Читаем Луч тени онлайн бесплатно

Джузеппе Понтиджа дебютировал в прозе в 1959 году, и вначале итальянская критика хоть и хвалила первый роман нового автора, «Смерть в стенах банка»[1], не вполне поняла, как мне кажется, что этому двадцатипятилетнему человеку предстоит стать одним из лучших писателей своего поколения. Не было, к счастью, ни рекламы, ни шума. Понтиджа не торопился печататься, второй роман вышел в свет через девять лет, третий — в 1978-м, а четвертый — в 1983 году. И еще рассказы и превосходные эссе, опубликованные отдельной книжкой весной 1984 года и помогающие яснее понять поэтику Понтиджи, его вкусы, его культуру.

В общем, прошло четверть века, и за эти годы Понтиджа добился прочного признания. Он талантлив, умен и оригинален. У него хороший вкус, и он никогда не гоняется за успехом, успех заслуженно приходит к нему сам; Джузеппе Понтиджа не принадлежит ни к одному из литературных кланов, не участвует в литературно-салонных играх, связанных с борьбой за престижные премии, не изменяет основным принципам личной этики. И — а это очень важно — у него есть своя эстетическая платформа, которую мы угадываем в его прозе, и которая ясно изложена в сборнике эссе «Сад Гесперид». Говоря об эстетической платформе Понтиджи, мы должны прежде всего упомянуть о том, что он пишет в строго реалистической манере, никогда не опускаясь до пошловатого натурализма и не стремясь эпатировать своего читателя. Он верит в силу мысли, выраженной ясными и точными словами, мы вправе говорить о рационалистической традиции.

Все четыре романа и все рассказы Понтиджи написаны внешне как будто очень просто, но на самом деле за кажущейся простотой стоит продуманный и достаточно своеобразный стиль. Писатель неизменно ироничен, но никогда в его иронии нет нарочитости, интонация естественная и живая, Понтиджа доверяет читателю. Но доверие в литературе, как и в нашей личной жизни, должно быть взаимным. Писатель не сомневается в том, что читатели с интересом и пониманием отнесутся к его страницам. Однако для того, чтобы все происходило именно так, необходим интересный, увлекательный и оригинальный текст. Повторяю сказанное уже о реалистической традиции Понтиджи: доверие читателей надо заслуживать, оно хрупко и драгоценно, беда, если потеряешь.

Понтиджа, без сомнения, понимает эту несложную истину. Но возникает парадокс: этого талантливого писателя интересует тема недоверия, подозрения, интересует настолько, что он возвращается к ней снова и снова. Мне не хочется писать о книге, которую вы сейчас сами прочтете: убеждена в том, что не надо предварять текст рассказом о фабуле, о том, как построен сюжет, как вылеплены персонажи. Тем более что в романе «Луч тени» присутствует детективный элемент. Процесс чтения сам по себе привлекательнее, если вы строите гипотезы, в чем-то ошибаетесь, что-то, быть может, угадываете без «подсказки». Есть, наверное, какие-то психологические объяснения душевного состояния читателя, впервые сталкивающегося с душевным миром автора, который еще не успел стать для него своим и дорогим, как дороги нам многие классики. Так что мы не станем говорить о романе «Луч тени», который мне лично чрезвычайно нравится.

Лучше я скажу немного о другом романе Понтиджи — «Невидимый игрок», который, надеюсь, тоже со временем переведут. Хочу сделать это потому, что «Луч тени» представляется мне внутренне очень связанным с «Невидимым игроком». Там действие происходит в академической среде. Один университетский профессор тщетно старается разгадать, кто его враг, кто нанес ему коварный и тайный удар в чрезвычайно ученом споре об одном чрезвычайно специальном предмете. Среда, разумеется, очень специфическая. Предмет спора как таковой читателей заинтересовать вряд ли сможет, но дело совсем не в этом. Дело в том, как возникает, как развивается, какие гротескные формы приобретает подозрение. В сущности, профессор ведет настоящее следствие, пытаясь отыскать невидимого игрока. При этом он прибегает к приемам, которые могут показаться почти наивными, почти элементарными, а в действительности они сложны.

