Читаем Лунные Всадницы онлайн бесплатно

Ребенком я на протяжении едва ли не полугода тщетно пыталась овладеть латынью, но в конце концов учительница сдалась, и меня перевели в другой класс. Там мы изучали греческую литературу, переведенную на современный английский язык. И очень скоро под руководством нашей учительницы, монахини весьма широких взглядов, наделенной к тому же завидным чувством юмора, я открыла для себя волнующий и довольно жестокий мир приключений, магии, любви и трагедии. Мы прочли «Одиссею», «Илиаду», трилогию об Эдипе, «Историю» Геродота. Именно там я впервые обнаружила легенды о женщинах-воительницах, именуемых амазонками.

Много лет спустя, в 1997 году, я посмотрела по «Би-би-си-2» в программе «Горизонт» передачу под названием «Снегурочка». В ней рассказывалось о том, что археолог Наталия Поласмак обнаружила во льдах Алтая мумифицированное тело молодой женщины, погребенное с великими почестями. Ее туловище, предплечья и руки были покрыты великолепными татуировками. Затаив дыхание, я слушала, как женщины-археологи рассуждали о том, что эта находка и другие похожие захоронения женщин с оружием непосредственно соотносятся с «Историей» Геродота. И что прототипом легенд об амазонках стали женщины кочевых племен, что в стародавние времена жили, разъезжали верхом и сражались в землях к северу от Черного моря и на его побережье.

Я заинтересовалась этой темой еще больше, когда мне в руки попала увлекательная, содержащая много информации книга Лин Уэбстер Уайльд «Тропою воительниц». Мне сразу же захотелось написать роман для юношества, основанный на легендах об амазонках, но чем больше я узнавала о мифологии и истории амазонок, тем больше погружалась в материал, конца и края которому не предвиделось. Памятуя о школьных уроках греческой литературы, я вновь сосредоточилась на неодолимо притягательной и трагической истории Трои.

Я с головой ушла в исследования. Работа Майкла Вуда «В поисках троянской войны» изобиловала ясными, доступными, полезными сведениями и гипотезами. Благодаря этой работе Троянская война вдруг показалась осязаемой реальностью. Удивительно гуманная, увлекательная книга Нила Аскерсона «Черное море» помогла мне составить представление о народах и ландшафте к северу от Трои. Из эпической поэмы «Падение Трои» Квинта Смирнейского я заимствовала историю о поединке Пентесилеи с Ахиллом.

Несмотря на все эти замечательные источники информации, я по-прежнему чувствовала, будто чего-то недостает. В сознании не складывалось четкой картины красок, растительности, пейзажа. В конце концов, мне ничего не оставалось делать, кроме как поехать посмотреть на руины Трои своими глазами. Холодным ветреным днем в начале мая 2000 года мы с мужем обошли развалины на склоне холма Гиссарлык в сопровождении местного гида, писателя Мустафы Аскина. Мустафа оказался бесценным кладезем всевозможных сведений об истории Трои. Его восторженная любовь к этому месту передавалась и нам по мере того, как он терпеливо отвечал на все наши вопросы.

Ближе к вечеру распогодилось, вышло солнце. Я стояла среди разрушенных, но все еще прочных стен Трои из золотистого известняка, глядела сверху вниз на ярко-синее Эгейское море; правее виднелся Геллеспонт, слева и сзади — гора Ида. И вдруг я почувствовала, что вернулась в исходную точку: круг замкнулся. А ведь, пожалуй, тот день, когда меня выгнали с урока латыни, обернулся одной из величайших удач в моей жизни!

Ночь на травянистых равнинах у южного побережья Черного моря выдалась прохладная. Мать и бабушка, закутавшись в мягкие тканые плащи, устроились бок о бок перед круглым шатром. Они мерно отбивали ритм на небольших барабанах и пели. Абен, пригнувшись к огню и раздувая от напряжения щеки, выводил простенькую мелодию на уде — инструменте вроде лютни; струнный перезвон дрожал в воздухе над камнями и травами.

