Читаем Лукьяненко онлайн бесплатно

С особым волнением я решился представить читателю книгу об академике П. П. Лукьяненко. И не только потому, что мне посчастливилось хорошо знать Павла Пантелеймоновича, но и потому, что теперь, с ее выходом, как бы начинается вторая жизнь нашего замечательного земляка.

Со страниц этой книги встает живой образ человека поистине необыкновенного. Всю свою жизнь он посвятил хлебу. А ведь к хлебу у нашего народа отношение особое — уважительное, бережное, трепетное. Хлеб всегда воспринимался как святыня и ценнейшее народное достояние. Так было, так есть и всегда будет. Глубокой признательностью народа овеян труд тех, кто хлеб выращивает и выпекает. И тех, кто создает его новые сорта. С именем же П. П. Лукьяненко связана целая эпоха в истории селекции главного хлеба — пшеницы.

В деле создания новых сортов пшеницы и внедрения их в практику наша сельскохозяйственная наука за последние четверть века достигла больших высот. И это далеко не случайно. Ведь такие достижения были подготовлены всей нашей жизнью, ее укладом, требованием времени. Наша партия с первых дней Советской власти ставила и ставит перед сельским хозяйством и сельскохозяйственной наукой важнейшие задачи. На разрешение их требовались усилия не только тружеников села и ученых, но и многих других специалистов. Для существенного подъема сельскохозяйственного производства необходимо было перевооружение целого ряда промышленных предприятий по выпуску новой техники, организация выпуска удобрений. Потребовалось также создать учреждения по разработке новой технологии возделывания важнейших сельскохозяйственных культур и еще многое другое.

Партия всегда уделяла огромное внимание обеспечению страны продовольствием, ибо одной из главнейших целей КПСС было, есть и будет повышение жизненного уровня советских людей.

П. П. Лукьяненко рос вместе со временем, его достижения как селекционера, ученого с мировым именем неотделимы от свершений нашего народа.

Биография П. П. Лукьяненко примечательна. Только Советская власть дала возможность простому крестьянскому парню из кубанской станицы Ивановской получить высшее образование, заняться любимым делом и посвятить ему всю свою долгую жизнь.

Проходит время, и все четче вырисовывается перед нами фигура удивительного человека, патриота и гражданина — Павла Пантелеймоновича Лукьяненко. Его жизнь и подвиг являют пример бескорыстия, подвижничества и творческого горения. Это был не только выдающийся селекционер, не только маститый ученый, но и вечный неутомимый труженик. Он был полон замыслов, когда нежданная смерть настигла его посреди пути, на опытном поле. Но это была та смерть, о которой мудро сказал однажды знаменитый французский мыслитель Монтень: «Я хотел бы, чтобы смерть застала меня за работой в поле». Лукьяненко имел полное право давно уйти на заслуженный отдых. Но кто из знавших его мог бы представить Павла Пантелеймоновича — «мага и волшебника», «чародея и кудесника», как величали его коллеги, — в роли стороннего наблюдателя?

П. П. Лукьяненко и сегодня с нами. Он один из тех, кого смело можно назвать кормильцем человечества: ведь на полях по-прежнему колосятся его хлеба. И к его опыту и советам мы ж сейчас продолжаем вновь и вновь обращаться.

Создаются и будут выходить на ноля новые высокоурожайные сорта, выдвинутся — в том нет никакого сомнения — новые имена их создателей-селекционеров. Но благодарная память наша навсегда сохранит как обаяние личности Павла Пантелеймоновича, так и величие его подвига. Подвига человека, чье имя прочно вошло в историю отечественной науки как самое яркое в той плеяде ученых, которые совершили коренной переворот в возделывании важнейшей продовольственной культуры — пшеницы.

До выхода в свет этой книги на примере жизни академика Лукьяненко воспитывалось не одно поколение студентов нашего института. И все же, хотя о нем немало писали при жизни, не столь уж широкий круг людей был знаком с подробностями биографии знаменитого земледельца. Теперь же самая широкая аудитория сможет приобщиться к увлекательным страницам жизнеописания академика П. П. Лукьяненко. Думается, что автор этой книги, молодой краснодарский писатель Александр Федорченко, сделал большое и важное дело, воссоздав в научно-художественном жанре жизнь замечательного ученого.

В нескольких верстах от Кубани по соседству с лиманами, посреди непролазного царства камышей чутко спит станица Ивановская. Ангелинский ерик выпутался из чащи Красного леса и движет по степи медленную, словно неживую воду. Круглыми ежовыми шарами свернулись кусты тернов, что нечасто сбегаются с кволым на низких падинах дубнячком, с ватажками диких лесных яблонек-кислиц да груш.