В романе «Луч тени», о фабуле которого, как уже заявлено, я не стану говорить, Понтиджа применяет тот же метод ретроспективного сопоставления различных, как будто бы мелких, фактов — метод дедукции. Все построено на внутренней диалектике интриги, Понтиджа все время держит читателя в напряжении и задает психологические загадки. Читатель оказывается поневоле втянутым в такую дьявольщину, что… впрочем, решено не говорить. Один итальянский критик удачно сказал, что для Понтиджи и в прозе, и в эссеистике «текст — это живой предмет, странное животное, существующее в мире». У текста свои искания, ощущения, восприимчивость, своя культура, свои права и законы.

Вы прочтете и рассказы. Это истории о «маленьком человеке» в большом мире бизнеса, психологические и бытовые зарисовки, всегда проникнутые авторской иронией. Мне лично больше всего нравится рассказ, озаглавленный «Рецензент издательства». Несколько страниц — а сказано очень многое, с подлинным знанием дела, умно, саркастично, емко. Есть писатели, которые запросто сочинили бы вместо рассказа целый роман, основываясь только на том, что написал Джузеппе Понтиджа. Мне приходилось встречаться с Понтиджей, он кажется мягким, открытым, доверчивым. Наверное, он такой и есть. Но если при всех этих человеческих качествах вы читаете текст и замечаете афористичность, четкость и остроту мысли, на редкость «экономное» использование метафор, некоторую сухость изложения, вы думаете и о том, что Понтиджа очень талантлив, и о том, что он верен рационалистической идее многих великих предшественников.

В одном из своих эссе Понтиджа выражает мысль, что если мы на самом деле хотим воздавать должное великим теням, то не следует впадать в риторику. Надо думать не о них, а о нас, о том, что они дают нам сегодня, в нашей сложной, пестрой, удивительно быстро изменяющейся действительности. Это отнюдь не отказ от традиции, а лишь стремление сохранять традицию живой и нужной людям. Джузеппе Понтиджа целомудренно избегает красивых и пышных слов, если он хочет говорить о высоких идеалах, то делает это с намеренной, вызывающей уважение сдержанностью, почти холодно. Никого эта внешняя холодность писателя не должна вводить в заблуждение: он и понимает, и чувствует, и умеет страдать. Он только боится показаться чересчур красноречивым. В этом огромное уважение к слову и к силе слова, силе, которая может вести людей и к добру, и к злу. Можно быть таким ироничным, как ироничен Понтиджа, и при этом глубоко верить в нравственные идеалы. Думаю, что роман «Луч тени» — живое подтверждение правильности такого восприятия творчества Понтиджи, его этики и эстетики.

Ц. Кин

Осторожно прикрыв за собою калитку, он направился было к бульвару, освещенному розовым закатом, как вдруг служанка позвала его к телефону. Поколебавшись немного, врач все-таки решил вернуться, но тут же раскаялся.

Едва он произнес: «Алло», как в ответ послышался взволнованный голос:

— Извини. Это Эмилио. Нужно увидеться. — Ох! — замялся врач. — Когда? — Сейчас. Дело срочное. — Но я собрался уходить. — Он поглядел на стенные часы, висевшие в прихожей. — У меня встреча, одной ногой я уже на улице. — Прошу тебя. Это не телефонный разговор. Я возьму такси и задержу тебя всего на несколько минут.

Врач посмотрел на калитку и безлюдный бульвар.

— Ладно, — пробормотал он.

Повесив трубку, он плюхнулся в кресло. Служанка молча прошла по красной дорожке, направляясь на верхний этаж. Когда она исчезла в одной из комнат, выходивших на деревянную террасу, он снова взял трубку и набрал номер.