Мирина в красивых развевающихся просторных одеждах танцевала босиком у самого костра. Нет, мерзнуть она не мерзла: спасибо пляске! Руки и запястья ее волнообразно изгибались, словно змеи, мерно позвякивали браслетами, бедра двигались в лад древней музыке племени. Но вот, наконец, танец закончился, и плясунья застыла в обворожительной позе.

Гюль понизила голос до еле слышного шепота.

— Готова ли дочь моя?

Бабушка Хати просияла широкой улыбкой.

— Еще бы! Я и не сомневалась.

Она обернулась к юной девушке, и лицо ее сразу же стало серьезным, ибо слова заключали в себе глубокую важность.

— Мирина, дочь моей дочери! В месяц Молодых Листьев Атиша-Ведунья увезет тебя с собою!

— Спасибо, бабушка, — тихо отозвалась очень довольная Мирина.

На время весенних празднеств племена сходились к святилищу у подножия горы Ида, неподалеку от обнесенного высокими стенами города Трои. И развеселые игрища, и бойкая торговля лошадьми всегда сулят немало радости, но нынешний год — это нечто совсем особенное. Она, Мирина, названная в честь одной из самых знаменитых плясуний древности, распрощается с семьей и станет почитаемой жрицей Матери-Земли Маа — этих жриц еще называют Лунными Всадницами.

— А теперь всем спать, — объявил Абен, — завтра нам к ночи надо встать лагерем близ озера Кус.

Но прежде чем устроиться на покой, Мирина выскользнула из шатра и побежала к отгороженному веревкой загону для лошадей. Исатис, восьмилетняя иссиня-черная кобылка, почуяв хозяйку, с ласковым ржанием резво подбежала к девушке.

— Исатис, а мы уезжаем, — прошептала Мирина, поглаживая бархатистую лошадиную шею. — Я буду Лунной Всадницей, а ты — моим верным скакуном.

Мысль о том, чтобы покинуть родительский шатер, пугала Мирину, и вместе с тем у девушки дух захватывало от волнующего предвкушения. Она пойдет по стопам своей матери и бабушки, и старшей сестрицы Резеды.

Резеда вот-вот вернется домой: семь лет путешествовала она от места к месту, исполняя священные танцы и песни для тех, кто чтит Великую Мать Маа. Теперь Мирине предстояло занять ее место.

Скакать верхом Мирина выучилась еще в младенчестве, как все дети племени мазагарди: сколько девушка себя помнила, она переезжала от лагеря к лагерю, перегоняя стада овец и коз и конские табуны. Но покидать семью и родное племя ей еще не доводилось, и сердце заранее холодело от страха.

А еще ей придется расстаться с закадычным другом Томи: а ведь они всегда скакали бок о бок с тех самых пор, как еще детьми вместе постигали искусство охоты и слали вдогонку дичи острые, быстрые, легкие стрелы. Вечерами у костра они жались друг к дружке, стараясь согреться, но ведь и Томи уже исполнилось четырнадцать зим, так что и ему предстоит уезжать из племени на долгие месяцы вместе с другими юношами — покупать жеребят, продавать коней. Слава богам, что Исатис останется с ней!

С самого своего рождения Исатис принадлежала Мирине и только ей. Однажды холодным весенним утром Мирина забрела в сторону от шатров — ей в ту пору только пять зим исполнилось — и увидела отца: тот озабоченно склонился над своей любимой кобылой по кличке Полночь. Кобыла была в тягости, последние дни дохаживала, а теперь вот ушла от табуна подальше и прилегла под тенистой оливой в дальнем конце лагеря.

Полночь лежала совсем неподвижно, на губах ее выступила пена. Высунутый язык посерел, раздутый живот увлажнился холодным потом. Мирина, даром, что еще совсем дитя, сразу поняла: с кобылой что-то не так.

