Читаем Лунные горы онлайн бесплатно
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
М., «Мысль», 1969
Современные путешествия подчас кажутся мне неким практическим воплощением философской проблемы «прерывности и непрерывности». Раньше все происходило планомерно и чинно. Отбывал, скажем, человек из Москвы или Петербурга в южном направлении и уже неукоснительно следовал до своего конечного пункта — Хартума, например, или озера Укереве в тропической Африке… Не бывало такого, чтобы путешественник метался между Африкой и Москвою, ибо уж очень много времени и сил отнимала дорога…
Мы, путешественники второй половины двадцатого века, нарушили классический принцип непрерывности — не по своей воле, тут и помогает и мешает техника. Помогает, потому что избавляет от долгих блужданий на подступах к цели. Мешает, потому что разделяет временными и эмоциональными барьерами последовательный ряд впечатлений.
Я собираюсь рассказывать в этой книге о путешествии от Москвы до Южной Родезии, до знаменитого водопада Виктория на Замбези. Сейчас, когда я пишу, путешествие кажется мне непрерывным. В строгом географическом порядке я вспоминаю дорогу от Москвы до Одессы, плавание на теплоходе по Черному и Средиземному морю, путешествие по Египту до южных границ; вспоминаю Судан, Сомали, Кению, Уганду, Танзанию, Малави, Замбию… Но на самом деле маршруты мои, как старая кинолента, несколько раз обрывались… Мне придется склеить отдельные куски, потому что в принципе, как всякий уважающий себя философ, я за единство прерывности и непрерывности; обрывались поездки, но продолжалась жизнь и продолжалось путешествие.
Не могу представить себе географа, которому не хотелось бы хоть однажды побывать на берегах Нила. Египет — непридуманная географическая классика. Пустыни. Река со сложнейшим режимом. Дельта, похожая на греческую букву «А» и ставшая нарицательной для всех речных дельт земного шара. Четкая — до последнего времени — зависимость быта и хозяйства от природных условий.
И наконец, одна историко-географическая деталь, удивительно сочетающая в себе поэзию с мудростью: я имею в виду определение длины окружности земного шара, произведенное Эратосфеном еще за три века до нашей эры. Эратосфен жил и работал в Александрии, но он знал, что в день летнего солнцестояния лучи в Сиене — нынешнем Асуане — падают отвесно, а в Александрии — наклонно. Он измерил угол падения, а потом вышел из Александрии с караваном верблюдов в Асуан и долгими жаркими днями отсчитывал верблюжьи шаги, чтобы узнать расстояние между этими городами… Его расчеты оказались на редкость точными для того времени.
Но хрестоматийная географичность Египта сделала его чрезвычайно неудобным, трудным для современных описателей Земли. «Египет — это дар Нила», — сказал еще Геродот, и весьма нелегко к этому что-нибудь добавить, если не вдаваться в подробности.
На свою первую поездку в Египет я смотрел поэтому как на сугубо общеобразовательную — посмотрю Нил и пустыни, посмотрю города и пирамиды.
Именно в таком плане я излагал свои соображения Батанову, старому товарищу, с которым вместе ездили по Марокко года два назад. Потом Батанова перевели в Каир, и в Москву он приехал в отпуск.
Батанов посмотрел на меня как-то странно и то ли улыбнулся, то ли поморщился.
— По-моему, ты преувеличиваешь собственные знания о Египте, — сказал он и достал с полки книгу. Книга называлась «Путешествие с домашними растениями» и была выпущена в Москве в 1954 году. Хобби Батанова — цветы, и специальную библиотечку он возит с собою повсюду.
— Посмотри и скажи, что здесь правильно, — предложил он мне, раскрывая книгу на цветной вклейке с египетским пейзажем.
— Что неправильно? — переспросил я.
— Нет, что правильно. Я не оговорился.
Долго смотрел я на рисунок и, чем дольше смотрел, тем больше удивлялся.
— Вот, вода в реке — это правильно, — сказал я.
— То-то что вода. Даже пирамиды умудрились поместить на восточном берегу Нила, хотя у древних египтян «страна мертвых» находилась на западе, в Ливийской пустыне.
— Парус на лодке — трапециевидный, — сказал я. — Но египтяне плавают под треугольными парусами…
— Парус — шут с ним, в конце концов. В Судане но Нилу плавают и под такими. Ты посмотри, что они с растительностью натворили… Кстати, это одно из распространеннейших недоразумений. Я убежден, что девяносто человек из ста будут утверждать, что в Египте растут лотос и папирус… А как же? Папирус — символ Верхнего Египта, лотос — Нижнего. Лотос и папирус запечатлены в архитектуре, из папируса изготовляли подобие бумаги…
— Ты хочешь сказать, что папирус в Египте не сохранился? — перебил я.