— Это доктор Мариано, — сказал он вполголоса. — Позовите, пожалуйста, хозяйку.

Доктор Мариано вытянул шею, чтобы убедиться, что наверху все спокойно.

— Дорогая, это я, — залепетал он смущенно. — Мне очень жаль, но я немного опоздаю.

Наверху послышался скрип, заставивший его вздрогнуть.

Забившись в темноту, под лестницу, он добавил:

— Одному моему другу нужно встретиться со мной. У него что-то серьезное.

Некоторое время он молча слушал, потом сказал, приблизив трубку к самому рту:

— Да нет же, перестань! У тебя нет никаких оснований!

Где-то над головой открылась дверь.

— Сейчас не время, — продолжал он придушенным голосом. — Поговорим после!

В этот миг наверху показалась служанка и стала спускаться по лестнице.

— Хорошо, синьора, согласен, — сказал он другим тоном. — А пока продолжайте, как вам велено.

Служанка на минуту задержалась на пороге гостиной, взглянула на него исподтишка, переставила для виду безделушку на полке и толкнула дверь, которую тут же захлопнула за ней пружина.

— Да, да, я люблю тебя, — просюсюкал врач и повесил трубку.

Мариано еще сидел в прихожей, уставившись на открытую калитку, когда мимо особняка медленно проехало такси. Он увидел Эмилио, как-то странно застывшего на заднем сиденье. Вскоре такси проследовало в обратном направлении.

Через несколько минут берет Эмилио заколыхался над железной оградой. Тогда врач спустился по ступенькам и пошел ему навстречу.

— Куда тебя занесло? — спросил он, обнимая его. — Я отъехал метров на сто. — Зачем?

Не говоря ни слова, Эмилио стал подниматься по лестнице. В прихожей снял берет. Он выглядел постаревшим по сравнению с их последней встречей. Лицо у него осунулось и побледнело.

— Где бы нам поговорить? — пробормотал он.

Мариано показал на стеклянную дверь в глубине прихожей:

— У меня в кабинете.

Эмилио вошел первым и с видимым нетерпением ждал, пока Мариано последует за ним.

— Я не хотел рисковать, — сказал он, когда Мариано закрыл дверь. — Поэтому и не назвал твой адрес. — В чем дело?

Эмилио отвел глаза и помолчал. Спустя немного времени произнес:

— Мне надо попросить тебя об одном одолжении.

Глядя на него с беспокойством, Мариано опустился в кресло за столом и указал ему на диван:

— Может, присядешь?

Эмилио остался стоять, заложив руки за спину.

— Об услуге, которую только ты можешь оказать мне. Прошу тебя во имя дружбы.

У него блестели глаза. Со все возрастающим беспокойством Мариано откинулся в кресле.

— Дело вот в чем, — медленно продолжал Эмилио. — Тебе известны мои политические взгляды, хотя ты их и не разделяешь. — Да. — Я прошу тебя укрыть на несколько дней в твоем домике в Альяте одного товарища, который не в ладах с полицией. — Сделав паузу, он продолжал:- Ты над схваткой и вне подозрений. Тебя никогда не интересовала политика. — Вот именно, — сокрушенно посмотрел на него Мариано. — С какой же стати мне впутываться в нее сейчас? — Но тебе вовсе не обязательно влезать в это дело! — воскликнул Эмилио. — Достаточно, если ты позволишь мне, как раньше, воспользоваться «Коралем» для охоты. — Но тогда ты охотился. — Я и на этот раз поеду охотиться. Возьму только с собой друга, с которым ты не знаком.

И добавил, чтобы подбодрить Мариано:

— Вряд ли его станут искать там. — Откуда ты знаешь? — Это было бы глупо. Кто может тебя заподозрить? — Конечно, глупо. Так же, как мне ввязываться в это дело.

Эмилио опустил голову.

— Знаю, — сказал он. — Но ты единственный человек, к кому я могу обратиться.

