работавшего инженером-оператором по процессам совместимости материалов.

– Найди, дружок, мне мерзавца, который окатил меня с ног до шляпы грязью на проспекте. – Пёрышкин придвинул на край стола лоскуток бумаги, на котором нацарапаны цифры. – Автомобиль такой, – крутнул рукой Иван Поликарпович в воздухе над столом. – Полчаса назад спешу на работу…

– Мы этого не оставим. Найдём нарушителя. У меня племянник в ГАИ и еще кое-кто имеется в запасе в органах, – схватил лоскуток Мямлин, выскальзывая за дверь так быстро и аккуратно, как мог это делать один Мямлин.

До конца рабочего режима оставалось семь минут, когда в кабинет Пышкина вошел усталый и довольный Мямлин.

– Нашел! – крикнул он, словно Архимед, обнаружив точку опоры для своего рычага.

– Что нашел? – строго удивился Иван Поликарпович. Он забыл об инценденте за разгадыванием кроссворда.

– Ну, того шоферишку, что вас обмарал грязью.

– Молодец, чуткий вы товарищ, но благодарность тебе объявлю к празднику. А того хулигана мы в бараний рог. Штраф уплатит, – Пышкин показал, как нужно сворачивать в бараний рог хулиганов вместе с автомашинами.

– Я. Это Обзвонил всех…

– В Правилах нет такого пункта, чтобы пешеходов обливать холодной водой. Это хорошо, что ты посетил столько организаций. Нашел ведь. Премию тебе выпишу за находчивость. За чуткость и рвение…

– Машина эта…

– Ценный подарок тебе вручим за четкое выполнение рабочих обязанностей. Правильно сделал. Хулиганам не место в нашем обществе. Если каждый водитель, станет на прохожих брызгать колёсами, то тогда лучше и по улицам не ходить. Жить выходит нельзя, чтобы тебе не испортили одежду.

– Машина знаете…

– Что машина? Накажем мерзавца по все строгости закона. Он нарочно всё это подстроил. А чья машина не имеет никакого значения. Мы их в дугу. – Он показал, как нужно сгибать в дугу плохих людей и технику, на которой они портят людям настроение, и создают на дорогах аварийные ситуации.

– Машина принадлежит, Иван Поликарпович, – дальше Мямлин продолжал уже вкрадчивым шепотом, оглядываясь на дверь.

– Да? – испуганно удивился Пышкин. – Неужели? Вот оно что? А я смотрю, вроде номер знакомый. Другой бы шоферишко такого натворил, а этот…Хорошо, что его автомобиль, а то неизвестно чем мог кончиться этот день. Кого-нибудь запросто мог переехать. Иди, дружок. Молчи. Знакомый номерок. Я – сам. – Иван Поликарпович легонько потёр пятнышко, и оно исчезло. Он был даже рад, что пострадал от автомашины самого начальника треста.

Работники отдела выходили из кабинета подавленными и понурыми. Только Мямлин был весел и что-то даже насвистывал, перепрыгивая через две ступеньки. Он полдня сидел в клубе, играя в шахматы. Сегодня он смог выиграть у местного чемпиона-разрядника. Номера всех авто треста он знал наизусть, а автомобиль, номер которого написал Пышкин так и остался неизвестным.

Скромной игрушкой на невидимой ёлке висела Луна. Порфирий Николаевич Пёрышкин возвращался с работы.

…На этот раз он решил окончательно. «Всё. Напишу заявление о переводе на другое место, в отдалённую мастерскую». Вспомнил, какую нелёгкую производственную задачу решил сегодня, и его повело в сторону, а Луна скользнула по тёмному полотну неба и закачалась, как маятник от часов в зале регистрации. «А если не отпустят, – мучительно подумал Пёрышкин, – Ведь три заявления отклонены. Незаменимых нет. Но так жить нельзя. Заведующий должен понять, что он устал, силы кончаются уже во второй половине дня, а работа требует напряжения умственных и физических сил. Клиента нельзя сердить. Он обидится и напишет жалобу, тогда двадцать пять лет непорочной службы будут запятнаны. Клиент должен быть счастливым, потому что он всегда прав. Но как это сделать? Он не может работать, как раньше. Года дают о себе знать. Организм не тот. На моё место нужно молодого, а лучше девушку, и тоже энергичную».