Тонкий месяц провис над куренем как кривая турецкая сабля. Светит он на всю округу, на беленые, крытые камышом хатки, на убогие землянки и защитный земляной вал. Торчат журавли до неба, где золотистый порох звездной пыли уходит в кромешные дали и курит там Млечным Шляхом. Немалые тайны хранит темень ночная. Напригожила она уйму всякой всячины — от золотистых звездных сотов до черно-синего бархата поднебесья. Пьянит свежий дух травяного покрова — чего не учуешь тут: и сладкий чебрец, и горькая полынь, и прохладная мята. Сонмы трав разносят аромат свой по вольной степи. Печки, протопленные с вечера соломой или кизяками, источают сладковато-горький, терпкий запах, который витает вокруг жилья, конюшен, скотных базков. Тут много есть и того, чего не передать словами. Все в такой чарующей ночной прохладной тишине чудно, благоухает первозданной свежестью.

Заперты возами все выходы из станицы. На случай набега упрятали молодых девок на ночь за надежными стенами деревянной церкви. Пойди потом, поищи ветра в поле — скользнут непрошеные гости из-за Кубани — и сыщешь едва ли русских невольниц в десятых женах у отчаянного закубанца, а то и в самой Туретчине на ее горластых базарах очутится кубанский товар. И мало ли равной работки переделают рученьки белы да спинушка, попривыкши в годы неволи ко всякому?..

Разве что ручей, ледяной и быстрый, по вымытым корням чинар прожурчит матушке своей Кубани, как видел он не раз в своих водах светлолицую женщину — лила она слезы, роняла сиротские слова. Да сколько таких ручейков и целых речек сбегает в Кубань и что они успели поведать ей?

Смешалось в ней все, и мчит она, неугомонная, мутная оттого, что слились с ней судьбы и тяжкая доля не одного народа и не десятка — теперь уж и не разобрать вовсе.

Горюют много повидавшие на своем веку запорожцы, спрашивают как будто сами себя про милую Украину. Где ж она? Где привычная Сечь, где вольные обжитые места; села где с вишневыми садочками под горою, со жнецами мирными, тополем, что подобен темной свечке при белом месяце, со студеными криницами и степями — степями немеренными и вольными, как вся их казацкая жизнь?..

И зори где алые, как дорогое турецкое сукно на тех шароварах вольницы?.. Все это теперь ушло, все это было. Было и не будет больше никогда.

А этот край — что ждет их тут, бедолаг? Кажется им порой, что все народы, какие перебывали на этих местах до них, поспешили обойти все это стороной, чтоб не ободраться жестоким терном, не побить чтоб колеса возам своим, не запутаться в липких зарослях ежевики — ожины, не сидеть на гнилых лиманах, где тьмущая тьма чирков и вертких лысок, легких, как чуткие поплавки, красивых и стройных водяных курочек. Здесь у нечисти-чомги все лето, считай, со спины не слезают и взрослые птенцы, тараща направо-налево свои пугала-глаза. Комар здешний плодится такими уймами и так прожорлив, что, не упившись ночью, остается насытиться кровью на день — допивать и дожаливать. Места эти испокон веку облюбованы лихорадкой, коренной жительницей этих краев.

Здесь всякое падшее семя и всякая былка за лето прорастут так, что к осени плуг, запряженный парой быков, с большим трудом отворачивает пласт — так обильно переплестись успевают раздобревшие плети корневищ камыша, терна, ожины, шиповника — всего того, что заставляет земледельца в минуты отчаяния опустить. уки.

В первый год нового, двадцатого века числа двадцать седьмого в зеленом мае родился у станичного атамана урядника Пантелеймона Тимофеева Лукьяненко сын. Нарекли его по имени умершего несколько лет назад братика. Тринадцатая душа в семье на свет белый народилась… Поговаривали при этой вести ивановские старики: «В мае родиться — век маяться». Другие — те просто сочувственно покачивали головой, с пониманьем и обреченностью утверждали: «Тринадцать — число несчастливое, тут и гадать нечего. Хотя казак народился, не баба…»

Когда в Скорбященской деревянной церкви станицы Ивановской священник Алексей Лавров окунал Павлуню в купель, то родичи и кумовья затревожились: не зябко ли младенцу будет? Батюшка чутким ухом своим уловил невольное беспокойство их и загадочно молвил: «Вода — не беда, во благо! Вырастет — жарко будет!»

Слова отца Алексея, передаваясь из уст в уста, легким шепотком облетели церковь, дошелестели до озадаченного батьки. «Какую такую думку таит поп в словах своих?»

Орущего хлопчика бережно приняли из лона купели, стали укутывать в белую холстинку. И все, кто был там, благостно разулыбались, всматриваясь в красноватое личико новорожденного.

— Ох и добрый казак будет! — заметила свояченица, крепче сжимая руку сестре, лицо которой тихо светилось от счастья.