Оба замолчали. Слышно было, как тревожно дышит Мариано. Эмилио поднял глаза на него:

— Могу обещать тебе только одно: никто из товарищей ничего не узнает. Твое имя не будет упомянуто.

Мариано продолжал отмалчиваться.

— Итак, — Эмилио уперся руками в стол, — могу я рассчитывать на тебя?

Мариано поежился и еще крепче вцепился в ручки кресла.

— Подожди. Дай мне хотя бы немного времени. — Нет, решать надо сейчас. — Эмилио склонился над ним. — Я жду ответа.

Мариано взглянул на него в нерешительности:

— На сколько дней? — На три или четыре. Столько потребуется, чтобы подыскать другое убежище.

Понизив голос, он продолжал:

— Ты дашь мне ключи, об остальном я позабочусь сам. Ничего с тобой не случится. Вот увидишь. — Легко тебе говорить! — Ты не подведешь меня в трудную минуту, — продолжал Эмилио. — Это на тебя не похоже.

Мариано огорченно разглядывал анатомическую таблицу, висевшую на стене напротив.

— Ты согласен, правда? — Это ты так считаешь. — Да, потому что знаю тебя.

В саду послышались шаги по гальке.

— Стало быть, ты не возражаешь.

Мариано, не говоря ни слова, развел руками. Эмилио посмотрел на него долгим взглядом, затем пробормотал:

— Я знал, что ты мне поможешь.

Немного погодя он сказал взволнованным голосом:

— Я тебе очень признателен. — Но где гарантия, что дело ограничится тремя-четырьмя днями? — Он не может долго находиться в одном месте. Он бежал из тюрьмы. — Бежал? — Мариано ухватился за край стола. — А ты говорил, не в ладах с полицией. — Потому и не в ладах, что бежал. Во всяком случае, ни в чем серьезном он не замешан. Тут только политика. Будь спокоен. — Но это меняет дело! — Нет, ничего не меняет. Поверь мне, риск один и тот же. Но повторяю: ты ничем не рискуешь. — Бежал! — сокрушенно повторил Мариано. — Да, но этого человека ты даже не увидишь. Через несколько дней ты совсем забудешь об этой истории. — До чего глупо! — пробормотал Мариано, словно обращаясь к самому себе. — Не беспокойся. — Эмилио сел на диван. — Поверь мне, тебе нечего опасаться.

Мариано продолжал качать головой с отсутствующим видом.

В этот момент в прихожей зазвонил телефон, и ступеньки деревянной лестницы заскрипели под быстрыми шагами. Послышался голос служанки:

— Нет, хозяйка вышла. Хорошо, я передам. — Ну, — сказал Эмилио, — дашь мне ключи? — Когда они тебе понадобятся? — Сейчас. Иначе бы я не торопился. — Ммм… — простонал Мариано, не двигаясь с места.

Эмилио уперся руками в колени.

— Послушай, — начал он. — Ты, надеюсь, не передумал? — Я этого не сказал. — Ты не можешь отказаться. Ты же дал слово.

Полузакрыв глаза, Мариано открыл ящик стола. Не глядя, на ощупь, отыскал надетые на кольцо ключи. Эмилио встал. Отдавая ключи, Мариано снова заколебался.

— Умоляю тебя! — взволнованно проговорил он. Глаза его увлажнились. — Тебе нечего бояться, — ответил Эмилио, положив ему руку на плечо.

Ее дом, куда Мариано добрался пешком минут через двадцать, утопал среди пиний в парке на искусственном холме. Спроектированный архитектором, увлекавшимся историей зодчества, дом поражал смесью всевозможных стилей: греко-римская колоннада в нижнем этаже сменялась готическими арками окон на втором, верх завершался крышей в виде пагоды и навесной галереей справа. Под водостоком виднелся циферблат миниатюрных солнечных часов, на который из-за пиний никогда не падало солнце.