– Порфирий, – в голосе начальника Пёрышкин уловил чугунные нотки, но решил держаться с достоинством. – Сидор Поликарпович, как же это вы, голубчик, а? Неужели, для вас честь коллектива пустой звук? Год кончается, а вы вдруг закапризничали. Ведь столько лет. Мы это ценили, Путёвки вам давали на лечение в лучшие санатории. Вы лечились?

– Лечился в санаториях, – сказал жалобно Пёрышкин, потирая платком мокренькую аккуратную лысинку.

– Мы вас премируем каждый квартал. Вас премировали в прошлом полугодии?

– Премировали, – эхом неглубокого горного оврага пролепетал Сидор Поликарпович.

– Вы премию получали? В ведомостях расписывались?

– Расписывался, – страдальческим голосом подтвердил человек по фамилии Пёрышкин

– Другие не висят на городской Доске почёта. А вы висите?

– Висю, – горестно пискнул Сидор Поликарпович, приготовившись к самому худшему.

– Пожалейте, – взмолился заведующий фотоателье. Из его открытых справедливых глаз выкатились две картечины-слезины и шлёпнули по стеклу, лежащему на крышке стола.

– У меня семья, – прошептал Пёрышкин, – у меня и дети есть. Обо мне соседи нехорошее стали говорить, и это на старости лет, когда до пенсии рукой подать одной.

– Вы меня убиваете. Вы меня режете! – закричал заведующий по фамилии Анфас, сползая с кресла. Минут пятнадцать из-за двери кабинета доносились всхлипы, вздохи и восклицания. – Кого же я поставлю вместо тебя, наш несравненный, наш уважаемейший друг? Енькина? У него язва желудка – производственная травма. Леткина? У него страшная аллергия. Никакими средствами не могут вылечить. В Данию к филиппинским врачам возили его и в Австралии у аборигенов лечился. Ага. Давай Казачка поставлю. У неё дитё грудное. Понимаешь? Меня не так поймут, и любой суд будет не на нашей стороне. Тогда скажи, кого поставить на твоё место? – застонал директор и неприлично всхлипнул.

– Незнаю я! Не моё это кадровое дело! Кого хотите. Я двадцать лет трудился. Двадцать лет крепился. Здоровье моё не железное. Оно кончилось. После пятой пары у меня в обоих глазах началось мелькание, а после десятой я уже не понимаю, кто я. Иногда кажется, что я очередной сочетающийся.

– Милый, а ты не принимай, – Анфас выразительно плюнул и, старательно обтерев галстук, продолжал: – Кто ж тебя заставляет, силком…

– Невозможно отказаться. Они все хорошенькие, все просят: «Не обижайте нас, такое событие не часто в жизни бывает, не выпьете за наше счастье, так не станем сниматься». Грозят написать жалобу в министерство по поводу черствого отношения к клиентам. Рад бы, но не могу не принимать. А в каждом фужере вмещаются 2оо граммов. Вот и посчитайте. В отдельные дни приходится до 6 килограммов принимать. Видано ли такое. У меня рост маленький. У меня энурез случается… Как услышу марш Мендельсона, не к столу помянутого, так дрожание в ногах открывается. Увольте по собственному желанию. А доплата за вредность не нужна.

– Ты что это себе позволяешь? – в голосе заведующего послышались железобетонные нотки. Ты что себе думать вздумал коммунист Пёрышкин? Ты решил запятнать честное лицо коллектива?! Не дадим, – замотал заведующий перед лицом Порфирия Николаевича растопыренными пальцами.

– Меня жена называет пьяницей. Сын не слушается.

– Ерунда! – хлопнул по столу пухлой ладошкой Анфас, и сморщился. – Мы тебе справку. А? Напишем, что такая у тебя работа. Опасная для здоровья. Не забудь, напиши заявление на лечение. Мы должны заботиться о здоровье членов коллектива. Что ещё? Квартиру дадим. Другую. Ближе к работе. Будешь срывать выполнение плана, на месткоме пропесочим. По линии партийной проработаем. Если захочешь уволиться, так никуда тебя не примут в этом городе, в этой области, на этой Земле. Мы можем всё. Иди, снимай честные лица брачующихся. Дари людям радость. Вечную. Останавливай мгновения.

– Я – ничего, я не против радости. В этом году молодожёны много стали наливать, – сказал невесело Пёрышкин. Его левая щека дернулась.

– Благосостояние растёт трудящихся. Экономика заработала.