Отец в отчаянии обернулся к девочке: до взрослых-то было не докричаться. «Держись-ка, — велел он, вкладывая в детские ручки тонкую черную ножонку, что высовывалась из туго растянутого отверстия между могучими бедрами Полночи. — Держи крепче и тяни — но только осторожно».

Сама еще кроха, Мирина взялась за ножку с миниатюрным, безупречной формы копытцем и потянула на себя, как велел отец, Абен же между тем пытался высвободить жеребенка, что с таким трудом рождался на свет. И вдруг махонькое, наполовину покрытое влажной пленочкой, но совсем настоящее тонконогое существо выскользнуло в руки девочки.

— Молодец, дочка! — похвалил ее отец. — Если жеребенок выживет — он твой.

И жеребенок, и Полночь выжили, и Мирина с тех пор нарадоваться не могла на иссиня-черную кобылку. А вот теперь Исатис девятый год пошел, но девушка по-прежнему предпочитала свою любимицу всем прочим лошадям.

С утра мазагарди снялись с лагеря, весь день скакали, не останавливаясь, и уже в густых сумерках, когда в небесах зажглась вечерняя звезда, вновь разбили лагерь у темно-синих вод озера Кус.

А на следующий день Мирина уже сидела перед входом в шатер в ярком свете полуденного солнца, стараясь не шевелиться, в то время как Хати накалывала ей на коже рисунок острой костяной иголкой.

— Не чешись! — резко одернула Гюль, шлепая дочь по руке, едва та потянулась к серебряному кольцу в носу, что вставили семью днями раньше.

— Зудит, точно скорпионий укус, — пожаловалась Мирина, — а теперь еще и это…

— Сиди смирно! И глаза закрой! — предостерегла Хати. — Чем больше ерзаешь, тем больнее будет! Зажмурься… и представь себя животным!

Мирина крепко зажмурилась, затем медленно расправила плечи, стараясь расслабить сведенные мускулы и вообразить себя каким-нибудь зверем. Надо убедить себя, будто она неспешно ползет себе сквозь траву на животе, скользя из стороны в сторону, а теплый ветерок задувает ей в глаза. Глядишь, и получится — если и впрямь расслабиться, отрешиться от мыслей и отослать их далеко прочь от острых уколов иглы.

По части рисования картинок на теле Хати не знала себе равных: работала она споро, втирала сажу, смешанную с соками трав, в наколотую кожу — и проступал четкий рисунок, штрих за штрихом. Всех юных девушек, предназначенных в Лунные Всадницы, украшали такими татуировками: трудиться над ними начинали, едва девочке исполнялось восемь лет от роду. Последние пять лет Хати каждую весну добавляла к стремительно растущей коллекции Мирины очередную картинку. На каждой ступне красовался застывший в прыжке иссиня-черный олень с витыми рогами: он одаривал девушку звериной гибкостью и грацией. По плечам дождем струились цветы и листья, спускаясь на предплечья: они символизировали живую силу растения. На скулах было вытатуировано по острому наконечнику стрелы, говорящему о скрытой силе — предостережение тому, кто непрошеным подойдет слишком близко. Щеки и предплечья самой Хати украшали скорпионы, хотя краски давно поблекли и с трудом просматривались под морщинами. На щеках у Гюль цвели розы, в честь которых она и получила свое имя: нежный символ замечательно подходил к ее мягкому, ласковому нраву.

А теперь вот, в этот теплый солнечный день, Мирину украшали последней и самой важной из татуировок: на правом предплечье постепенно возникал ее собственный избранный символ.

— Почти готово, — успокоила Гюль, заглядывая матери через плечо. — Пойду схожу за молоком. Знак подобран в самый раз: вылитая ты, Мирина.

Наконец Хати отложила иголку и приняла из рук Гюль небольшую чашу с драгоценным кобыльим молоком, смешанным с медом. Благоговейно отлила немного на землю, в жертву богам, и передала чашу Мирине.