— В Египте сохранился. В Каире у меня на окошке растет — посмотришь. И еще я видел папирус в маленьком бассейне перед Каирским музеем… А на берегах Нила его давным-давно нет. Поезжай в Уганду, к истокам Нила, если хочешь полюбоваться зарослями папируса… В Египте ему и расти негде — ведь каждый клочок земли вдоль Нила освоен и засеян… Но самое забавное, конечно, с лотосом. Лотос вообще никогда не рос в Египте. Теперь, правда, завезли несколько растений и посадили в том же бассейне у музея, но на берегах Нила, как изобразил шутник-художник, его никогда не было и в помине…
Должен честно признаться, что этого я не знал — не спасло меня естественно-историческое образование.
Батанов развеселился.
— Видишь ли, на земном шаре существует всего два вида лотоса, объединенных в род нелумбиум, — назидательно сказал он. — Это лотос желтый, растущий в Северной Америке, и лотос индийский, распространенный главным образом в Азии. В Африку же ни один из этих видов не заходит. Но кто-то из ботаников, будучи, наверное, в веселом настроении, дал водяной лилии, кувшинке из рода нимфа, видовое название «лотос». Нимфа — лотус по-латыни… Вот с тех пор путаница и пошла… Лотос самозванный приобрел, пожалуй, даже большую известность, чем лотосы настоящие, и если ты склонен к отдаленным аналогиям, то можешь поразмыслить над этим фактом и в общечеловеческом плане… Ну, а с точки зрения ботаники лотоса в Египте все-таки нет и не было.
— Сдаюсь, — сказал я. — Что у тебя еще в запасе?
— Кое-что есть. Например, львов, антилоп, бегемотов, крокодилов в Египте можно увидеть только на стенах гробниц или в зоопарке. Мне, правда, повезло — в Асуане я видел одного крокодильчика. Не знаю, где его выловили, но сидел он на нубийском базаре в тазу с водой, привязанный веревкой к витрине с сувенирами… Народ сходился поглазеть на него — в диковинку нынче крокодилы в Египте.
Глаза Батанова смеялись, но рассказывал сейчас он о том, что я — худо ли, бедно ли — но знал.
— Расскажи теперь, как фараоны охотились на львов в окрестностях нынешнего Каира, — сказал я.
— Я тебе лучше расскажу про верблюдов, — сказал Батанов. — Когда ты сегодня об Эратосфене заговорил… Верблюд на фоне пирамид — это же смешение времен и народов!.. Верблюд в Египте появился уже после того, как пирамиды отстояли свое около трех тысячелетий… Боюсь, что Эратосфен измерял расстояние от Александрии до милой твоему сердцу Сиены с помощью ишаков — топали они и топали, стучали копытцами, а он шаги считал… — Батанов засмеялся. — Что, не так поэтично?.. Верблюд все-таки «корабль пустыни»… С точными датами, конечно, тут худо, но весьма достоверно, что в Северной Африке верблюд вытеснил в хозяйстве лошадь примерно в третьем веке нашей эры. Нашей, понимаешь?.. В Египет из Аравии он попал раньше, но я подозреваю, что во времена Эратосфена верблюд в Египте был такой же новинкой, как у нас холодильник в тридцатые годы….
Батанов достал с полки еще одну книгу.
— «Вид с пирамид» называется, — сказал он. — Отличный человек ее написал, художник и писатель…
— Гофмейстер,
— Ну а я тебе несколько строк все-таки прочту. Дело у Асуана происходит… «Огромные деревья купают в реке свои ветви, загаженные стаями священных птиц. Священных по сей день, ибо они спасают урожай от гусениц и насекомых. Птиц охраняют.» — Батанов быстро вскинул на меня глаза. — До сих пор все правильно. «Полунагой юнга не знает их старого славного имени. Он зовет их абу крдан. И смеется, услышав, что это ибисы…» И не зря смеется, между прочим… Запомни ради бога — нет в Египте священного ибиса древних, не осталось его. Туристы путают с ибисом белую цаплю, чепуру, но ты же не спутаешь?..
— Постараюсь, — сказал я.
— Тогда — все прекрасно. — Батанов встал и прошелся по комнате. — Простые, казалось бы, вещи, а сколько путаницы в литературе. Так что не торопись делать выводы. Жду в Каире.
Смею ли признаться? Александрия не произвела на меня сколько-нибудь сильного впечатления. Да, та самая Александрия, или Аль-Искандария, как называют ее египтяне, второй по величине город страны с полуторамиллионным населением, принимающий за сезон до полумиллиона гостей, знаменитый порт, сосредоточение крупной промышленности, центр губернаторства — мухафазы, наконец… Я неоднократно читал: «особенно красивы набережные…» Море всегда прекрасно, и Средиземное море отнюдь не исключение, но сами-то набережные, что удивительно для южного города, пусты, лишены зелени, застроены высокими скучными домами… Камень мостовых, камень парапетов, камень домов… И узкие песчаные пляжи с навесами и раздевалками… Вот что такое александрийские набережные.
Впрочем, город вытянут вдоль моря на пятьдесят шесть километров и мы могли не увидеть самые симпатичные уголки; да и в разгар летнего сезона — а мы прибыли в Александрию в ноябре — набережные, конечно, живописнее.