— Ишь ты! С голосом, с песней! Не горюй ты, Евгеньюшка! Подумаешь, в мае родился! Май — коню сена дай! — храбрился счастливый батька. — Имечко зато отхватил какое — Павлуня!

И пока несли это крохотное тельце из церкви до дому, вспоминал Пантелеймон Лукьяненко, как давали прозвище внуку свояка. Отсутствовал старый казак на то время, когда крестили внука. Вернулся и спрашивает невестку:

— Ну, как же назвали без меня?

— Та Трихван назвали. Шо за Трихван?! — и в слезы. — Папаня, подить до батюшки, може, переменит имя? Ну как я звать его буду — Трихван? — говорит, а саму слезы душат.

— Ничóго, ластонька, ничóго. Схóдю я, — сказал сердобольный свекор.

Нацедил трехлитровый черепяный горшок меда, чистое все надел, бешмет и черкеску из сундука достал. Новую нарядную кубанку-«попик» из курчавого барашка-курпея нахлобучил: не зря заказывал в городе братьям Чернецким, сгодилась. Вышел на улицу. По дороге свернул к магазину колониальных товаров. Голову сахара взял, фунт чая в жестяной размалеванной коробке. Чтоб не с пустыми руками идти.

Постучал. Вышла прислуга поповская.

— Доложите, — просит и протянул то, что в руках принес.

Через минуту-другую явился и сам отец Алексей.

— Ну, здравствуй! Что пришел?

Казак в объясненье, мол, так и так, имя неподходящее внуку дали. А тот в ответ:

— Имя, говоришь, некрасивое? Менять не буду — грех это! Да ты послушай только — Трифон. Благости сколько в нем! А значит оно — живущий в роскоши, в холе, в почете. Трифон-садовод. Был такой святой. Знатный садовод, скажу тебе. Да ты сам не садовод разве? Нет, не стану менять имя ни за что! А невестке своей так и скажи: грех великий на душу взять могла — имя менять.

Поблагодарил казак за толковое объяснение, откланялся и, пятясь, пошел с подворья ни с чем. Приходит домой и говорит:

— Не плачь ты, Федора. Мы его Тереком звать будем!

Посветлела невестка лицом. А тут кум в хату ввалился. Веселый, и крякнул громко:

— Хо-хх! Як звать, як звать? Охота вам башку ломать? Тришкó! А-уу! Ты где, Тришкó?!

Пантелеймон Лукьяненко, улыбаясь приятному такому воспоминанью, трогал жесткий ус, поглаживал мягкую бороду, пока шла родня по станичным улицам. Дома уже по-праздничному накрыли стол, чтоб достойно, как это у всех добрых людей испокон веку и заведено, в кругу братьев и сестер, родичей всех своих, кумовьев завершить крестины. На сердце отцовском стало высоко и торжественно. Было отчего! Казак народился! Еще один помощник в хозяйстве, работник на ниве кубанской хлебородной, воин и защитник отечества российского.

В тысяча девятьсот первом году вопреки всем ожиданиям март пришел на Кубань непролазной грязью. Ходить в эту пору по Ивановской мало кто осмеливался. Землю уже к началу месяца так развезло от дождей, что, едва ступив шага два-три, пеший тут же обнаруживал на своих сапогах чуть ли не по пуду грязи, вязкой и неподъемной. Мощеных улиц тогда и в помине не было. Одну лишь Екатерининскую общими силами окопали для отвода воды. Земля насквозь напиталась. Воду обнаруживали, копнув всего на два-три штыка. Говорили со страхом: поднялась она до самого среза срубов в колодцах. Все предвещало неминуемый разлив Кубани к началу лета…

Учеников в тот год с великими мученьями, кто мог, конечно, подвозили верхом на лошадях и забирали из школы, усадив впереди себя и поминутно заставляя крепче вцепляться в гриву. С большой осторожностью правил такой ездок, выбирая наугад тропку побезопасней, боясь, как бы не скатился в грязь ребенок и чтобы лошадь, не выдержав такой нагрузки, не упала бы на брюхо, придавив его вместе со школяром, плюхнувшись в липкую мартовскую грязь.

В тот год зима была на редкость теплой. Старики в один голос предсказывали необычно холодную весну. И все же вопреки всему с первых чисел марта зачастили дожди, посыпал мокрый снег, который день ото дня и час за часом делал беду все неотвратимей. Станичные и без того грязные улицы превратились в непролазное топкое болото. Уже кончились по многим дворам копны сена и даже соломы для скотины. Надо было подвезти с кошей оставшиеся припасы. Но полное бездорожье, беспутица лишили ивановцев и этой надежды.

Оставалось сидеть и ждать, ждать, как говорится, у моря погоды. Когда теперь провянет, к какому дню удастся пробраться на хутора к более удачливым, как многим казалось, и запасливым, бережливым хозяевам, чтобы разжиться по крайней мере прошлогодней соломой до первой травы?..