По-прежнему не открывая глаз, Мирина с облегчением отхлебнула теплый, пряный напиток. Острая боль осталась в прошлом, татуировка обрела форму.

Чашу у девушки забрали, и Гюль с Хати, одна за другой, брали покрасневшую ладошку Мирины, ласково целовали ее и прикладывали к щекам.

— Пусть магия знаков одарит тебя силой и грацией самих образов, — шептали они.

— Открой глаза, — приказала Хати.

Мирина опасливо открыла глаза, скользнула взглядом по руке. Кожа покраснела и припухла, но рисунок просматривался ясно и четко. Вниз по ее предплечью, извиваясь, ползла змея: изукрашенная головка покоилась на большом пальце девушки, а изогнутый хвост доходил до локтя.

— Спасибо, бабушка, — тихо проговорила Мирина. — Думается, это и вправду я!

Внезапно Гюль затаила дыхание и указала куда-то за их спины, на груду камней.

— Что такое? — не поняла Хати.

Гюль, разом утратив дар речи, по-прежнему указывала пальцем в ту сторону.

Мирина обернулась к камням — ах, вот в чем дело! Крохотная золотисто-коричневая гадюка, извиваясь, выползла на солнце — и скользнула к самым ее ногам.

Все три женщины на мгновение застыли недвижно, затем Хати молниеносно схватила палку и занесла ее над головой.

— Не бей! — шепнула Мирина. — Она не причинит мне вреда.

Змейка замерла, изогнувшись, приподнялась над землей, поглядела прямо в глаза Мирине, затем грациозно пригнула головку — и повернула прочь.

Рассмеявшись, Хати опустила палку.

— Да нет, конечно же, тебя-то она не тронет! Другое дело, посчитает ли она нас за друзей юной сестрицы-змеи?

Неуловимо-текучим движением гадюка скрылась в тени камней.

Гюль облегченно выдохнула.

— Это знамение? Да наверняка! Вот только что оно значит?

— Не знаю. — Хати широко улыбнулась. — Но непременно что-то хорошее. Уж здесь вы мне поверьте.

Луна постепенно прибывала и, наконец, вновь пошла на убыль, а мазагарди всё еще жили у озера Кус. Припухлость на руке Мирины спала, боль ушла, и змея-символ выглядела совсем как живая. Много толковали о троянском царе Приаме: тот всякий год приезжал на сход племен покупать лошадей.

— Говорят, Приам сказочно разбогател, — рассказывала Гюль Абену. — Царь взимает пошлину со всех торговых судов, что идут через Геллеспонт, а с ахейцев дерет вдвое против того, что требует с племен и союзников-хеттов.

Абен улыбнулся.

— Приам и впрямь богатеет с каждой новой луной, и для нашей с ним торговли это во благо. Но… — он покачал головой, — помяни мои слова, царь сам ищет неприятностей на свою голову!

— Что еще за неприятности? — заинтересовалась Мирина.

Отец ненадолго задумался.

— Ахейским царствам нужно скифское олово — бронзовое оружие делать, и еще этот новый металл, они его железом зовут. Корабли везут все это с севера и идут через Геллеспонт: другого пути нет. И, конечно же, недолго будут они мириться с растущими поборами. Если терпение у ахейцев лопнет — боюсь и думать, что ждет нас всех.

Мирина кивнула. Все они страшились яростных набегов ахейцев: свирепые отряды с севера то и дело вторгались в мирные земли, отбирали золото и олово, убивали мужчин и угоняли в рабство женщин. Народ Мирины насчитывал не одно поколение отважных женщин-воительниц, что в любой момент готовы были с оружием в руках встать на защиту тех, кого любят.

— Если ахейцы придут к нам с войной, я стану биться с ними, — заявила девушка.

Родители улыбнулись на пылкие слова дочери.