Набережные предназначены для фланирующей публики и транспорта. В глубинных районах города кипела и шумела своя жизнь, и не только обычная, но еще и праздничная, потому что была пятница, а пятница в Египте соответствует нашему воскресенью. Там, на широких, нередко тенистых улицах звенели трамваи, гудели машины, кричали ослы, цокали копыта лошадей по брусчатке, перекликались торговцы финиками и апельсинами, бананами и чесноком, луком и фасолью; там чинно шествовали по тротуарам священники-копты — в черных сутанах и черных круглых скуфьях, а мальчишки катались на трамвайной «колбасе» или на конной пролетке, устроившись сзади на рессорах…
Северянину всегда любопытно наблюдать шумную и обнаженную, вынесенную на улицу жизнь южного города, но в южных городах я неоднократно бывал и раньше.
В порту, сойдя с теплохода, мы обнаружили у Морского вокзала два длинных черных «кадиллака». Возле «кадиллаков», опершись на крыло как на луку седла, стояли два толстых усатых… запорожца в беретах и брезентовых плащах!.. Право же, ни разу больше за все свои поездки по Египту не встречал я таких круглолицых, таких пышноусых египтян, столь разительно смахивающих на вольных казаков из Запорожской Сечи!
«Казаки» сели за руль и доставили нас сначала к конторе «Мена-тур», а потом к серапеуму — древнему египетскому храму.
После серапеума гидесса повезла нас к бывшему королевскому дворцу, бывший хозяин которого ныне занимается другим делом: он теперь содержатель казино в Монте-Карло.
Еще по пути к дворцу мы обратили внимание, что наш «запорожец» уж очень активно беседует с гидес-сой и гидесса при этом чувствует себя неуютно.
У дворца, сады которого ныне превращены в общедоступный парк, в прениях принял участие и второй «запорожец».
Гидесса в конце концов объяснила, в чем дело: сегодня пятница, день не рабочий, а «запорожцам» приходится работать, и они от этого не в восторге; «запорожцы» спешат домой, а живут они в Каире, куда им и хочется побыстрее нас доставить.
Мы успели осмотреть дворец снаружи — странное сооружение с башнями, балконами, террасами, колоннами, шпилями, стилистические особенности которого я не берусь определить. И мы погуляли по парку, где случилась у нас трогательная встреча с многолюдным, по египетскому обыкновению, семейством александрийцев. Александрийцы сначала, на всякий случай, попросили их не фотографировать (взрослые и дети живописно, прямо со своим примусом и кофеваркой, расположились на газоне перед дворцом). Потом александрийцы уговорили нас отведать настоящего, только что сваренного египетского кофе необыкновенной черноты. Потом они пожелали сфотографироваться с нами вместе на память, а когда мы уезжали, александрийцы проводили нас на своей машине до ворот.
И вот Александрия позади. Последний час гидесса немножко волновалась, она говорила, что на каирском шоссе большое движение, а шоферы будут спешить домой и это опасно… Гидесса не ошиблась. «Казаки», как говорится, с места пустили в карьер, но вдруг от какого-то придорожного строения отделилась бежевая полицейская машина и пошла на средней скорости метрах в двадцати перед нами… Не знаю, как вел себя «запорожец» на втором «кадиллаке», но нашего появление полицейской машины вывело из равновесия: он предпринял дерзкую попытку вырваться вперед на оперативный простор, но из кабинки высунулась рука и сделала весьма недвусмысленный жест, приказывающий сбавить скорость… Толстый «запорожец» прямо-таки выходил из себя, он подскакивал на упругом сидении, что-то шептал себе в пышные усы, но… чуть он увеличивал скорость — появлялась рука… Полицейские машины сменялись примерно через каждые пятьдесят километров, и у одной из них перед городом Танта лопнула шина… Как же хохотал наш «запорожец»! Вот в эти веселые минуты действительно можно было вдруг очутиться в кювете!
Дорога от Александрии до Каира, проложенная вдоль канала Махмудие, который тоже соединяет города, — отличная дорога, разделенная узким газоном на две части; травы на газоне нет, но кое-где торчат невысокие финиковые пальмы. Молодые деревца на обочинах шоссе защищены сетками от скота.
Вдоль канала — рощи финиковых пальм, на которых висят мощные кисти оранжевых и темно-красных плодов, а за пальмами — паруса и мачты фелюг. Воды не видно, и кажется, что паруса сами по себе движутся сквозь рощу, по полям… Вот вам — классический пейзаж дельты Нила, который непременно описывается каждым путешественником и давно вошел в географические хрестоматии.
Пятница — выходной, но не для феллахов. На полях — и мужчины, и женщины, здесь все равны. Пашут на буйволицах с серыми рогами и костлявыми спинами, пашут на худосочных коровах; шеи скотин — их по две за плугом — перехвачены деревянным ярмом с поперечной доской. Буйволицы и белые ослы с черными наглазниками крутят черпальные колеса — сакии, перекачивают на уже засеянные поля воду. У кого не хватило средств на сакию, тот пользуется для подъема воды шадуфом, сделанным по типу колодезного «журавля», или тамбуром, архимедовым винтом.
